Приехав на выходные в Сеул, я с мамой отправилась на прогулку к Горе с маяком, располагавшейся неподалеку от ее дома. Люди называли ее так, потому что на вершине стоял сигнальный маяк, но на самом деле это была не гора, а небольшой холм, высотой метров сто пятьдесят. Мама сказала, что с тех пор, как к ней стали возвращаться силы, она гуляет там по тропинке и иногда даже доходит до вершины. Холм был маленьким, но сплошь усажен деревьями, в воздухе пахло зеленью, и казалось, что мы в настоящих горах.

Медленно шагая, мама широко размахивала руками. Это показалось мне милым, я рассмеялась и принялась повторять за ней. Она нарочно замахала руками еще сильнее и тоже расхохоталась, словно иронизируя сама над собой. Июльское солнце жарило так сильно, что пот лился ручьем даже без лишних движений. То ли от жары, то ли от радости прогулки я расслабилась и впервые за долгое время общалась с мамой безо всякого напряжения. Мне хотелось показать ей, что вопреки ее ожиданиям у меня все идет хорошо.

— Вы часто видитесь с тетей Мёнхи?

— Ну да. Мёнхи живет по шестой ветке метро, ей удобно приезжать ко мне. Мы вместе ходим обедать.

— А когда она уезжает в Мексику? — осторожно поинтересовалась я.

— Скоро. Кстати, я как раз хотела сказать тебе… — Мама отвернулась, избегая моего взгляда. — Я собираюсь поехать вместе с ней, в гости.

Я удивилась. Потому что даже подумать не могла, что она может решиться на такое. Мама никогда не говорила о том, чего хочет сама. Видеть ее такой, как сегодня, было необычно, но приятно.

— Переживаю, чем твой отец будет питаться… Хотя перед домом как раз недавно открыли магазинчик с домашними закусками, я наказала ему покупать еду там.

— А он что?

— Говорит, я совсем сбрендила, — сказала мама и громко рассмеялась. — Ну да, я сбрендила. Собралась куда-то вместо того, чтобы мужу еду готовить. В какую-то Мексику.

Мама снова засмеялась, а потом продолжила спокойным тоном:

— Мёнхи и раньше звала меня в Мексику, но я почему-то думала, что это невозможно. Помнишь? Когда мне сделали операцию в первый раз, я велела тебе пойти домой и приготовить отцу поесть. Настолько я была не в своем уме. Но теперь, снова встретив Мёнхи, я больше не хочу упускать…

— Что упускать?

— Жизнь.

Человек, который ни разу в жизни никуда не ездил, даже с друзьями в поездку с ночевкой, не был за границей, за исключением одной совместной поездки с мужем в Японию, стоял передо мной и заявлял, что не хочет упускать жизнь.

— Мёнхи недавно напомнила мне кое-что. Я рассказывала ей, когда мы еще работали на почте, что хочу посмотреть мир, поездить везде. Но я вышла замуж, а дальше ты сама знаешь… — Мама подошла к лавочке и присела. — Это ненадолго. Я пробуду там всего месяц. Отдохну в гостях у Мёнхи.

Мама умоляюще посмотрела на меня, как подросток, отпрашивающийся у родителей в первое в жизни путешествие с рюкзаком за плечами.

— Мам, живи как тебе хочется. Только будь осторожна. Главное, чтобы ты была в безопасности. Это единственное, что меня волнует. И не беспокойся о папиной еде.

— Хорошо, спасибо тебе.

Она выдохнула с облегчением. Как будто не решилась бы поехать без моего разрешения. Она сказала, что, несмотря на возражения отца, уже забронировала себе билеты в Мексику. На мое замечание о том, что я и не подозревала, что у нее есть и такая сторона, она ответила, что и сама не знала о ней до сих пор.

— Да это прямо революция, — пошутила я, и мама захохотала, хлопая в ладоши.

