Гореслава лежала на диване в магазине Всеволода. Оказывается, у него была небольшая полутёмная каморка, где можно спрятаться от всех, отведать яств и выпить хмельного, ключевой воды или плодового сока. Сейчас и то, и другое стояло на небольшом дубовом столике рядом с ложем. Лесная дева подложила под голову небольшую подушку, а ноги свесила с подлокотника. В руках у неё был пульт от большого телевизора, и пальцы щёлкали одну и ту же кнопку, заставляя картинку меняться.

Щёлк. Важный мужчина вещал отрывистыми фразами о том, как хочет управлять страной. Ей это было неинтересно. Люди мелькали перед её взором, словно листья, падающие с дерева. Раз, и промелькнул, упав к остальным таким же, а потом стал единым с бурой подстилкой, в которой копошились насекомые и по которой бегали звери. За эти десятки тысяч лет не то, что люди, целые народы родились и умерли. Князья, воины, крестьяне. Все они теперь в земле. Одним правителем больше, одним меньше.

Щёлк. Старый сухопарый дед забавным говором рассказывал о неведомом зверьке из дальних стран. Гореслава улыбнулась. Старик любил всякую животину, но он не понимал саму суть леса. Леса всемогущего. Леса в единый миг и щедрого, и беспощадного. Не того, где живут пригородные лесные духи и божки, привыкшие к смертным, и зачастую когда-то сами бывшие людьми. Нет, того леса, который рос задолго до рождения первого двуногого. Леса, помнящего бесчисленных тварей, рядом с которыми даже демоны — жалкие и юродивые. Но лес с ленивым безразличием позволил смертным копошиться под своим пологом, а неблагодарные людишки возомнили себя владыками всего на свете, взявшись его грабить без меры. Но пока сам лес не встрепенётся, не напомнит о своей силе, смертных не остановить. Однако, он живёт прошлым, не видя грядущей гибели. И рано или поздно умрёт, а вместе с ним и все те его обитатели, что не смогут научиться жить заодно с людьми.

Гореслава вздохнула. Она в полной мере ощутила надвигающуюся смерть. И единственным верным решением было вывести Ярополка к людям, а потом зацепиться за него самой. Стать такой же, как эти смертные.

Щёлк. На экране возникли яркие рисованные человечки, заставив лесную деву улыбнуться. Точно такое же она видела в мертвецкой, когда крала тело. Тогда на столе у служителя, который уснул в кресле, был махонький экранчик, и на нём добрая и наивная девушка бежала вслед за воином и кричала: «Братик! Братик!»

Люди сложные, куда сложнее зверей. А картинки просты. На картинках лишь самые яркие грани человеческого естества.

— Братик, — прошептала Гореслава вслед за картинкой.

В это время рисованный воин хмуро поглядел на свою рисованную спутницу, мол, что тебе? Та состроила в ответ смущённую детскую мордаху, пробормотав: «Братик, можно я с тобой?», и лесная дева тоже надула губы и поглядела на стакан воды исподлобья.

Да. Пока нет привычки жить, как смертные, нужно быть проще. Даже казаться немного глупой, и ни в коем разе не давать волю той, что смотрит на мир глазами чужого тела. Той, что играючи вырвет хребет, поживится сердцем или костным мозгом. А может, и отпустит, если на то воля будет. Ведь не зря её второе имя — Хозяйка Лютолесья.

— Эх, братик, — со вздохом произнесла Гореслава, — куда же мы друг без друга. Даже если будет новая волна пробуждений, и весь мир умоется кровью в смертном бое за жирный пирог с названием «человечество». Обратного пути уже нет.

* * *

Мурка увязалась за мной. Но, по правде говоря, я был не против. Вдвоём всё одно веселее, чем одному. Девчурка, одетая в зелёную майку, шлёпала босыми ногами по асфальту следом за мной. Она с любопытством таращилась по сторонам, а люди, в свою очередь, поглядывали на меня, порой улыбаясь чему-то. И хотя народ насмотрелся всякого, каждое появление потустороннего притягивало их взор. И рыжая девочка с острыми рысьими ушками на макушке не была исключением.

Сейчас я нёс небольшой пучок ярких цветов, купленных у торговки в крытом ларьке на остановке. Ныне пучок букетом зовётся. Я не стал лукавить и прямо сказал, что это больной девице. Торговка тогда заулыбалась и подобрала три алые розы. Вот и шёл я с ними в руках по улице.

— Что ты хочешь? — спросил я, протянув руку, и Мурка сразу схватилась за неё.

