В пять лет я не понимала до конца, что такое смерть. Ведь сестра все еще оставалась рядом со мной. Она носила свою любимую голубую футболку и джинсовые шорты, а во рту по-прежнему не хватало двух передних зубов. «То, что мы с тобой играем, — это секрет», — шептала мне сестра. Мы играли на детской площадке, строя город из мокрого после дождя песка. Огромную лужу мы назвали морем, вырыли в песке канавки, чтобы направить поток воды, и настроили поверх них мостов. Сидя на скамейке, мы вместе наблюдали за ребятами, катающимися на роликах. Когда я ездила на велосипеде, сестра пристраивалась сзади на багажник и распевала песни. По ночам она забиралась ко мне под одеяло и шептала на ухо интересные истории. Я визжала от радости и смеялась в полный голос. Задирая голову вверх, я часто видела ее сидящей на ветке ближайшего дерева. Она весело махала мне рукой. Когда она звала меня по имени, я понимала, что сестра сейчас находится одновременно и здесь, и где-то в другом месте, но это не вызывало во мне никакого внутреннего противоречия.

Когда я рассказала маме о том, что играю с мертвой сестрой, мама начала колотить меня по спине, со слезами в голосе повторяя: «Не смей врать! Не смей причинять матери боль таким ужасным враньем!» Видя маму в таком состоянии, я не осмелилась возражать ей. Поэтому я сказала неправду: «Прости меня, мамочка! Прости, что соврала тебе». Я молила ее о прощении до тех пор, пока мама наконец не сменила гнев на милость. Сидевшая в уголке комнаты сестра наблюдала за нами, натянув одеяло до самой головы.

С тех пор как сестра появлялась рядом, я стала отталкивать ее: «Уходи, не подходи ко мне!» Она выглядела печальной, и от этого мне тоже становилось грустно. Вскоре сестра исчезла из моего мира. Иногда я вспоминала истории, которые она мне рассказывала, и свои ощущения рядом с ней, но все это постепенно переставало быть реальным, словно странный сон — из тех, что снятся, когда засыпаешь ненадолго посреди дня.

Я пошла в школу, выучила цифры и хангыль, научилась определять время по часам и узнала очевидные факты: например, что мертвые люди не умеют воскресать, и если уж они нас покинули, то никак не могут одновременно существовать в разных местах. Я вспомнила о том, как рассказала маме, что вижу мертвую сестру. Какой смысл был в том, чтобы бахвалиться своей искренностью перед человеком, испытывающим такую невообразимую боль? Моя искренность не имела никакой ценности в сравнении с маминой болью. Степень ее горя была совершенно несопоставима с моими переживаниями. Поэтому я продолжала врать. Со мной все хорошо, все в порядке, я отлично сплю, прекрасно питаюсь, никаких проблем. Я всегда улыбалась, будучи ребенком, и стала такой же взрослой. Улыбка не сходила с моего лица, даже когда внутри я корчилась от боли.

Вскоре после похода к превратившемуся в пустырь бабушкиному дому меня свалила с ног летняя простуда. Температура поднялась такая, что ночью мне было холодно, даже лежа под одеялом в одежде с длинными рукавами. Горло опухло, и каждый глоток отдавался болью в ушах.

Летний отпуск, запланированный на первую неделю августа, мне пришлось провести в постели. Возможно, это было и к лучшему, поскольку я совсем недавно вышла на работу и просить больничный было бы неловко. Я отправилась в больницу, чтобы поставить капельницу, и, лежа там, ощущала, как по венам из моего тела вытекает часть меня. Я думала, что хорошо справляюсь с жизнью в одиночку, но, заболев и потеряв на время способность управлять своим телом, внезапно пала духом.