Воспользовавшись благоприятной атмосферой, я поделилась с ней, что уже несколько раз виделась с бабушкой. Что приглашала ее к себе домой, мы вместе ужинали, а бабушка рассказывала мне о прошлом. Мама выслушала меня, закусив губу, и кивнула в конце:

— Я иногда думала о том, что, несмотря на наши с ней разногласия, было неправильно не давать тебе видеться с бабушкой.

— Ты не думаешь, что не приглашать ее на мою свадьбу было уж слишком?

— Ты так считаешь?.. — Мама поднялась со скамейки и посмотрела на меня сверху вниз. — Это так странно. Человек, который причинил тебе столько боли, для другого может быть хорошим.

Я смотрела на маму, пытаясь понять, что она чувствует. Она говорила тихо, безо всяких эмоций в голосе, но при этом казалась слегка рассерженной и недовольной тем, что ей вообще приходится обсуждать это. Повернувшись ко мне спиной, мама побрела дальше в гору. Я поспешила догнать ее.

— И все же я рада. Что у тебя там есть человек, которому ты можешь довериться, — сказала мама.

— На работе коллеги тоже хорошие.

— Правда?

— Честно.

— Как бы ты там насовсем не осталась.

— Я сама знаю, что лучше для меня, мам.

Оставив меня без ответа, она молча зашагала дальше с каменным лицом.

— Ты не можешь хотя бы раз просто довериться мне? Это так сложно?

Мама остановилась, повернулась и посмотрела на меня с усталым выражением лица.

— Ты могла бы жить намного лучше, чем сейчас. Ты ведь такая умная, такая яркая — мне иногда даже не верилось, что ты моя дочь.

— Тебе настолько не нравится то, как я живу сейчас? — спросила я со слезами в голосе, и она растерялась:

— Я ведь не это имела в виду. Просто я желаю для тебя лучшей жизни.

— Мам, для меня это потолок. Знаешь, сколько в этом мире людей умнее меня? Я не такая уж особенная. Даже моя работа сейчас намного выше моих способностей, мне повезло.

— Я же не только о работе говорю.

— Хватит, мам.

— Ладно, — коротко бросила мама и прибавила скорости. Она тоже понимала, что, если мы продолжим этот разговор, ничего хорошего не выйдет.

Всю мою жизнь мама возлагала на меня надежды и разочаровывалась во мне. По ее мнению, такая умная и образованная женщина, как я, просто обязана была жить жизнью, о которой она сама и мечтать не смела. Когда я решила выйти замуж за парня из бедной семьи, без гроша за душой, мама сначала сильно расстроилась, но потом быстро передумала, удовлетворившись тем фактом, что я в принципе выхожу замуж и буду иметь нормальную семью. Мама окружила зятя заботой. Она ожидала, что мы с ним обустроим семейную жизнь и будем выглядеть приличной парой в глазах общества.

Я не смогла оправдать даже этих скромных надежд. И заставила ее совершенно разочароваться во мне. Я понимала, что вместо того, чтобы пытаться заслужить мамино одобрение и каждый раз чувствовать себя уязвленной, мне стоит удовлетвориться тем, что я получаю признание на работе и поддержку от друзей. Однако сердце отказывалось принимать то, что я понимала умом. Ребенок — это не сувенир, который мать может выставить на свою витрину, кричала я про себя, но мое сердце все еще болело, потому что я знала: мамино желание не ограничивается только тем, чтобы хвастаться мной перед знакомыми. В нем таится что-то еще.

Мы молча брели вверх, пока не достигли вершины холма. На смотровой площадке мы остановились, чтобы полюбоваться открывавшимся с нее видом.

— Как много зданий! — заметила я.

— Ну это же Сеул. Посмотри туда, Чиён. — Мама показала на горы, которые открывались нашему взгляду. — Это Намсан. А вон там слева — Кванаксан.

— Точно?

— Конечно точно.

Мы поднимались медленно, но мама все равно до сих пор не могла отдышаться.