— Мяса! — тут же отозвалась она.

— Сходим кое-куда, и будет тебе мясо, — ухмыльнулся я.

— Много?

— Да.

Мурка сверкнула клыкастой улыбкой и начала идти вприпрыжку. Босые ноги шлёпали по асфальту, ловко избегая редкого мусора, попадающегося по пути.

— Мясо-пузясо, мясо-попасо, — бормотала она какую-то нескладушку под нос. — А можно молока?

Я пожал плечами.

— Можно.

— Молоко-далеко, мяса-в-пузязе, — продолжила нескладушку девочка-оборотень, а потом дёрнула меня за руку. — Смотри.

— Глазастая, — отшутился я, когда повернул голову.

Рядом с входом в метро стояла пятёрка существ. Не люди, а что-то похожее на сказочных животных, вставших на задние лапы. И вот эти были как косули. Лица почти человеческие, но слегка вытянутые вперёд. Глаза как у коз. Носы плоские с чёрными кончиками. Уши телячьи. Рогов нет. Вместо волос — рыжий в белую крапинку мех. Ноги звериные, с копытами, а вот руки человеческие, разве что ногти коричневые. На каждой был сарафан из грубого некрашеного льна.

— Ягоды! Грибы! Орехи! — забавно тянула одна такая косуля, держа в руках корзинку, сплетённую из веточек.

Проходящий мимо люд останавливался и щёлкал этих созданий на смартфон. Иные что и покупали. Но забавным было то, что за тысячу лет обитания в лесу никогда не видел таких. Вот точно бы запомнил, даже сквозь сон, но нет, не видел.

При нашем приближении создания заозирались по сторонам и испуганно прижали уши. Чуют в нас хищников.

Я же подошёл, с улыбкой оглядел их, а потом строго спросил.

— Вы кто такие?

— Меме́ни, — часто задышав, ответила та, что с корзинкой.

— Откуда будете?

— Из лесу.

— Ложь, — прорычал я. — Не знаю я никаких меме́ней!

— Велесом клянёмся, — вжала в плечи косуля.

Она в ужасе остолбенела, и лишь грудь ходуном ходила, словно существо вот-вот бросится прочь. Я отступил на шаг, поглядел на Мурку, а потом достал свой смартфон и запечатлел создание, дабы потом о нём у кого поспрашивать.

Подумалось, что дурная привычка таскать с собой волшебное зеркальце быстро прилипает. Раньше без этой гадости жил и не тужил, а сейчас даже не представляю, как без этой гадости жить можно.

— Пойдём, — взял я за руку Мурку и потянул мимо входа в метро.

Можно и под землёй прокатиться, да не люблю это. Не привык.

По пути я разок оглянулся на странных созданий. Вреда они не приносят, и потому на них не стоит вести охоту. Но стоило сделать несколько десятков шагов, как зазвонил телефон.

— Да, — спросил я, приложив его к уху.

Помню, по первости долго не мог привыкнуть и держал на вытянутой руке, а там орали: «Ало! Ало!»

— Ярополк, — раздался голос Всеволода, — тут заказик небольшой. Он по пути. Возьми.

— Откуда ведаешь, что по пути?

— Ну, ты же к Маше?

— Кто сказал? — нахмурился я, поглядев на Мурку, но та шла, глядя на чудных косуль, и казалось, шею вывернет.

— Сам догадался. Я твою карточку на свой номер завязал. Получил смс о цветочном ларьке. Вот и подумай сам, куда ты мог пойти с цветами. Не на свидание же.

— А чё бы и не пойти? — огрызнулся я. — Что ты решаешь за меня? Может, я на свидание и пошёл.

— Да хоть сто раз. Всё равно по пути. Там ведь где-то на пять минут.

Голос Всеволода был холодный и ровный, и слушать было неуютно, равно как льдинку за шиворот уронить. А ещё я понял, что он и не собирался прощения просить.

— Мне не до тебя, — буркнул я, собираясь выключить смартфон, но Всеволод опередил.

— Соснов очень просил. Срочно нужно. Я сам не знаю, но нужно.

— Ладно, — буркнул и посмотрел на цветы.

Смартфон погас, а затем снова вспыхнул, указывая на место неподалёку. А потом я достал из кармана висюльки, купленные ещё в прежней жизни. А чем судьба не шутит, может, в самом деле потом свататься буду. Висюльки лежали на ладони, совсем не похожие на те золотые и серебряные украшения, виденные под стеклом в лавках. Там всё блестело, а эти словно царапанное железо старого клинка в сравнении с зеркалом. Но они мои. Я ещё тогда не был чудовищем, и оттого вдвойне теплее и в то же время горше на них смотреть.

