Спустя месяц после решения бросить принимать антидепрессанты без консультации с врачом я снова вернулась в клинику за лекарствами. В последнее время я думала, что мне понемногу становится лучше, но состояние резко ухудшилось. По вечерам у меня внезапно пересыхало в горле и учащался пульс. Усталость никак не проходила, и снова стало трудно засыпать.

Друзья говорили, что единственный способ отомстить бывшему мужу — просто счастливо жить дальше и не оглядываться назад. И я старалась. Старалась не оглядываться назад, не обращать внимания, не чувствовать ярости и грусти, забыть, сосредоточиться на настоящем, быть в порядке. И какое-то время мне казалось, что у меня получается. Поэтому я сначала снизила дозу антидепрессантов, а затем и вовсе перестала их принимать. Хотела показать всем, что мне действительно стало лучше.

Раньше я верила, что время лечит. Или просто хотела верить, что весной буду чувствовать себя лучше, чем зимой, а летом лучше, чем весной. Но меня одолела тревога. Я беспокоилась, потому что мое состояние не улучшалось так быстро, как я ожидала. Я была одержима мыслями о том, что должна стать лучше, чем была до развода, должна стать счастливее. Тем временем заботливые голоса, утверждавшие, что я должна жить счастливо, чтобы отомстить ему, должна радоваться хотя бы и напоказ, превращались из ласково похлопывающей по спине ладони в кнут, которым меня безжалостно хлестали по спине.

В болоте боли время не было линейным. Я постоянно оступалась, делала шаг назад и проваливалась в знакомую дыру. Мной владел смешанный с тревогой страх, что мне уже никогда не выбраться из этого состояния. Почему я не могу стать такой сильной, как мне хотелось? Я ведь стараюсь изо всех сил, так почему лучше не становится? Однажды ночью, в очередной раз не в силах уснуть, вся в слезах от накативших мыслей, я решила посмотреть в лицо своей слабости.

Я всегда считала, что терпеливость — это мое преимущество. Ведь благодаря терпению мне удалось достичь большего, чем позволяли мои способности. Почему я так старалась терпеть, даже когда чувствовала, что это ломает меня? Может, чтобы доказать, что я существую? Когда это началось? С каких пор моя жизнь стала рутиной, где нет места наслаждению, бесконечным спискам дел, которые нужно выполнить? В какой момент жизнь превратилась в игру на выживание, где нужно решать сложные и скучные задачи, наваленные горой до самого потолка, делать работу над ошибками, сдавать экзамены и получать баллы, чтобы перейти на следующий уровень? Я не умела жить, не доказывая право на свое существование, думала, что без своих достижений не значу ничего. Это вгоняло меня в отчаяние и заставляло выкладываться на всю катушку, почти за пределами возможного. Людям, чья жизнь имеет смысл и ценность просто благодаря самому факту их существования, нет необходимости что-то доказывать. Но это с самого начала было не про меня…

Наша научная группа занималась сбором данных об астероидах в Солнечной системе. Всего нас было трое, включая меня, начальница отдела была старше меня на десять лет и когда-то училась в том же университете, что и я, у моего научного руководителя. Поэтому она приблизительно знала, что со мной произошло и почему я развелась, но в моем присутствии старалась не подавать вида.

В первый день сезона дождей мы вдвоем задержались допоздна, и мне пришлось подвезти ее до дома, потому что ее старый автомобиль утром сломался посреди дороги и его отбуксировали в ремонт. Я села на водительское место, стараясь не показывать усталости. Несколько минут мы провели в молчании. В тишине я чувствовала, что она мысленно подбирает слова.

— Как тебе у нас работается?

— Никаких сложностей, все так хорошо ко мне относятся.

Снова повисла тишина.

— Сколько тебе было, когда ты поступила в магистратуру?

— Двадцать два. У меня день рождения в начале года.

— Я отлично помню тебя в том возрасте, а уже десять лет прошло. На встрече подопечных у нашего научного руководителя ты рассказывала, почему выбрала эту специальность, и твои глаза горели энтузиазмом. Я тогда страшно уставала от всего. Мне было столько же, сколько тебе сейчас. В то время мне все казалось скучным и бессмысленным, поэтому в памяти отложилось, как юная студентка воодушевленно рассказывала, почему решила учиться дальше.

— Это я? Так рассказывала?

— Да, Чиён, именно вы.

Разговор снова прервался. Слушая, как капли дождя барабанят по крыше машины, я вдруг захотела сказать вслух: «Вы ведь другое имели в виду? Вам жаль, что девушка, которая раньше была такой веселой и полной надежд, теперь еле справляется со своей работой и живет скучной и бессмысленной жизнью?»