— Мам, тебе надо усерднее заниматься спортом. Раз уж ты собралась в Мексику.

— Буду заниматься ходьбой до отъезда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мама посмотрела на меня со смущенной улыбкой. Глядя на нее, я подумала, что не чувствую с ней прежней близости. В ее взгляде, направленном на меня, тоже читалась дистанция. В наших отношениях больше не существовало психологических поединков, как раньше, когда мы по нескольку дней подряд соревновались друг с дружкой в презрительном молчании. Мы больше не позволяли разгораться крупному пожару: вместо этого, бросив в собеседницу лишь малую искру, мы тут же чувствовали смущение. Это означало, что наши отношения больше нельзя было назвать близкими. В глазах обеих читался страх того, что случайно нанесенная рана может стать поворотным моментом, после которого уже ничего будет не вернуть. Мы больше не могли ругаться до победного конца. Из боязни, что этот конец действительно наступит. Спускаясь с холма, мы обменивались ничего не значащими фразами.

Спустя несколько дней по пути с работы я заметила на противоположной стороне дороги бабушку, толкающую перед собой тележку в сиреневую клетку. Я развернула машину и притормозила.

— Вам разве можно уже выходить? Садитесь в машину. — Я вышла из автомобиля и погрузила тележку на заднее сиденье. — Куда вы идете?

— Никуда не иду, — ответила бабушка с шаловливой улыбкой.

— Но вы же шли.

— Это я спортом занималась. Упражнялась ходить. Врач сказал, что я слишком засиделась дома и скоро совсем без мышц останусь, велел ходить. А ты куда едешь?

— Я ехала с работы и развернулась, чтобы вас подвезти.

— Ужинала?

— А вы?

— Еще нет.

— Не хотите поесть онсими[22]? Я знаю одно местечко рядом с автовокзалом.

Бабушка кивнула.

С началом пляжного сезона в центре Хвирёна стало довольно оживленно. Перед ресторанами, известными вкусной едой, нередко можно было заметить длинные очереди. Это зрелище очень отличалось от облика городка зимой. Дорога до ресторанчика тоже оказалась более людной, чем обычно.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась я после того, как мы с бабушкой уселись друг напротив друга за столик и заказали клецки с кунжутом.

— А, ты про ребро? Уже почти зажило, — отмахнулась бабушка, разливая по стаканам воду. — В прошлый раз я заснула и даже не слышала, как ты ушла… Нынче только голову к подушке поднесу — сразу засыпаю.

Мы не стали обсуждать письма, которые читали в прошлый раз. Бабушка в очередной раз извинилась, что заставила меня так утруждаться, а я почувствовала обиду на нее. Если бы наши отношения были как у настоящих бабушки с внучкой, она бы не стала каждый раз так церемониться и извиняться.

Мы ели почти в полном молчании. Водрузив картофельную клецку на ложку, бабушка несколько раз усердно дула на нее, прежде чем отправить в рот, и это живо напомнило мне маму. Та тоже не любила есть горячую еду, и на то, чтобы съесть миску лапши с бульоном, у нее всегда уходило много времени — она ждала, пока та остынет.

Я выпила чай сучжонгва[23], который подавали на десерт, и поднялась, чтобы рассчитаться, но бабушка остановила меня, велев не тратиться на нее, и заплатила сама.

— Заплатишь в следующий раз, — сказала она.

После ужина на улице все еще было светло, и небо было окрашено в синие тона. Я усадила бабушку на пассажирское сиденье и поехала в сторону пляжа. Я чувствовала усталость, но мне не хотелось упускать такой прекрасный летний вечер.

Напротив пляжа рядами выстроились ресторанчики с морепродуктами, которые от берега отделяли широкая автомобильная дорога и просторный тротуар. Я достала с заднего сиденья тележку и подала бабушке. Она оперлась обеими руками на ручку и медленно двинулась вперед. На пляже весело болтали туристы, кто-то запускал в небо фейерверки. На уличных столиках перед ресторанами веселые компании наслаждались алкоголем. В воздухе явно ощущался запах лета.