Я принимала таблетки, пила воду и спала сутки напролет, обливаясь холодным пóтом. По утрам заваривала кашу быстрого приготовления и снова ходила в больницу на капельницу. Проведя таким образом несколько дней, я вдруг осознала, что уже давно не находилась без дела так долго. С большим запозданием я поняла, что за все то время, пока я писала докторскую диссертацию, устраивалась на работу, участвовала в проектах, узнавала об измене мужа, разводилась, собирала по коробкам свою жизнь в Сеуле и переезжала в незнакомый Хвирён, я ни разу толком не отдохнула. Все это время я бежала, глядя только вперед. Если мне причиняли боль, я отказывалась чувствовать ее и тем самым делала себе еще больнее.

После приема таблеток от простуды мне снились яркие цветные сны. Во сне я долго шла без отдыха, смешавшись с толпой беженцев из бабушкиных рассказов. С трудом добравшись до какого-то дома, я с ужасом обнаруживала, что он сгорел дотла, и резко просыпалась. Во снах время не имело смысла. Однажды мне приснился бывший муж. Мы всё еще были женаты, хотя развелись. Мы шли по улице. Я сказала: «Ты предашь меня. Ты сделаешь мне больно». Во сне я осознавала, что он уже изменил мне, но продолжала говорить в будущем времени. Он разозлился и велел мне не говорить глупостей. «Уже ничего не вернуть! Хватит мне врать!» — закричала я и проснулась.

Бывший муж верил, что чему быть, того не миновать. Он часто говорил, что время — это не текущая река, а замерзшая. Время — лишь иллюзия, а прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Еще он считал, что вера в то, что у человека есть свободная воля и право выбора, — это тоже огромное заблуждение. У такого образа мышления есть свои достоинства. В первую очередь он освобождает человека от мук сожаления. Позволяет вырваться из бесплодного круговорота мыслей о том, что, если бы в прошлом я сделала иной выбор, мне не пришлось бы испытать такую боль в настоящем. Интересно, обманывая меня столько времени, он оправдывал себя именно этой философией? Говорил себе, что ничего не может с этим поделать? Чему быть, того не миновать, так?

Простуда полностью прошла только к концу отпуска. Вернувшись на работу после недельного отсутствия, я начала наводить порядок на столе, когда ко мне подошел мой куратор и протянул какую-то папку.

— Чиён, данные, которые вы собрали перед отпуском, оказались ошибочными.

Я была уверена, что не могла допустить ошибку в такой простой задаче, но, проверив, убедилась, что коллега был прав. Он посетовал на то, что из-за неправильных данных промучился несколько дней, и предупредил, чтобы такое не повторялось. Я всегда скрупулезно делала свою работу, по два-три раза перепроверяя даже самые простые вещи, и теперь сама не могла поверить, что допустила такую ошибку. Мое лицо залилось краской от стыда. Я несколько раз извинилась и заверила, что непременно отплачу ему в будущем за помощь. Коллега пристально посмотрел на меня. На его лице читалось сожаление.

— Бывает. Главное, чтобы такое не повторялось впредь, — сказал он и добавил с улыбкой: — Я все понимаю, Чиён, я ведь слышал о вашей ситуации. Но нельзя позволять, чтобы личная жизнь влияла на работу.

Я снова попросила у него прощения. Как только коллега вернулся на свое место, я снова пробежала глазами по файлу. Я все еще не могла поверить, что допустила подобную ошибку. «Я все понимаю, Чиён, я ведь слышал о вашей ситуации». Какую ситуацию, что он имел в виду? Откуда эта уверенность, что я допустила ошибку из-за проблем в личной жизни, и почему он думает, что вправе говорить мне об этом? Всё, хватит! Проблема в самой оплошности, которая привела к тому, что мне пришлось выслушивать такое. Как я могла совершить такую глупость? Из кондиционера дул холодный воздух — меня пробирала дрожь. Я обязана взять себя в руки. Должна стараться больше, чем обычно, чтобы не давать людям повода для упреков.

Проработав весь день в сильном напряжении, я вернулась домой выжатая как лимон. Рухнула на кровать, даже не переодевшись, и мгновенно заснула. Не знаю, сколько прошло времени, но меня разбудил звонок в дверь. На пороге я обнаружила бабушку, которая стояла со своей тележкой. За то время, пока мы не виделись, ее лицо сильно загорело.