— Мне запомнились ваши слова в тот вечер. Вы сказали, что для вас это занятие как глоток свежего воздуха. Что, изучая астрономию, вы ощущаете свободу и спокойствие.

Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что я чувствовала тогда. Сам факт того, что за пределами Земли существует бесконечный мир, который человеку не дано объять, примирял меня с осознанием собственной ограниченности. По сравнению со Вселенной я была всего лишь каплей росы на траве или крошечным насекомым, чья жизнь мимолетна, как одно мгновение. Я помню, что при мысли об этом груз моего существования, всегда давивший на мои плечи, словно становился легче. Я знала, что звезды на ночном небе, связанные в узоры созвездий, на самом деле совершенно одиноки, а сгустившиеся в одну точку объекты в расширяющейся Вселенной стремительно удаляются друг от друга, и этот факт словно объяснял ту печаль, которую я носила в себе с самого детства. Однако моя бесхитростная любовь к космосу поблекла после поступления в аспирантуру, и на ее место пришли желания земных масштабов. То, что казалось мне глотком воздуха в схватке за существование, стало просто моей работой, и на осознание того, что мои возможности ограничены, не ушло много времени.

— Почему вы выбрали астрономию?

— В детстве посмотрела в кинотеатре «Инопланетянина».

Я растерялась, не зная, как ответить на неловкую шутку, но начальница продолжила:

— Главный герой E. T. ведь добрый малый. Он лечит людей своим светящимся пальцем, становится для них другом. Мы с мамой пошли в кинотеатр на этот фильм, и вот в одной из сцен E. T. посмотрел прямо на меня. Не в камеру, не на всех зрителей, а именно на меня, сидящую в первом ряду. Как будто бы знал, что это я там сижу. Я до сих пор помню этот момент. Я так рыдала, когда в финале он отправился на свою планету, что маме было стыдно за меня. С тех пор у меня появилась привычка смотреть на небо по ночам. В детстве у меня не было друзей. Но, глядя в небо, я думала, что где-то там живет мой друг.

Высадив начальницу, по пути домой я представила себе ее в детстве. Девочка, смотрящая в ночное небо. Всегда безукоризненно вежливая, правильно подбирающая слова, никогда не нарушающая личные границы, сегодня она показала мне свою слабость. Меня немного удивило, что это принесло мне утешение. Уже улегшись в постель, я подумала, что, возможно, таким способом она и вправду пыталась утешить меня.

Мама присылала мне фотографии из путешествия с тетей Мёнхи по Мексике. На снимках она дегустировала текилу на кактусовой ферме, загорала на пляже, играла в мяч на широком поле и наслаждалась разными блюдами. На ее коже лежал красивый загар, а на лице не было ни капли макияжа. И это у моей мамы, которая считала, что женщинам в возрасте непозволительно ходить без макияжа, и тщательно красилась даже для похода в ближайший супермаркет. Я отправляла ей в ответ веселые и непринужденные сообщения. Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что я снова начала ходить к психотерапевту? Что бы это ни было, это бы явно обидело меня.

В субботу после обеда мне позвонила бабушка. Я проснулась поздно и, залив кипятком удон, собиралась выпить таблетки. Бабушка спросила, не хочу ли я пойти вместе с ней в ее старый дом, если у меня есть время. У меня совершенно не было сил, и я собиралась просто валяться весь день, но от ее предложения в душе что-то дрогнуло. Мне стало любопытно, что я почувствую, снова оказавшись в том доме.

Иногда мне снился бабушкин старый дом. Бетонные стены, выкрашенные белой краской, под крышей из голубого шифера. На небольшом дворе росли перцы, листья салата и низенькие цветы. Если залезть на каменную ограду, окружавшую дом, под холмом можно было увидеть море. Там пахло травой и мокрой землей.

Мы с бабушкой встретились у входа в наш жилой комплекс и медленно двинулись в путь. Вскоре по правую руку от нас показалось море. Мы остановились и молча уставились на водную гладь.

— У тебя все хорошо?

— Да, — соврала я, прекрасно зная, что бабушку не проведешь.

— Я спрашиваю, потому что ты не выглядишь хорошо.

— Со мной все нормально.

Я и сама заметила, что мой голос прозвучал слишком нервно. Бабушка замолчала.

— Давай присядем здесь, отдохнем немного.