— Кстати, о той фотографии. Прабабушка и тетушка Сэби выглядят на ней лет на тридцать. Значит, они еще раз встретились после той разлуки?

— А, то фото. Оно было сделано уже после войны.

— Тетушка Сэби вернулась в Кэсон?

Бабушка с улыбкой укорила меня:

— Как, по-твоему, они оказались бы в Кэсоне после войны? Тогда мы с тобой сейчас были бы в Северной Корее.

— Тогда…

— Они были в Хвирёне, — ответила бабушка и опять хитро улыбнулась.

— Здесь?

— Ну да. Это фото было сделано в Хвирёне после войны.

Я достала телефон и снова вгляделась в снимок.

— Посмотри туда.

Бабушка указывала пальцем на белого воздушного змея в форме ромба, с двумя длинными хвостами, который развевался высоко в небе над морем. Мы замедлили шаг и остановились полюбоваться им. Слух ласкал шум прибрежных волн.

— Бабушка!

— Да?

— Как прабабушка оказалась в Хвирёне?

— Как тебе сказать… — задумчиво протянула она и замолчала.

Только спустя пару минут она, словно колеблясь, нерешительно продолжила.

В то утро шел дождь. Откуда-то издалека доносился грохот. Вскоре появились солдаты, марширующие ровными шеренгами. Грохот не умолкал и со временем становился все ближе. Ночью раздался такой шум, будто разверзлись небеса. Бабушка сказала, что только позднее поняла, что это был звук низко летающих истребителей.

Как-то раз она играла на улице, когда мимо нее со связанными руками среди прочих протащили хозяина мельницы, где работал прадедушка. Она до сих пор не могла забыть, как на одно мгновение встретилась с ним глазами. Мгновение, когда человек, который всегда казался ей непобедимым, посмотрел на нее обреченным взглядом пленника.

На следующий день хозяина мельницы расстреляли на стадионе школы, в которую ходила бабушка. Все жители округи, включая детей, должны были прийти на этот стадион — доказать, что не являются политическими преступниками. Прабабушка и прадедушка тоже были в этой толпе. Вместе с Ёнок, своей двенадцатилетней дочерью.

Бабушка сказала, что так и не поняла, зачем детей тоже заставляли смотреть на это зрелище. Ей пришлось бессильно наблюдать за тем, как солдаты пускали по несколько пуль в каждого человека. Кричать или плакать было нельзя, поэтому она просто стояла, застыв как дерево, и притворялась, что ничего не чувствует. День был жаркий, но ей было зябко из-за проступившего холодного пота. Бабушка сжимала кулаки, пока на ладонях не проступила кровь, мечтая лишь о том, чтобы все это скорее закончилось, чтобы они убили жертв с одного выстрела, чтобы им не пришлось долго мучиться. Она изо всех сил пыталась держать себя в руках.

Только когда закончилась казнь всех десятерых преступников, людям было позволено покинуть стадион. По дороге домой прабабушка просто молча смотрела перед собой. Даже двенадцатилетней девочке в тот момент было ясно, что демонстрация эмоций может быть опасной. Страшась взглядов окружающих, она тоже старалась вести себя как ни в чем не бывало. Даже вернувшись домой и закрыв за собой дверь, прабабушка то и дело повторяла: «Надо держать себя в руках, мы выживем, только если будем держать себя в руках».

Бабушка сказала, что в тот день умерли не только те десять человек. Умерла и прежняя Ёнок, а та Ёнок, что родилась после того события, стала совершенно жалким человеком. До самой смерти ее родителей бабушка ни разу не заговаривала с ними о том дне. Но каждый из них был надломлен по-своему. Внешне сильнее всех изменилась прабабушка. Даже после окончания войны она не могла заснуть без снотворного. Она стала мнительной и терзалась от мыслей о том, что в любой момент кто-то легко может расправиться и с ней. Никто не мог заставить ее думать обратное.

