Из Сеула приехала Чиу. Мы пообедали целым набором блюд из тофу в ресторанчике на набережной и отправились на прогулку вокруг озера. Это было обычное июньское воскресенье с жаркими лучами солнца и приятным ветерком. Мимо проносились люди на велосипедах. Мы медленно шли по прогулочной дорожке, лениво обмениваясь бессмысленными шутками.

— Как на работе? — поинтересовалась Чиу.

— Привыкаю, но вроде все нормально.

— А мама как?

— Отдыхает дома. Я же рассказывала тебе про тетю Мёнхи? Она часто навещает ее, а я приезжаю по выходным. Восстановление после операции идет хорошо…

— Ты отлично со всем справилась. Ты ведь и сама это знаешь?

— А как же, — ответила я и опустила голову.

— Я так переживала, когда ты сказала, что переезжаешь в Хвирён. И когда вдобавок услышала о твоей маме… Но ты посмотри, ты все это выдержала.

Я молчала.

— Ты постоянно твердишь: «Все нормально»… Можешь просто сказать: «Не переживай за меня», чтобы я прекратила волноваться?

Мы молча шли вдоль озера. Было слышно, как в лесу неподалеку шелестит на ветру листва.

С Чиу мы познакомились в университете в научном кружке по астрономии. Во время учебы мы были лучшими подругами, но после выпуска каждая пошла своим путем, а после моего замужества встречаться стало еще сложнее. Тем не менее мы иногда созванивались и виделись, а после моего развода Чиу помогла мне больше, чем кто бы то ни было.

«Ты достойна того, чтобы тебя любили, — сказала мне Чиу, когда в одну из встреч я не могла выдавить из себя ни слова и только молча плакала. — Впредь я буду любить тебя еще сильнее. Теперь ты будешь жить, зная, каково это, когда тебя любят».

Благодаря Чиу я узнала, что так же, как люди могут возненавидеть тебя без причины, они могут и любить тебя безо всяких на то причин.

— А чем вы занимаетесь, когда видитесь с бабушкой? — спросила Чиу.

— Просто разговариваем о том о сем.

— И о чем же? Вы ведь не виделись больше двадцати лет?

Я достала телефон и показала Чиу фотографию прабабушки и тетушки Сэби.

— Она похожа на тебя. — Чиу с интересом указала пальцем на прабабушку.

— Удивительно, правда? Это моя прабабушка. Мама моей бабушки.

Чиу не могла оторвать глаз от снимка.

— Когда мы встречаемся, она рассказывает мне о прошлом. Странно, но от ее историй я чувствую, как мое сердце тянется к этим людям. А я ведь не видела их ни разу в жизни.

Я немного рассказала Чиу о прабабушке. На моменте возвращения дядюшки Сэби из Хиросимы она заметила:

— Я тоже слышала, что в то время в Хиросиме было много корейцев. Дальняя родственница моей мамы вернулась оттуда, она рано скончалась… А что случилось дальше с этим дядюшкой Сэби?

— Бабушка рассказала только до того момента, как он вернулся в Корею. Потом мы с ней в телескоп смотрели на Юпитер.

— Ого, ты достала телескоп?

— Ага.

Во взгляде Чиу читалась гордость.

В отличие от меня, которая до развода никогда не жила одна, Чиу давным-давно отказалась от мыслей о замужестве и наслаждалась жизнью в одиночестве. А я даже представить себе не могла жизнь без семьи. Хотя теперь, поняв на собственном опыте, что такое брак, я решила, что ничто больше не заставит меня снова выйти замуж.

Однако мое воображение простиралось только в недалекое будущее. Я не могла представить себе, что будет со мной, когда я состарюсь в одиночестве, когда все члены моей семьи покинут этот мир. Мне становилось тоскливо на душе, потому что я и подумать не могла, каково это — не иметь близкого человека рядом и какой бы там ни было, но семьи.