— Что это? — тут же подскочила Мурка, попытавшись схватить висюльки.

— Не тронь, — нарочито строго ответил я и сжал кулак.

— Ну, покажи-и-и, — протянула девочка, встав на цыпочки, и я разжал пальцы. — Красиво. Что это?

— Память, — ответил я с лёгкой улыбкой.

— Ух ты, так вот как она выглядит. А как она в голове помещается?

Я расхохотался. Да так, что на меня обернулись прохожие.

— А ещё говорят, в счётных ящиках память есть, — продолжила девочка-оборотень свою бесхитростную речь. — Там такая же?

— Не знаю, наверное, — ответил я и убрал висюльки обратно в карман.

А потом пошёл в нужном направлении. Я уже приноровился по карте место искать. По солнцу посмотришь, где юг, потом идёшь туда. На карте ведь север всегда сверху, а юг снизу. Всё проще пареной репы.

То, что есть для нас работа, стало ясно сразу. Вокруг небольшой площадки толпился народ. Там же были и полицейские, несколько рядовых и один повыше чином. Он снял свою диковинную шапку с блескучим козырьком, сиречь фуражку. На плечах плашки, сиречь погоны, с красными полосами и золотистыми звёздами. Я уже выучил, что со звёздами не простые стражники, а сродни сотникам или даже помощнику головы полицейского приказа. Он не суетился, а просто озадаченно чесал затылок. Само место располагалось между двумя новенькими многоэтажками, на которых ещё даже не имелось щербин и грязи.

— Охотники! — закричал я, задрав над головой жетон.

Толпа сразу загоношилась и начла расступаться, дав рассмотреть прозрачную фигуру. Призрак стоял посередине двора и отрешённо глядел под ноги. Обычный парень, одетый в зелёную одёжу и сапоги, держался рукой за переброшенный через плечо ремень, на котором, словно котомка, висел автомат.

Люди не боялись призрака, лишь тоскливо глядели.

— Это ж сколько лет он домой шёл? — раздавались тихие вопросы из толпы одних.

— Поди, с Афгана вернулся, — говорили вторые.

— Да уж, ни дома, ни родных уже нет, — сетовали третьи.

Так и стоял этот призрак-сирота, не слыша и не замечая обступивший его люд. Не знаю, с какой войны или сечи он вернулся, да только зря.

— Эй, охотник, — услышал я тихий голос, принадлежавший позвавшему меня старшему полицейскому. — Что делать думаешь?

Я пожал плечами. Можно, как в том магазине с анчутками, вынуть волшебную палочку, прокричать заветное «экс тенебрис!», а потом прикончить раз и навсегда. Серебряный нож развеет призрачную плоть, отправив воина в небытие. Но я не хотел.

— Есть задумка, — пробурчал, отдал букет Мурке и достал один из своих метательных ножей.

Полицейский вздохнул. А когда я опустился на колени перед свежезасеянным зелёным газоном и начал рыть ножом землю, тихо выругался.

— Это что за колдовство?

— Это не чары. Это древнее знание, — ответил я, откидывая второй рукой чёрные комья.

Пальцы сразу испачкались, но это не страшно. Земля не дерьмо. Земля всегда чиста и священна.

— Ты бы пояснил, — продолжил полицейский, а я молча порезал ладонь и испачкал лезвие кровью. — Да японский городовой! — витиевато выругался стражницкий чин, — я же должен знать, что ты делаешь!

— Если умер кто-то на чужбине, — начал сказывать я. — Если нет возможности его похоронить по обычаю, то богам преподносятся закладные дары. Мне отец рассказывал о таком. Вот сейчас так и делаю. Если получится, то похороню вместо воина нож. Был бы меч лишний, похоронил бы меч. И тогда был бы здесь меч-кладенец, в могилу покла́денный. Не слыхал такого?

Полицейский вздохнул, а я положил нож в ямку и засыпал землёй. Сверху кучками травы прикрыл. Помню, когда ходил до Царьграда, свершал такое деяние, дабы пропавших без вести в дороге почтить, но рассказывать об этом нынешним людям не стоит. Некоторое время ничего не происходило. Толпа тихо перешёптывалась, глядя на меня, а потом кто-то повысил голос.

— Люди, пропал. Призрак пропал.