— Я впервые рассказываю кому-то об этом. Раньше я отнекивалась, говорила, что позабыла все, потому что это было слишком тяжело. Забудешь тут, как же! С возрастом воспоминания становятся только ярче. Разве такое забудешь?

Бабушка призналась, что война глубоко изъела ее сердце червоточиной.

— Червоточиной?

— Да. Я превратилась в жалкого, отвратительного человека… И по отношению к твоей матери тоже.

Бабушка тихо всхлипнула. Я удивилась такому проявлению чувств, но сделала вид, что ничего не заметила, и просто тихо шла рядом с ней.

Она сказала, что некоторые сцены из прошлого до сих пор живо стоят перед ее глазами. Она ясно помнила, как родители тихо шептались о том, что надо бежать на Юг, а издалека доносился гул бомбардировок.

Однажды посреди ночи бабушка вдруг услышала, как кто-то зовет ее по имени. Судя по задорному лаю Веснушки, это был кто-то знакомый. Пока прадедушка поднимался с постели и вопрошал в темноту: «Кто там?», прабабушка уже торопливо распахнула двери и тут же воскликнула: «Сэби!» Был уже конец осени, и в комнату резко хлынул прохладный воздух. На пороге стояли тетушка Сэби и Хвичжа.

— Батюшка Ёнок, вы уж простите, что мы так ворвались посреди ночи, — с этими словами тетушка Сэби пропустила Хвичжу внутрь и вошла следом за ней. Прабабушка зажгла керосиновую лампу. Слабый свет озарил застывшие лица ночных гостей. Тетушка Сэби держала в руках огромный узел, у Хвичжи тоже были с собой вещи. Раньше прадедушка и прабабушка накинулись бы на визитеров с радостными объятиями, но теперь они смотрели на них с обеспокоенными лицами.

— Матушка Хвичжи, что случилось? — наконец спросил прадедушка.

— Батюшка Ёнок, позволите нам остаться у вас на пару дней? Мы идем в Тэгу. Там живет моя тетя по отцовской линии…

— Можете оставаться сколько хотите, но в чем же дело? Вы так внезапно… Хотя бы расскажите, что произошло.

— Мы не принесем вам вреда. Только пару дней…

Тетушка Сэби застыла в нерешительности, и вместо нее встряла Хвичжа:

— В Сэби был переполох, дядю утащили в горы…

— Хвичжа! — тетушка Сэби резко оборвала дочь.

Она молчала, но потом все же рассказала о случившемся. Ее брата поймали по пути на поле, утащили в горы и расстреляли. Тетушка Сэби несколько раз подчеркнула, что ее брат не был связан ни с какой идеологией.

Услышав новости, свекровь приказала тетушке Сэби убираться из ее дома. Причина была проста: она не хотела, чтобы семью заподозрили в связях с политическим преступником. Если бы Хвичжа родилась мальчиком, разговор был бы другим, но к внучке свекровь не питала никаких чувств. Когда невестке велели немедленно забрать ребенка и больше никогда не возвращаться, тетушка Сэби тут же собрала вещи и покинула тот дом.

— Мы только на пару дней, мы не принесем вам вреда.

— Хорошо, но только на пару дней. Вам надо поспешить в Тэгу.

— Спасибо, батюшка Ёнок! Спасибо! — рассыпалась в благодарностях тетушка Сэби, но бабушка с грустью наблюдала за ее растерянным лицом.

Прадедушка, который вначале сказал, что они могут оставаться сколько угодно, услышав о произошедшем в Сэби, заявил, что они могут пробыть только пару дней. Повел бы он себя так же, если бы дядюшка Сэби был еще жив? Бабушка заметила, как сильно это задело тетушку Сэби.