— Ты же сама сказала прийти сегодня в это время, — с упреком заявила она, заметив мою растерянность.

Только после этого я вспомнила, что на днях разговаривала с ней, пребывая в тумане из-за температуры и таблеток. Бабушка вошла в квартиру и принялась выкладывать на пол в гостиной всевозможную снедь из тележки. Один за другим появились огромный термос, герметичный контейнер с нарезанным кубиками арбузом, контейнеры с закусками, имбирный сироп и три маленькие дыни. Она взяла термос и, пройдя на кухню, принялась что-то искать.

— Где у тебя глубокие тарелки?

Я достала свою единственную тарелку, и бабушка, ополоснув ее, выложила в нее содержимое своего термоса. Кухню наполнил аппетитный запах каши с морскими ушками. Длинные лучи заходящего солнца проникали в гостиную и тянулись до самой кухни. Теплый свет падал на бабушкины руки и тарелку с кашей. Внезапно я поняла, как сильно проголодалась. Я принялась запихивать в себя еду, едва успевая дуть на горячую кашу. Как обычно, бабушкина еда оказалась слегка пересоленной, но ее глубокий вкус был несравним с кашей быстрого приготовления из магазина.

— Вкусно, — сказала я, и бабушка усмехнулась. — А вы не будете?

— Я поела перед приходом.

Она открыла контейнеры с закусками и придвинула поближе ко мне. Внутри оказались жареное кимчи и пряный салат из маринованных огурцов. Пока я была занята едой, она сложила в пустой холодильник оставшиеся контейнеры, дыни и имбирный сироп и, подойдя к балкону, посмотрела в окно. Я вся вспотела, пока ела кашу, в желудке стало так тепло, что я ощутила прилив сил. Покончив с целой тарелкой, я выскребла из термоса остатки и доела их. К тому времени бабушка снова вернулась к столу и теперь наблюдала за мной.

— Было очень вкусно, — снова поблагодарила я.

Бабушка достала из холодильника контейнер и открыла крышку.

— Вот, еще арбуз[29] поешь.

Я с готовностью принялась за арбуз. Впервые после болезни я ела так много. Еда больше не казалась мне горькой на вкус, во рту не ощущалась сухость.

— Ты сегодня устала на работе, ложись отдыхай. Я пойду.

Бабушка смотрела на меня с серьезным лицом. Я чувствовала, что она беспокоится, глядя на то, как жадно я ем, не обращая внимания на растекшийся макияж и всклокоченные волосы. Мне вдруг захотелось, чтобы она была рядом. Хотелось побыть с ней хотя бы еще чуть-чуть. Я не могла снова оставаться одна.

— Выпейте хотя бы чая перед уходом, — почти взмолилась я.

Она смерила меня долгим взглядом и снова села за стол. Я вытащила из кухонного шкафчика две кружки и положила в них по ложке имбирного сиропа. Бабушка сидела ко мне спиной и смотрела на пейзаж за окном. Мы не произносили ни слова, пока в чайнике кипятилась вода. Я протянула ей кружку с чаем, и она улыбнулась.

— Любишь имбирный чай?

— Да, потому что я часто мерзну.

— Мама тоже его любила. Она заваривала его даже летом. Кажется, она начала так делать после того, как мы сбежали из Кэсона.

Бабушка осторожно подула на чай, сделала глоток и посмотрела мне в глаза.

Дом родственницы тетушки Сэби находился в Тэгу в районе под названием Бисан. В окрестностях располагался лагерь для беженцев, поэтому все улицы и переулки были так запружены толпами людей — шагу невозможно было ступить, чтобы не столкнуться с кем-то лбами.