Я улыбнулся и встал. Скольких воинов за тысячу лет убил, а вот хоронил в первый раз. И оттого на душе стало как в раннюю вешнюю пору. Вроде и холодно, и снег, и лёд, да только птицы громко щебечут, прыгая с ветки на ветку да солнце заставляет капли талой воды падать на осевшие сугробы. Так же и мои мысли внутри.

Полицейский опустил взор на место, где я нож зарыл, и вздохнул.

— Всё, парни! — закричал он, взмахнув рукой, — сворачиваемся!

А после торопливо пошёл к машине.

Я тоже собрался забрать букет у Мурки, которая уже оторвала от него несколько лепестков и просто-напросто съела, как обычная кошка рассаду из кадки. Хотел было наругать, но девчурка вдруг дёрнула ухом и резко повернула голову, а потом громко закричала, показав пальцем.

— Сзади!

Я на мгновение замер, а потом обернулся. К нам бежала одетая в пятнистую охотничью одёжу высокая женщина с широкими, отнюдь не женскими плечами и грубым, иссечённым шрамами лицом.

— Стой! — закричал один из стражников, вскидывая автомат. — Стой, стрелять буду!

Вслед за ним закричал другой.

— Тащ полковник! Там!

Я быстро глянул на полицейских, которые щёлкали своим оружием, но оно не стреляло. Точь-в-точь как у Соколины в подземелье. А женщина врезалась в толпу и начала раскидывать в разные стороны людей, как разъярённый бык, но бежала при этом к тому полицейскому начальнику, словно он был её целью.

— Сука, — проронил я и бросился наперерез, понимая, что не успею.

Стражники встали на пути этой женщины, готовясь биться автоматами, как обычными палицами, но всё это оказалось тщетным. В руке бегущей сверкнула сталь, и вскоре на асфальт и газон плеснуло кровью. Раздались крики, и толпа бросилась врассыпную, обезумев от вида смерти.

— Стой! — закричал я, выхватывая кастет.

А убийца, не обратив внимания, несколько раз быстро взмахнула большим ножом, отчего один из стражей рухнул под ноги, а его голова теперь держалась только на небольших лоскутах мяса. Алая кровь толчками вырвалась из разрезанной шеи дёргающегося в агонии тела. Мгновение спустя ещё один страж громко и протяжно заорал, держась за отхваченную в локте руку.

Я на бегу стукнул кастетом в разрезанную ладонь, а потом ударил. Убийца успела повернуться ко мне, но не ожидала колдовского оружия. Она закрылась перед собой скрещёнными руками, а письмена на моём оружии вспыхнули и пошли молниями. Женщину откинуло прямо к машине, в которой успел спрятаться полицейский начальник, но при этом сумела остаться на ногах. Сила удара была такова, что машину сдвинуло на целый локоть вбок, а дверь вмялась вовнутрь. Брызнули осколки стекла.

У обычного человека дыхание бы пропало от такого, а ей хоть бы что.

— Сдавайся! — закричал я, но женщина равнодушно смерила меня взглядом, быстро перебросила клинок из правой руки в левую и вцепилась пальцами в дверцу машины.

С противным скрежетом железо смялось, и дверца превратилась в подобие щита, за которым не так-то легко теперь достать эту тварь. А в том, что это не человек, я уже не сомневался. Наверное, оборотень, как и я, только не знаю, что за чудовище стало её сутью. Одно знаю, ни у зверя лесного, ни у птицы хищной нет таких холодных глаз. Даже у змей взор мягче.

Женщина сделала шаг вбок и, не глядя, ударила ножом наотмашь. Нет, не меня. Выбив железную палку меж дверями, сиречь стойку, она достала клинком того полицейского, что тщетно и с отборной бранью старался завести машину. Мужчина попытался закрыться рукой, но не смог, и срезало половину головы, обнажив черепное нутро. Один глаз повис на жилке, как мышь на хвосте, а второй, разрубленный, вытек. Разумеется, после такого не живут, и потому тело несколько раз дёрнулось и безвольно осело в кресле, заливая кровью золотые звезды. Срубленные под корень пальцы упали под ноги.

Откуда-то издали послышались громкие вопли сирены, словно стая волков голосила в зиму. И они быстро приближались.

— Сука! — закричал я и снова ударил кастетом, надеясь, что волшебная сила не развеялась. И снова смялось железо двери-щита, а машину, к которой прижималась спиной убийца, сдвинуло на добрые полсажени. Грохот больно ударил по ушам. — Сдохни! — закричал я, замахнувшись сызнова.