— А ты, Хвичжа, больше никому не рассказывай о том, что случилось с твоим дядей. Нигде и никогда. Это ради вашего же блага. Поняла? Ёнок, ты тоже смотри мне, никому ни слова.

— Поняла, дядюшка, — ответила Хвичжа и спрятала лицо на груди матери.

— Вот и хорошо. Вы, стало быть, устали от дальней дороги. Отдыхайте, — сказал прадедушка и улегся спать.

Только теперь прабабушка и тетушка Сэби смогли наконец выказать всю радость от воссоединения. Хвичжа тут же принялась обнимать подругу.

На следующий день прабабушка и тетушка Сэби поднялись рано, еще до восхода солнца. Сидя на постели, тетушка Сэби шепотом рассказывала прабабушке о том, что произошло с ней в родной деревне.

Когда свекровь велела ей убираться из дома, старшая невестка в слезах принялась удерживать ее, но тетушка Сэби спокойно отправилась собирать вещи. Она вышла из дома не оглядываясь, но вдруг услышала, как сзади что-то разбилось. Это Хвичжа кинула камнем в керамический чан для хранения соевой пасты. Свекровь больше всего на свете дорожила своими бочками с пастой из цельных бобов. В нос ударил терпкий густой запах.

— Эта мерзавка совсем ума лишилась! — завопила свекровь и ударила девочку по голове.

Она и раньше несколько раз поднимала на внучку руку, но тетушка Сэби боялась вставать на защиту дочери. Однако, увидев, как свекровь бьет девятилетнего ребенка, которого только что выставила из дома в самый разгар войны, тетушка Сэби не выдержала.

— Уберите от нее руки! Она ведь больше не ваша внучка, или не так? Даже звери знают, что нельзя бить по голове!

— Что ты сказала?

— Вы всё еще считаете себя человеком после такого? Это низко!

С этими словами тетушка Сэби плюнула на землю к ногам свекрови, схватила дочь за руку и ринулась прочь.

У прабабушки болело сердце от рассказа тетушки Сэби. Даже потеряв родного брата, та изо всех сил старалась держать себя в руках, и, похоже, ей ни разу не удалось оплакать его кончину. А теперь она одна, без мужа, с маленькой дочерью направлялась в совершенно незнакомое ей место. Прабабушка хотела бы предложить ей остаться у них, но прадедушка беспокоился, что история с тетушкой Сэби может плохо сказаться и на их семье.

— Береги себя, Сэби. Я так за тебя переживаю…

В глазах прабабушки стояли слезы. Она больше не доверяла людям. Представляя, с чем придется столкнуться тетушке Сэби с дочерью на пути в Тэгу, она не могла отыскать в себе ни проблеска оптимизма.

— Ну чего ты плачешь… — Тетушка Сэби успокаивающе постучала прабабушку по спине. — Я же не умерла. Вот она я, тут.

— Я думала, что, когда мы увидимся снова, будет одна только радость. Думала, мы будем рассказывать друг другу о том, что с нами случилось за это время, и спрашивать: «Правда? Да ты что?» Думала, мы будем смеяться вместе, как раньше.

— Посмотри на себя, ты, оказывается, и плакать умеешь, Самчхон. Ты же вечно меня дразнила плаксой, а теперь кто из нас плакса?

— Я бы и не плакала, если б не ты.

Прабабушка утерла слезы рукавом и взглянула на подругу. Поступила бы она так на ее месте? Она не могла за это поручиться. Прабабушка не была уверена, что осмелилась бы покинуть дом и пуститься в опасную дальнюю дорогу с девятилетней дочерью.

— Разве нет другого пути? — взмолилась она, но тетушка Сэби лишь покачала головой.

— Говорят, от Кэсона до Сеула четыре дня пешком. Сначала пойдем в Сеул…

— Как твоя свекровь могла так поступить? Разве ж это по-людски…

— Нам пришлось бы уйти, даже если бы она нас не выгнала. Нынче людей хватают и убивают по любому поводу — как тут выживешь?