Люди с младенцами за спиной или на руках, люди с огромными узлами на головах, человек, громко зовущий кого-то по имени «Кымсук! Кымсук!», продавец сладкой тянучки, продавец рисовых шариков, человек, сидящий на углу и продающий гнилые яблоки, беременные, кричащие, беззвучно плачущие, люди с посохами, корейские солдаты, американские солдаты, люди, наполовину потерявшие разум, босиком, яростно спорящие… все они находились в толпе слишком близко друг к другу. Здесь смешивались диалекты выходцев из Сеула, провинций Чхунчхондо, Кёнсандо, Хванхэдо и прочих мест, иногда слышались отдельные реплики на китайском и английском. Казалось, всех этих людей смешали, словно зернышки в каше, и вывалили в одну большую тарелку. Эта теснота была уютной. Всех новоприбывших ничто не связывало с этим местом и друг с другом, кроме одного — желания выжить.

К тому времени, когда они добрались до нужного дома, на улице уже стемнело. Он находился довольно высоко даже по меркам этого холмистого района[30]. Деревянная табличка на воротах гласила: «Ким Мёнсук». Бабушка разинула рот от удивления, поскольку женское имя на дверных табличках в то время было большой редкостью. Прадедушка несколько раз постучал в калитку, но изнутри не донеслось ни звука. Бабушке хотелось просто лечь на землю и не вставать. От мысли о том, что они наконец добрались до пункта назначения, на нее навалилась страшная усталость.

— Сэби!

— Тетушка Сэби!

Наперебой громко закричали прабабушка с бабушкой. Но из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Начал моросить дождь.

— Тетушка Сэби!

Бабушка и ее родители обменялись взглядами, в которых читался тот самый страх, что они до сих пор упорно гнали от себя. Страх, что тетушки Сэби здесь нет, что она не пережила путь с Севера.

— Сэби, ты там? Открой дверь! Это я, Самчхон.

Голос прабабушки понемногу слабел. Струи дождя хлестали все сильнее, и трое путников, дрожа от холода, спрятались под козырьком. Прадедушка предложил подождать еще немного и, если никто не появится, пойти в лагерь для беженцев. Прабабушка молча кивнула. Стоя рядом с матерью, бабушка думала о тетушке Сэби и Хвичже. Это ее семья вытолкнула их на ту опасную дорогу. Она изо всех сил старалась не думать об этом, но в голове возник образ Веснушки, которого они бросили в Кэсоне. Перед глазами проносились страшные картины, которые они видели по пути сюда. Все это время бабушка старалась думать как можно меньше, но в тот момент, прячась под козырьком крыши от холодного ливня, она почувствовала, как все тщательно запрятанные вглубь воспоминания вырываются на свободу, словно только того и ждали. Все бессмысленные воспоминания, за которые не получишь ни зернышка риса, ни полена для печи.

Спустя некоторое время на бабушку напал кашель. Она вспомнила, как Хвичжа хвасталась, что в Тэгу тепло даже зимой. Ее и так одолевала слабость и усталость, а теперь еще и одежда вымокла насквозь, и все тело дрожало от холода. Бабушка молча смотрела на струи дождя, падающие на землю перед ней. Лицо Хвичжи в ее мыслях наложилось на лицо девочки, брошенной на дороге, и голову пронзила острая режущая боль. Сколько они простояли так? Внезапно издалека донеслись тихие женские голоса. С каждой секундой они становились все ближе. Один низкий голос был похож на голос тетушки Сэби, но бабушка не могла заставить себя повернуться.

— Ёнок!

Только услышав свое имя, она наконец подняла голову. Перед ней стояли тетушка Сэби, Хвичжа и какая-то незнакомая женщина. Хвичжа смотрела на бабушку, вытирая капли дождя со стекол очков.

— Ёнок-онни!