Она села на лавочку на автобусной остановке и исподлобья посмотрела на меня. Я устроилась рядом. От нее пахло смесью чеснока и имбиря. При взгляде на меня она не могла скрыть беспокойства.

— Если бы мы остались в Кэсоне, я бы могла никогда не увидеть моря. Никогда не увидела бы этой красоты, — наконец произнесла она.

— Значит, вы сбежали на Юг во время войны?

— В первую зиму после начала войны… Мы с родителями покинули Кэсон в жгучий мороз.

В тот день дул свирепый ледяной ветер и шел мокрый снег. Бабушка собрала последние вещи и отдала остатки еды Веснушке. Глядя, как пес торопливо грызет полузасохшую кефаль, она не могла выдавить из себя ни слова. Когда семья погрузила на спины узлы и вышла из дома, Веснушка с лаем кинулся следом. Обычно, если пес выбегал за ворота за кем-то из домашних, достаточно было одного слова, чтобы он повернул обратно. Однако в тот день, как бы бабушка ни увещевала его, Веснушка упрямо следовал за ними до большой дороги. Он выл и упрямился, будто понимая, что люди бросают его. Прабабушка опустилась на корточки на развилке большой дороги и принялась гладить пса по голове, приговаривая:

— Веснушка, малыш.

Он улегся, прижавшись пузом к земле, и жалобно смотрел на нее снизу вверх.

— Мы должны расстаться здесь. Больше не иди за нами. Прости меня…

Не успела она договорить, как пес поднялся с земли, обнюхал по очереди каждого из членов семьи и потрусил в сторону дома. Он обернулся всего лишь раз, отбежав уже довольно далеко. Бабушка не смела даже позвать его по имени, боясь, что Веснушка снова последует за ними. Глядя ему вслед, она лишь беззвучно плакала, пока шарф на ее шее не вымок насквозь. С тех пор никто из членов семьи больше не заговаривал о Веснушке. Как будто его никогда не существовало в их жизни. Это просто собака, пыталась убедить себя бабушка, но эта ложь не могла ее утешить.

Семья направлялась в Хехвадон, район Сеула, где жил дядя прадедушки. Они пустились в путь после того, как услышали, что родители прадедушки перебрались туда. Уже в дороге прадедушка узнал, что из Сеула народ тоже бежит на Юг. Царил сплошной хаос. Люди с телегами, запряженными волами, с малыми детьми за спиной, с тюками на головах, старики и дети — разношерстная толпа рекой текла по большим дорогам и тропинкам вдоль рисовых полей. Бабушка сказала, что до сих пор помнит повалившиеся ивы и телеграфные столбы вдоль дороги, лежащие на земле оборванные провода. Когда мимо проносились военные внедорожники, толпу разрезало на две половины. На дороге тут и там лежали гильзы и обломки кирпичей. Часто встречались наполовину сгоревшие или разбомбленные дома. У прабабушки и прадедушки были при себе удостоверения жителей провинции[26], но они все равно нервничали каждый раз, когда проходили мимо блокпостов военной полиции.

Тройка беглецов готовила еду, разводя огонь под жаровней, которую они захватили из дома. После заката солнца они пристраивались на ночлег в крестьянских кухнях, амбарах или, если не хватало места, просто во дворах. Все трое жались друг к дружке под одним ватным одеялом, пытаясь согреться теплом своих тел. Голод, холод и усталость не позволяли уснуть. Сердце уходило в пятки каждый раз, когда мимо низко пролетал военный истребитель. Так, спустя несколько дней они добрались до Сеула.

Это случилось, когда они только пересекли район Купхабаль[27] и шли в сторону ворот Тонниммун[28]. Бабушка внезапно почувствовала, как ее нижнее белье намокло, а тело словно окоченело. Она побежала в туалет и обнаружила, что у нее начались первые месячные. До этого о месячных она слышала всего один раз, когда старшие девочки в школе обсуждали это на перемене, и теперь, не зная, что делать, решила просто терпеть. Только когда холод от промокших панталон пробрал ее до костей, она наконец призналась прабабушке.

В первое мгновение прабабушка растерялась, но затем, достав из сумки чистые панталоны и кусочек ткани, протянула их бабушке и велела менять ткань, когда она станет тяжелой. Спину ломило от боли, живот вздулся. Бабушка отделилась от толпы, спряталась за телеграфным столбом и мучительно извергла содержимое своего желудка.

В ту ночь они нашли себе ночлег в заброшенном амбаре, но не успела бабушка погрузиться в сон, как мать позвала ее:

— Ёнок, иди за мной.