А тварь метнула в меня щит и одновременно с этим бросилась в сторону. Я отбил железяку и дёрнулся, чтоб помчаться следом. Но женщина застыла неподалёку, подхватив с земли какую-то девицу, которую до этого сбила. Она прижала её к себе рукой, словно котёнка поперёк тела, и ноги девицы не доставали до земли. Оставшиеся в живых полицейские перетягивали руку своего раненого товарища, который орал не тише сирен, и ничем помочь мне не могли. Да и не получилось бы у них ничего, только трупов бы прибавилось.

— Больно! Больно! — кричала пленная со слезами на глазах. — Помогите!

— Отпусти её! — приказал я, сделав шаг вперёд, и чувствуя, как начало ломить челюсть и хребет, предвещая обращение, сиречь трансформацию.

Но как раз это сейчас и нельзя допустить, мало ли, вдруг в помутнении разума убью девушку. Я сделал один глубокий вздох, потом второй и третий. Боль притихла, но не угасла насовсем, а потом мимо меня со знакомым свистом пронеслась гайка.

Тварь дёрнула головой, уворачиваясь от выпущенного Муркой снаряда, а потом хрипло заговорила. Лишь с большим трудом в этом голосе можно было узнать женщину.

— Будешь ты преследовал, я буду убила много человечков на свои пути, — странным говором глаголила убийца.

А когда снова свистнула гайка, вскинула руку, не выпуская ножа, поймала снаряд для пращи и швырнула обратно. Я бы так не смог.

Позади раздался протяжный крик боли. Я быстро обернулся и увидел, что Мурка держится за бедро, на котором вырван изрядный клок кожи, и текла тёмная, почти свекольного цвета, кровь, непохожая на ту яркую, что бьёт ключом из горла у полицейского. А россказни о том, что перевёртыши не чуют ран — брехня полная. Да к тому же моя названая сестрёнка ещё совсем юная и терпеть боль не умеет.

— Отпусти её, — процедил я, стискивая пальцами кастет, а по другой руке от локтя к запястью пробежала тонкая рыжая молния, оставив на кончиках пальцев сияние, как будто под кожу угли спрятали.

— Ха! — выдавила из себя смешок убийца, словно каркнула, и перехватила девицу покрепче, отчего та начала судорожно глотать воздух и безуспешно вырываться, стиснутая и неспособная оттого сделать вдох. А убийца легонько ткнула жертве в бок нож. — Люди жалеть друг друга. Это делает вас слабыми. Я знаю.

Нож резко вошёл на полпальца под рёбра, туда, где печень. Девица выгнулась дугой и задёргала ногами, а потом обмякла, провалившись в беспамятство. Такая рана убивает не мгновенно, но человек быстро истекает кровью и угасает, как огарок свечи.

— Будешь придавил рану ладонью, — хрипло продолжила женщина-убийца своим необычным говором, — Будешь дождался помощи. Будешь гнался, она будет умерла без выбора.

Она вынула клинок и разжала хватку, позволив девице безвольно упасть на асфальт, как тряпичной кукле. Убийца даже не поменялась в лице, словно была восковой куклой, а не живым существом. Даже глаза не моргали. Женщина развернулась спиной и лёгкой трусцой побежала прочь, очень хотелось всадить ей стрелу в спину, и будь у меня с собой лук, я так и сделал бы. А от ножей проку не будет. Эдакую тварь метунцами не проймёшь.

Если бы да кабы.

Я поочерёдно поглядел на Мурку, которая хныкала и держалась за окровавленную ногу, на лежащую без сознания незнакомку, на полицейских, которые возились с орущим товарищем. А вой сирен хоть и приближался, но был далёк, и нужно срочно что-то делать.

— Сука, — выругался я, со всей злости пнув ногой валяющуюся рядом дверь от машины полицейского головы. Головы без головы. — Не успеют. Не успеют, сукины дети. А-а-а, к чертям всё это, должна же быть польза от моих проклятий! Думай, Ярополк! Думай! — закричал я, а потом достал один из метательных ножей. — Была не была.

Я взмахнул рукой, и остриё вонзилось мне в бедро. Ещё раз. И ещё.

Зубы заломило. Кости заныли. Мышцы налились звериной мощью, а мир потерял в красках, но стал ярче, как виденный мной чёрно-белый телевизор.

— Ну, же! Должен справиться!

Штанина пропиталась кровью, а кожу вдоль спины обожгло, словно кипятком.