Помню тот день, когда я рыдала, зарывшись носом в футболку, которая все еще хранила его запах. Я тосковала по его маленьким привычкам, казавшимся милыми только мне; по его слегка гнусавому голосу и задорному смеху; по его широкой спине и массивным лодыжкам; по его почти детскому выражению лица, когда, собираясь куда-нибудь, он спрашивал у меня: «Ну, как я выгляжу?»; по теплу его тела, которого я могла коснуться, просто протянув руку во сне.

В тот день, когда мы оба пришли в суд оформить развод по обоюдному согласию, сидя напротив него в комнате ожидания, я хотела прикоснуться к нему. Хотела положить руку ему на грудь и сказать: «Я прощаю тебя, давай вернемся домой, давай просто забудем весь этот кошмар». Как было бы легко и спокойно, если бы я приняла его назад. Но, прокручивая это все в своей голове, я ни разу не взглянула на него. Потому что знала, что для меня это единственный способ выжить.

Я подумала о бабушке, которая столько лет прожила одна. Она посещала клуб для пенсионеров, работала на поле и проводила время с подругами. Чувствует ли она себя одиноко? На кого ей положиться? Что она чувствует, рассказывая мне истории о своем прошлом? Прогуливаясь вокруг озера с Чиу, я вдруг задумалась обо всем этом.

— Мы так долго были вместе, а в итоге оказалось, что это ничего не значит, — сказала я.

Чиу молча слушала меня.

— Конец всегда один и тот же. И мы с тобой тоже расстанемся. Когда-нибудь.

— Наверное.

— Не наверное, а точно.

— И тебе от этого грустно?

— Мне становится невыносимо, когда я думаю, что впредь вся моя жизнь — это череда расставаний.

— Это естественно, что сейчас ты так думаешь. Но, Чиён, ты же и сама понимаешь, что пройдет время и все изменится.

— Не уверена.

— Дай мне знать, если я окажусь права, — сказала Чиу. С таким видом, будто была уверена, что когда-нибудь я непременно передумаю.

Мы с Чиу объехали на машине весь Хвирён. Закупились на рынке морепродуктов и повалялись на Черепашьем пляже, расстелив коврик из серебристой фольги. Небо над головой казалось невероятно синим, и, лежа рядом с Чиу, я впервые за долгое время ощутила на душе краткий, но глубокий покой.

Вернувшись ко мне, мы заварили рамён и добавили в него королевские креветки, которые купили на рынке. День стал длиннее, и на улице было еще светло, хотя уже был седьмой час. Сидя в гостиной, мы наблюдали за тем, как небо медленно меняет свой цвет из голубого в нежно-молочный, розовый и оранжевый, а затем в глубокий индиго.

— Я помню, какой ты была, когда мы только познакомились. Ты в курсе, какой ты раньше была забавной? — сказала Чиу, делая глоток пива из банки.

— Я?

— Ты была такая смешная. Спрашивала обо всем. Все время удивлялась: «Почему? Как так?»

— Да, точно. Мне говорили, что я докучаю всех своими расспросами, так что я перестала так делать.

— Ты интересовалась всем на свете и постоянно смеялась.

— Зато ты, Чиу, ни капельки не изменилась. Ты и раньше всегда подбадривала меня. Умела хорошо выражать свои мысли. Я завидовала тебе. У меня так не получалось.

— Я не со всеми такая.

«Спасибо тебе за то, что ты моя подруга». Я не смогла произнести эти слова вслух. Чиу переночевала у меня и, поднявшись на рассвете, уехала в Сеул на первом поезде.

По пути домой с вокзала меня внезапно охватила тревога. Мне стало страшно, что в глазах Чиу я выгляжу как полнейшая неудачница. Заметно исхудавшая, с выпавшими волосами, постоянно повторяющая, что у нее все нормально.