Прабабушка привела дочь к колодцу.

— Это нужно сделать, пока есть вода.

Прабабушка до краев наполнила жестяной ковш и пошла на задний двор. Достав из-за пазухи кровавые тряпки, она велела бабушке полить их водой. Руки заледенели сразу, как только их коснулась холодная вода. Был самый разгар зимы, и бабушка почти не чувствовала рук.

— Матушка, вода совсем ледяная.

— Лей, говорю, чего стоишь.

— Но, матушка…

— Если руки замерзли, надо их полить холодной водой. Если польешь теплой, они и вовсе заледенеют. Лей, кому говорю.

Бабушка залила кусочки ткани, пропитанные кровью, холодной водой. А затем выстирала их, выжала и повесила в неприметном углу двора. Ее руки болели так, будто их рвали ледяными щипцами.

Замерзшие путники прошли мимо района Синчхон и Женского университета Ихва. Спрашивая дорогу у каждого встречного, они наконец добрались до места назначения, но вместо дома родственников нашли лишь обугленные руины, по которым невозможно было даже понять, как это здание выглядело раньше. Молодая женщина, которая шла мимо с жестяным кувшином в руках, приблизилась к ним и сказала:

— Позавчера была сильная бомбежка. Утром выхожу за водой, а дом весь сгорел.

— Там были люди? — дрожащим голосом спросил прадедушка.

— Какие люди, тут и муравьи сто лет как не водились. Домов, где еще остались люди, мало… Эти тоже давно ушли.

С этими словами женщина двинулась дальше по своим делам. Прадедушка нашел длинную хворостину и долго рылся в засыпанных пеплом руинах. Словно пытаясь отыскать в них останки людей. Бабушка тоже бродила по черным как уголь обломкам, поддевая кончиком носка куски разбитой черепицы, и притворялась, что ищет. На улице был зверский холод, но с прадедушки градом лился пот, пока он без устали обыскивал руины. Бабушка замерзла и проголодалась, но прадедушка был настолько погружен в свое занятие, что она не могла сказать ему, что хочет уйти. К тому времени, когда он наконец убедился, что в развалинах дома нет человеческих останков, солнце уже давно зашло. Они нашли пустой дом неподалеку и провели ночь там. Прадедушка еще несколько дней не произносил ни слова.

На следующее утро они снова пустились в дорогу. На этот раз целью был адрес в Тэгу, оставленный тетушкой Сэби. Обмотав обувь соломенными жгутами, они пересекли замерзшую реку Ханган. По льду, подталкивая друг друга, брело бесчисленное множество беженцев.

— Интересно, Сэби добиралась из Сеула пешком или на поезде… — пробормотала прабабушка, глядя на мужа. Однако прадедушка не отвечал, и она будто говорила сама с собой. — Она ведь такая маленькая, да еще и с дитем, как же они… — на этих словах прабабушка замолчала.

Такие фразы иногда слетали с ее языка от беспокойства, но она тут же обрывала себя. Бабушка ловила себя на том, что временами ненавидит своего отца за то, что не остановил тогда тетушку Сэби и Хвичжу. Он не должен был так поступать, не должен был отпускать их.

— И все же хорошо, что ты с нами, батюшка Ёнок, — повторяла прабабушка.

Но бабушке все равно было страшно. Этот страх не проходил, когда они спали в заброшенных сараях, на дворах и задворках или, если повезет, в домах или амбарах. Для женщин было неважно, кого они встречают на своем пути — солдат армии Юга или Севера, американские войска или добровольцев из Китая. Не было смысла различать, к какой из армий относятся солдаты, которые каждую ночь рыскали по жилым кварталам, насилуя женщин.

Так, спустя несколько дней они достигли Тэджона и двинулись в сторону Тэгу вдоль железнодорожных путей. Уже на подходе к городу у них практически закончились съестные припасы. Иногда в деревнях кто-то, сжалившись, угощал их рисовыми шариками и водой, но чаще всего троим путникам приходилось обходиться одним скудным приемом пищи в день. Однажды, жуя на ходу полученные от добрых жителей рисовые шарики, бабушка столкнулась с незнакомой девочкой. На вид ребенку было не больше шести лет, и она была совсем одна, без семьи. Один глаз у нее опух из-за ячменя, а одета она была в тоненький весенний плащ. Девочка крепко вцепилась пальчиками в подол юбки прабабушки и не сводила с нее взгляда.