У бабушки подкосились колени, она упала на землю и разрыдалась, закрыв лицо руками. Она плакала не только из-за радости от встречи. Это был страх, о котором она боялась заговорить вслух, страх, который овладевал ею по нескольку раз за день, — наконец он покидал ее тело. Страх — удивительное чувство. Он ощущается сильнее всего именно в тот момент, когда исчезает. Бабушка осознала, что все это время ни секунды не верила в то, что тетушка Сэби и Хвичжа добрались до Тэгу живыми. Она шла по этой дороге, отбросив все надежды, потому что боялась не справиться с потрясением, если в конце пути эти надежды разобьются в прах. Бабушка долго рыдала, спрятав лицо в ладонях, но потом все же поднялась и крепко прижала к себе Хвичжу. Оказавшись в ее объятиях, девочка тоже ударилась в слезы. Тем временем дождь постепенно превратился в мокрый снег.

— Вы так все простудитесь. Полно, успокаивайтесь и заходите в дом, — с укором сказала незнакомая женщина и, открыв калитку, впустила всех во двор. — Поговорите обо всем завтра, а пока всем спать. Но сначала выпейте рисового отвара…

Голос женщины звучал сухо, и бабушка подумала, что та явно не рада появлению незнакомцев. На вид хозяйке дома было не меньше шестидесяти, она носила белые носки и черные туфли, а ее волосы были убраны в тугой пучок и заколоты шпилькой. Это была сестра отца тетушки Сэби, тетушка Мёнсук.

Усевшись в теплом углу комнаты, бабушка выпила предложенный тетушкой Мёнсук рисовый отвар, и ее тут же сморило. В ту ночь она впервые после побега из Кэсона крепко заснула. Провалилась в сон на том же месте, где сидела, даже не переодевшись.

На следующее утро бабушку разбудил звук, который она слышала впервые в жизни. В углу комнаты тетушка Мёнсук работала на швейной машинке, мерно нажимая ногой на педаль. Вдыхая запах ниток и масла из швейной машинки, бабушка встала и принялась неловко складывать за собой одеяло. В комнате не было никого, кроме них двоих. Женщина боковым зрением покосилась на бабушку и снова сосредоточилась на работе. Даже не подумав поинтересоваться, как спалось гостье.

— А матушка…

Тетушка Мёнсук ответила не сразу.

— Пошла получать продовольствие по пайку. Трясла тебя, но ты никак не просыпалась, — наконец тихо произнесла она, все еще не глядя в сторону бабушки.

У этой женщины не было никаких причин пускать их семью к себе в дом. Они не приходились ей ни родными, ни знакомыми. И все же холодное поведение тетушки Мёнсук надолго отпечаталось в бабушкином сердце.

— Я нагрела воды, иди вымойся и переоденься.

Бабушка отодвинула раздвижную дверь и вышла во двор. После ночного дождя небо выглядело ясным и чистым. Только теперь бабушке удалось разглядеть дом снаружи. Двор оказался настолько маленьким, что от крыльца до калитки хватало всего нескольких шагов, его окружала высокая ограда, сверху из которой торчали острые черепки. В Кэсоне бабушка ни разу не видела таких высоких заборов. Зачем строить такую высокую ограду для маленького дома, в котором всего-то две комнатки, кухня да уборная? Бабушка прошла в кухню, развела приготовленную тетушкой Мёнсук горячую воду холодной и впервые за долгие дни полностью помылась. Переодевшись, она снова вышла во двор, где уже сидели вернувшиеся домой прабабушка, тетушка Сэби и Хвичжа. Из большой комнаты все еще доносился стрекот работающей швейной машинки.

— Вот это да, Ёнок! Как же ты вымоталась, бедненькая, что так крепко уснула! — с улыбкой сказала тетушка Сэби, тепло глядя на бабушку. Это зрелище показалось ей нереальным. Рядом с тетушкой Сэби и прабабушкой лежал мешочек с крупой. Обе женщины выглядели счастливыми и спокойными. Хвичжа тихо сидела рядом с матерью и не сводила глаз с бабушки. Раньше она бы уже накинулась на старшую подругу с криками и объятиями, но сейчас смотрела на нее как на незнакомку. За несколько месяцев разлуки Хвичжа похудела и вытянулась, даже ее брови теперь выглядели гуще. Бабушка растерянно застыла на крыльце, но потом взяла себя в руки и присела рядом. Только теперь девочка одарила ее слабой улыбкой.