Тетушка Сэби приложила ладонь ко лбу и посмотрела на прабабушку.

— Самчхон.

— М?

— Мой брат… он ничего не знал.

— Знаю.

— Идеология или что там — он даже слов-то таких не знал.

— Да знаю я.

— Правда.

— Сэби, я все понимаю.

Тетушка Сэби повторила одно и то же еще несколько раз. Бабушка следила за ней с тревогой.

Хвичжа рассказала бабушке, что тетя в Тэгу, к которой они направляются, очень богата и живет в огромном доме. Она сказала, что в Тэгу тепло даже зимой и они с мамой прекрасно заживут там, ни разу не заскучав по Северу.

— Только по тебе буду скучать, онни[24].

Хвичжа принялась вспоминать о временах, когда они вместе жили в Кэсоне. «А помнишь? Помнишь?» — без конца спрашивала она, пытаясь проверить, помнит ли бабушка столько же, сколько она. Некоторые вещи бабушка уже забыла, но все равно отвечала, что помнит, чтобы не расстроить Хвичжу. Конечно, она и сама помнила немало. Например, о том, как прабабушка приносила с мельницы тток инчжольми[25] и делила их поровну между двумя девочками, как однажды бабушка упала на холме перед школой и сильно поранила лодыжку, как дядюшка Сэби прыгал через скакалку вместе с Хвичжой, как они вместе дули на опавшие лепестки магнолии, как играли в камешки и, поругавшись, не разговаривали потом несколько дней.

Воспоминания Хвичжи были на удивление подробными и многочисленными. Она бесконечно говорила о прошлом, как человек, томимый необъяснимой жаждой. Немного спустя бабушка спросила ее о том, как она поживала в Сэби.

— Ничего особенного. Ходила в школу, потом помогала по хозяйству.

И на этом всё. Хвичжа не поведала о Сэби ничего больше и тут же вернулась к обсуждению их прошлой жизни в Кэсоне. Двенадцатилетняя бабушка не понимала, почему она так себя ведет. О самых мелких и незначительных деталях их жизни в Кэсоне Хвичжа говорила так, будто это было что-то чрезвычайно важное, придавая им особый смысл. Пока бабушке наконец не надоело.

— Хвичжа, может, поговорим о чем-нибудь другом?

С лица девочки пропала улыбка.

— Так ты все забыла, онни.

— Нет, я все помню. Просто ты слишком много про это говоришь.

— Тебе это не нравится, да?

— Не то чтобы не нравится, просто хочу поговорить о другом.

— О чем? О том, что было в Сэби? Что мы бежим на Юг? Нечего мне про это сказать.

Глядя на Хвичжу, которая, сидя на корточках, камнем рисовала на земле узоры, бабушка осознала, что не сумела понять чувства подруги.

— Хвичжа, а помнишь, ты тайком наелась жареной кукурузы, а дядюшка тебя подловил?

— Ага! Я так наелась, что потом пукала весь день! — тут же откликнулась Хвичжа с радостной улыбкой.

Глядя на ее смеющееся лицо, бабушка не могла не вспомнить о дядюшке Сэби.

— Я помню, как дядюшка догонял тебя и дразнил. Обзывал тебя пукающим призраком.

— Точно! Мы тогда так смеялись, прямо до слез.

— Это точно.

Девочки посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Когда это все закончится, давай жить вместе. Ты, я, тетушка Самчхон, моя мама и Веснушка.

— Давай.

— Я замуж не пойду, буду с тобой жить, онни. Я тебя больше всех люблю.

— Глупости.

Бабушка с улыбкой погладила Хвичжу по коротким волосам. Ей было девять, но она выглядела младше своего возраста, а двенадцатилетняя Ёнок, наоборот, была выше своих ровесников, поэтому их разница в возрасте казалась больше. Бабушка относилась к девочке как к любимой младшей сестренке, а та в ответ тянулась к ней всем сердцем и во всем полагалась на старшую подругу. Однако Хвичже и тетушке Сэби нельзя было задерживаться у них надолго. Через четыре дня они собрались в путь. На улице едва занимался рассвет.