Прабабушка достала из узла теплую одежду бабушки, надела на ребенка и укутала ей голову шарфом. Отделив несколько вареных картофелин и немного батата, завернула их в платок и протянула девочке. Затем она оторвала ее руки от своей юбки и зашагала прочь. Девочка догнала прабабушку и снова схватилась за ее подол, но та опять убрала ее руки и закричала: «Не ходи за нами! Уходи!»

— Матушка, давайте возьмем ее с собой.

Услышав просьбу бабушки, девочка кинулась в ее объятия. Люди с тюками и узлами второпях обходили их. Некоторые бросали ругательства, возмущенные тем, что две девочки стоят посреди дороги и преграждают им путь. Прабабушка опустила вещи на землю и оторвала ребенка от дочери.

— Матушка!

— Перестань.

— Мы что, просто так уйдем?

— Да.

— Матушка, как вы так можете…

Не успела она договорить, как прабабушка с размаху ударила ее по щеке. Потом второй раз, третий, дальше удары посыпались на голову. Пока бабушка не упала на землю, пока не вмешался прадедушка. Девочка больше не шла за ними. Бабушка брела вперед, закусив губу, пока не зашло солнце. Настала безлунная ночь. На низком ночном небе ярко светили звезды. Глядя на них, бабушка думала. Разве есть у нас право любоваться на такую красоту? Ужасные, презренные создания! Мы ведь хуже животных. Мы должны исчезнуть с лица земли.

У бабушки легко получалось рассказывать о своей матери, но когда речь заходила о ней самой в прошлом, слова давались ей с трудом.

Мы довольно долго шли вдоль побережья, пока на обочине не показался ресторанчик с холодной лапшой. Бабушка указала на низкий холм позади. Поднявшись по тропинке, мы увидели внизу автомобильную дорогу с двумя полосами. Справа от дороги простирались поля, на которых плотными рядами были высажены перцы и тыквы, а слева местами виднелись небольшие домики. Подойдя поближе, я почувствовала, как в голове оживают картинки из прошлого.

— Тут же раньше не было такого шоссе?

— Да, тут была просто гравийная дорога.

— А вон там мы с вами играли в бадминтон, да?

Я радостно указала пальцем на парковку перед китайским ресторанчиком. Бабушка кивнула.

— А где ваш дом? Он же точно был где-то здесь…

Бабушка указала на пустырь на противоположной стороне дороги. Там плотным ковром росли дикие астры, местами валялись обломки кирпичей. За пустырем виднелось море. Бабушка подошла ближе.

— Вот, это здесь.

Она посмотрела на меня с грустной улыбкой. Я искренне была уверена, что бабушкин дом стоит на своем месте. Пусть и не в прежнем виде, но я верила, что он все еще существует. Потеряв дар речи, я побрела к пустырю. Откуда-то доносился запах жженой сухой травы.

— Следующий после меня хозяин продал землю. Кажется, они собирались что-то построить здесь, но сейчас… — Бабушка присела на землю. — Я тоже давно тут не была. С тех пор как они снесли все, мне было слишком больно сюда приходить. Но сегодня мне вдруг подумалось, что с тобой я смогу снова побывать здесь.

Бабушкины слова мягко коснулись моего сердца.

— Твоя прабабушка умерла примерно в это время года. После похорон я вернулась домой, но не смогла заставить себя войти… Стояла и топталась тут на обочине. Мне было страшно. Казалось, если зайду домой и своими глазами увижу, что там никого, то придется окончательно признать, что мамы больше нет на этом свете. Вот я и топталась тут. Верно в старину говорили: плач дочери и на том свете слышен… Так я промучилась целый год, а потом приехала погостить ты. Не представляешь, как я была рада. Я ведь думала, что моя жизнь кончена. Но тут появилась ты, и я поняла, что это не так.

Бабушка легко коснулась ладонью цветов. «Я знаю, что сейчас ты тоже плачешь втайне от всех. Но не думай, что твоя жизнь кончается на этом» — именно такой посыл я услышала в ее словах.

— Я бы тоже хотела увидеть прабабушку.

— А ты ее видела. Ты этого не помнишь, но, когда тебе было три, Мисон привозила тебя и твою сестру в Хвирён. Вы пробыли тут несколько дней, и ты все время хвостиком бегала за моей мамой.

Я уставилась на море, раскинувшееся за пустырем. В трехлетнем возрасте я была на этом же месте с прабабушкой, бабушкой и мамой. Мы вместе ели, спали и смеялись. Я и сейчас ясно могла представить себе бабушкин дом, каким он был, когда мне было три. И свою старшую сестру, с которой была неразлучна.