Тетушка Мёнсук родилась в конце эпохи Чосон, и вся ее молодость пришлась на период японского колониального правления. В восемнадцать лет она своими руками отрезала себе косу и вступила в женский монастырь в Кэсоне. Орден монахинь, главный монастырь которого находился во Франции, в те времена имел два приората — в Кэсоне и Тэгу, — и после окончания периода послушничества тетушку Мёнсук отправили в Тэгу, где она и жила с тех пор. У тетушки Мёнсук с юности были золотые руки, она занималась пошивом сутан, а в свободное время латала одежды монахинь. Прожив двадцать лет своей жизни в монастыре, в тридцать восемь лет она сняла с себя монашеское одеяние.

— Но почему? — спросила бабушка, однако Хвичжа лишь покачала головой в ответ.

Покинув орден монахинь, тетушка Мёнсук не вернулась на родину и вместо этого осталась жить в Тэгу. Собрав все свои скромные накопления и получив немного финансовой поддержки от семьи, она купила маленький дом, обнесла его высоким забором и начала заниматься ремонтом одежды. С иголкой и ниткой она умела обращаться как никто другой, и вскоре люди стали приезжать к ней издалека, много было и тех, кто доверял тетушке Мёнсук дорогие западные костюмы, пошитые на заказ. Женщина не отказывалась ни от какой работы и днями напролет сидела за швейной машинкой.

Тетушка Мёнсук холодно отнеслась к семье бабушки не потому, что они были приживалами. Она относилась одинаково ко всем. На ее лице редко можно было заметить улыбку, даже когда она общалась с клиентами. Прожив в одном доме с тетушкой Мёнсук несколько месяцев, бабушка поняла, что у той в принципе не очень хорошо получается выражать свои эмоции.

«Тетушка — особенный человек», — говаривала иногда тетушка Сэби. Не странный, а особенный. Если задуматься, это действительно было так: взять только тот факт, что она позволила бабушкиной семье остановиться в ее доме. Благодаря тетушке Мёнсук бабушка и ее родители могли чувствовать себя в безопасности. Широкая улица к югу от мэрии Тэгу, вокзал, северные и восточные районы города и даже пригороды были до отказа заполнены беженцами. Люди тянулись сюда со всех уголков страны, и в лагере для беженцев не хватало места. Возможность жить в приличном доме, спать в тепле и питаться ячневой кашей казалась просто мечтой и привилегией, особенно в военное время. Если бы не тетушка Мёнсук, бабушке, возможно, пришлось бы ночевать под мостом. Тетушка Сэби была права: для семьи бабушки тетушка Мёнсук тоже стала особенным человеком.

К ней в дом каждый день приходили гости. Это всегда были жительницы Тэгу, среди которых встречались самые разные персонажи: дамы в белых ханбоках[31] с чинно убранными в пучок волосами, девушки в потрепанных платьях с объемными прическами на японский манер или каре, женщины с детьми на руках, модницы с ярким макияжем и красивыми дамскими сумочками. Некоторые без лишних слов просто оставляли одежду, другие присаживались рядом с тетушкой Мёнсук и под мерный стук швейной машинки делились своими историями. Казалось, все гостьи знакомы с тетушкой Мёнсук долгие годы. В беседе она ловко переходила на диалект Тэгу. Поначалу бабушке было сложно разобрать эту манеру речи, но понемногу она привыкла к новому говору и начала понимать многие слова. Иногда гостьи спрашивали у тетушки Мёнсук про бабушку:

— А это кто такая?

— Племянницы моей дочка.

— Небось тоже с Севера?

— Да, из Кэсона пришли.

— Ох, надо же, вы и дочь племянницы у себя приютили, где еще такую добрую душу сыщешь. Эй, девочка, ты уж будь благодарна тетушке. Видала, что на улицах творится? Неразбериха, сплошная неразбериха.

— Ну что ты несешь, ребенок же слышит.