Прабабушка вручила тетушке Сэби деньги, которые откладывала на черный день. Она щедро отсыпала ей риса и ячменя, положила немного кукурузы. Подруга не смогла даже сделать вид, что отказывается из вежливости, и покорно приняла все, что ей дали.

— Если вам тоже придется бежать на Юг, вам есть куда идти? — спросила тетушка Сэби. Она и без того знала, что у прабабушки нет родственников, которые могли бы ей помочь.

— У отца Ёнок дядя живет в Сеуле.

— Я оставлю тебе адрес моей тети. Если вдруг некуда будет податься, приезжай к нам.

Тетушка Сэби написала на клочке бумаги адрес в Тэгу и протянула его прабабушке.

— Будьте осторожны, Сэби, Хвичжа, — с трудом выдавила прабабушка, ее душили рыдания.

— Хвичжа, мы обязательно увидимся, когда все это закончится. Тетушка Сэби, мы еще увидимся!

— Ну конечно, конечно. Будьте здоровы, еще увидимся.

Тетушка Сэби водрузила узел с вещами на голову и ушла, ни разу не обернувшись, несмотря на то что дочка, которую она держала за руку, без конца оглядывалась. Прабабушка махала вслед подруге и кричала: «Увидимся! Еще увидимся!» — и только когда та скрылась из виду, бессильно опустилась на землю. Она сидела повесив голову и не шевелилась. Не зная, что делать, бабушка нарезáла круги вокруг матери. Веснушка, который выбежал на улицу вслед за тетушкой Сэби, вернулся только спустя несколько часов и, уткнувшись носом в прабабушкину ладонь, жалостливо уставился на нее снизу вверх.

— Иногда мне кажется, что это все мне приснилось. Неужели я и правда жила в Кэсоне? Неужели действительно сидела во дворе и смотрела, как уходят тетушка Сэби с Хвичжой? — Бабушка устало посмотрела на меня. — Не знаю, почему мне так тяжело рассказывать об этом. Ведь столько лет прошло.

— Поедем домой?

— Постой, хочу полюбоваться на море еще немного.

Бабушка оставила тележку у входа на пляж и, осторожно ступив на песок, маленькими шажками направилась к морю. Ее слегка покачивало, когда ноги зарывались в песок, но она все равно дошла до кромки воды.

— Вы ноги намочите!

Бабушка отступила назад, убегая от волны, и засмеялась.

— Посидим тут немного?

Мы уселись на холодный песок, задрав головы. На небе ярко светил полумесяц. Рядом с ним в высоте развевался белый воздушный змей с длинными хвостами.

Бабушка сказала, что, если бы та Хвичжа сейчас была здесь, она бы без конца спрашивала у нее: «Помнишь? Помнишь?» — и вспоминала бы тот день, когда они запускали воздушного змея вместе с дядюшкой Сэби. У нее перед глазами так и стояла картина: они все вместе делают воздушного змея, а потом поднимаются на холм, и дядюшка бежит впереди всех, подставив лицо навстречу ветру. Хвичжа вспоминала бы о том, как сильно они смеялись в тот день, как долго бегали на улице, пока их лица окончательно не замерзли от зимнего ветра. И тогда бабушка ответила бы ей: «Конечно, я тоже все помню» — и посмеялась вместе с ней.

Я подумала, что Хвичжа с помощью ветра памяти возносила в своем сердце те воспоминания, которые не хотела забывать, словно запуская воздушного змея в далекие небеса. Хотя жить с таким ветром в сердце, похоже, было не так уж радостно.

Мы не собирались задерживаться, но в итоге долго просидели в полном молчании на пляже, любуясь на море, луну и белого воздушного змея.

Издалека доносились веселый гомон и смех людей.