— Давай-давай-давай, — зашептал я, а потом шагнул полицейским, выбрав того, что полегче.

Шаг, два, три.

Я схватил его за шкирку, да так, что ноги оторвались от земли.

— На мне поедешь! — зарычал я изменяющимся голосом, и в округлившихся глазах стража мелькнул страх.

Он лишь мелко кивнул, а я наклонился и коснулся руками асфальта, чувствуя, как тело начинает расти, а одежда лопаться по швам. Ногти на руках вытянулись в длинные когти. Кожа покрылась густым золотистым мехом.

Я зверь. Я уже зверь.

— Хватит! — закричал я, едва узнавая человеческую речь сквозь медвежий рёв.

Теперь главное — не потерять рассудок.

— Грузи! На спину! Раненых! — отрывисто и насколько можно правильно произнёс я, а когда полицейский растерянно кивнул, зарычал: — Живей!

— Да чё ты тупишь, твою мать? — раздался вопль одного из стражей, он вскочил на ноги и оттолкнул потеряшку, а потом бросился к девице, бросая слова на ходу. — Ты что, мать твою, оборотня не видел, што ли? Грузите Лёху, я эту кину.

Я вздохнул и поглядел на Мурку, а потом кивнул головой, приглашая на спину. Сестрёнка встала и, растирая слёзы, похромала ко мне.

Бледному стражу, лишившемуся руки, помогли сесть на меня, а сзади обхватила его руками Мурка, одновременно с тем прижимаясь, чтоб не свалиться. Благо и шерсть моя сейчас была густой, и вцепиться тоже можно.

Страж, который толковый, поднял на руки безвольную девушку и положил поперёк моей холки.

— Свалится, — деловито произнёс он и провёл рукой по носу, а потом достал из кармана небольшую упаковку, пояснив, — это колдовской пластырь от берегинь. Немного задержит кровопотерю.

Страж достал оттуда тонкие лоскуты и прилепил один на руку товарища, где уже красовались два таких же, а потом задрал одёжу девицы и приклеил второй на кровоточащую рану. Я думал, не прилипнет, но нет, пластырь вспыхнул изумрудным светом и остался на коже поверх раны.

— А мне? — прохныкала Мурка, и страж быстро налепил последний к бедру рысявки.

— Знаешь, куда ехать?

— Да! — прорычал я.

— Успеешь?

— Да!

— Ну, с богом. Лёха, держи девку.

— Антон, — процедил раненый. — Больно. Не смогу.

— Постарайся. Ты же мужик, — ответил он, но потом быстро сорвал с себя широкий ремень, просунув его под женским тельцем, и провёл под таким же ремнём на Лёхе.

Я нетерпеливо глянул на всё это, а потом развернулся и помчался. Обратную дорогу я знал. Знал звериным чутьём, недоступным человеку, как голуби знают путь в гнездо.

— Быстрей, быстрей, быстрей, — рычал под нос, чувствуя, как потихоньку гаснут крупицы человеческого сознания.

Но зверь всё бежал и бежал, не делая попыток скинуть, а уж тем более, разорвать седоков. Перед помутневшим взором промелькнули машины, дорога, дома, светофоры и испуганные люди.

Я лишь ревел, требуя, чтоб ушли с пути.

«Быстрее. Быстрее. Быстрее!» — хотел кричать, но из пасти вырывался лишь дикий рёв. В голове засела, как зарубка на плашке, мысль, что нужно успеть. Что слишком многие умирают вокруг меня, и хоть кого-то нужно спасти.

Снова машины, люди, дорога и дома. Всё это слилось в единую серую муть, которую я ещё мог видеть, как человек, уступая место звериной сути.

«Не подведи» — прошептал я, окончательно проваливаясь в ничто…

* * *

— Что значит, начальник отдела полиции убит? — переспросил Соснов, сидя за столом, на котором была разложена карта города. — Ты знаешь, что даже нечисть просто так не будет убивать таких должностных лиц? А тут натуральное покушение.

— Понимаю.

— Чёрт. Это уже какой-то колдовской криминал пошёл. Убийства вампиров, полицейских, тех бандитов на стройке. Всё это как-то связано. Словно этот тёмный властелин готовит себе площадку для действий. Значит, так, поищи, может, кто из чёрных магов на свободу вышел и мстит. Без человеческого фактора здесь точно не обошлось.

— Хорошо, Егор Олегович, — ответил Данила. — И второе. Докладывают, были странности с оружием.

— Подробнее, — нахмурился ещё сильнее, Соснов…