Пока тетушка Мёнсук целыми днями строчила на своей швейной машинке, тетушка Сэби закупалась фруктами на оптовом рынке и продавала их, сидя на улице. Прабабушка поначалу помогала ей, а впоследствии начала заодно торговать импортными сигаретами и американскими жвачками. Прадедушка подрядился носильщиком на поденную работу. Хвичжа ходила во временную школу. Около сотни детей набивались в большой барак, где им приходилось заниматься даже без учебников, среди них Хвичжа всегда сидела в первом ряду. Очки, которые родители купили ей в Кэсоне много лет назад, уже давно не помогали упавшему зрению.

Хвичжа больше не разговаривала с бабушкой о времени, проведенном в Кэсоне. Если речь заходила об этом во время беседы, она тут же замолкала. Она взрослела и становилась всё более молчаливой. Бабушка уже не могла представить себе прежнюю Хвичжу, которая могла любого утомить своей болтовней.

Еще до прихода весны прадедушка добровольцем подался в армию Юга.

Однажды во время семейного обеда прадедушка внезапно заявил, что на выходных отправится на тренировочный полигон. По его словам, многие беженцы из Тэгу добровольно вступали в армию, семья сможет часто навещать его, ведь полигон недалеко от дома. Бабушка смотрела на него, потеряв дар речи. Прабабушка, сидевшая рядом, как ни в чем не бывало жевала клецки, будто не расслышала его слов. Клецки были картофельные. С тех пор бабушка всегда вспоминала тот день, когда ела картофельные клецки.

Стоял теплый солнечный апрельский день. Хвичжа вышла во двор с книгой в руках и села на крыльцо. Из-за сильной близорукости ей приходилось держать книгу почти у самого лица, и вскоре она, утомившись, захлопнула обложку. Бабушка подошла к подруге и осторожно потрогала переплет. Тетушка Мёнсук очень дорожила этим изданием, и до сих пор бабушка не осмеливалась притрагиваться к нему. На обложке было написано: «Робинзон Крузо». Бабушка поднесла книгу к лицу и вдохнула аромат. Ей вспомнились времена, когда она еще ходила в государственную школу.

— «Робинзон Крузо. Даниэль Дефо», — прочла бабушка вслух и посмотрела на Хвичжу.

— Читай дальше, — сказала Хвичжа, не сводя с нее глаз.

Бабушка начала читать книгу вслух. Слушая ее чтение, Хвичжа временами тяжко вздыхала или вставляла что-то вроде: «Ха, забавно!» или «Интересно!» Бабушка уже давно не видела подругу такой оживленной, поэтому продолжила читать с еще бо́льшим увлечением. Сколько же прошло времени? Обернувшись, бабушка вдруг обнаружила, что позади нее, вытянув ноги, сидит тетушка Мёнсук.

— Читай, читай, — махнула та рукой.

Бабушка послушно продолжила. Тетушка Мёнсук внимала ей с задумчивым выражением лица. Бабушка тоже впервые за долгое время смогла освободиться от тяжелых мыслей и искренне наслаждалась чтением. С тех пор почти каждый день после возвращения Хвичжи с занятий они устраивались на крыльце и бабушка читала вслух. В такие моменты тетушка Мёнсук отрывалась от своего шитья и тихо пристраивалась рядом.

Однажды бабушка, как обычно, закончила читать и выпила воды, когда тетушка Мёнсук внезапно заговорила с ней. При этом ее взгляд был направлен не на собеседницу, а куда-то в сторону калитки, так что казалось, она разговаривает сама с собой.

— В детстве мне тоже читали романы, в книжной лавке. «Сказание о Хон Гильдоне», «Скитания госпожи Са по югу» и «Летопись Имджинской войны»[32]. Мне очень нравились эти истории. Слушая их, я забывала обо всем. Матушка ворчала, что любить сказки — к бедности, но я ничего не могла с собой поделать. Так я их любила.

На этих словах на лице тетушки Мёнсук расцвела мягкая улыбка.