В тот период я часто смотрела на фотографию прабабушки и тетушки Сэби. Глядя на лица двух женщин, слегка улыбающихся в камеру, я думала о том, что хотела бы встретиться с ними вживую. О чем бы мы говорили с прабабушкой, если бы нам довелось увидеться тогда? Поскольку ее интересовало все на свете, она могла бы спросить меня об атмосфере и небесных светилах. Я бы рассказала ей все, что знаю, и расспросила бы ее о детстве.

Уже давненько я ее не видела. Я нередко встречала ее около дома — везущую за собой тележку или сидящую с другими старушками на лавочке перед клубом для пенсионеров, — но вот уже несколько недель бабушка не попадалась мне на глаза. Меня охватило беспокойство, и я позвонила ей.

— Ребро треснуло, — ответила она будничным тоном.

— Как так вышло?

— Поскользнулась в ванной, ничего особенного.

— Ходить можете?

— Могу понемногу, но придется пока посидеть дома. Ничего страшного, скоро пройдет.

«Я не хочу с тобой об этом говорить», — сказала мне однажды бабушка. Она не хотела становиться старушкой, которая жалуется внучке на свои болячки. Я вспомнила, какое у нее было выражение лица, когда она смотрела на Луну и Юпитер, прижавшись одним глазком к окуляру телескопа. Бабушка не хотела становиться источником беспокойства и жалости, не хотела, чтобы за ней ухаживали и считали обузой. Она хотела просто рассказывать мне интересные истории, совсем как в детстве, смешить меня и быть хорошей собеседницей. Я сказала, что скоро зайду ее навестить, и бабушка охотно согласилась, добавив, что в таком случае будет ждать меня в пятницу после работы.

Бабушка выглядела лучше, чем я ожидала. Она ходила медленно, мелкими шажками, но все оказалось не так страшно, как я думала.

— Будешь цитрусовый чай?

— Где банка? Я налью, поберегите силы.

— Вон там…

Я вскипятила чайник и положила концентрированную смесь цитрона в чашки.

Бабушка, тихо наблюдавшая за моими действиями, произнесла:

— Уже почти все прошло. Думала, ты испугаешься, если скажу про трещину, — вот и не стала говорить.

— Знаю.

Она медленно поковыляла к дивану. Я налила кипяток в чашку, неспешно помешала напиток ложкой и протянула ей.

— Вам не больно говорить?

— Поначалу было больно… но сейчас уже все нормально, почти прошло.

— Вам надо постелить что-то на полу в ванной.

— Ох, Инён, соседка с нижнего этажа, уже настелила мне там чего-то.

Беседуя с бабушкой, я вдруг вспомнила о странной тревоге, которая посещала меня, пока мы не виделись.

— Вы часто общаетесь с подругами?

— А то! Если я умру, это ведь им придется меня отсюда выносить.

Бабушка подняла чашку к лицу и принялась дуть на горячий чай. Я тоже сделала глоток и снова посмотрела на нее. Она выглядела худее, чем несколько недель назад.

— Вы хорошо питаетесь?

— Эй, Чиён!

— Что?

— Ты сюда волонтерить пришла? Помогать немощной старухе? Переживаешь, что я слишком старая, не могу еды себе приготовить? — с этими словами бабушка громко засмеялась, но тут же нахмурилась. Похоже, от боли.

Мы молчали. Не отводя взгляд от сушеной зелени на балконе, я решилась спросить:

— Бабушка.

— Что?

— Почему вы не подошли ко мне сразу, вы ведь сразу меня узнали?

Она молча уставилась на меня. На ее лице было написано, что ей есть что сказать, но для нас обеих будет лучше, если она промолчит. Мне казалось, я вижу в ее глазах отражение самой себя несколько месяцев назад, когда я только приехала в Хвирён и бродила по городу словно тень, пряча заплаканные глаза за солнечными очками.

— Мне было весело, в прошлом, — с трудом произнесла она. — Ты, наверное, уже не помнишь, но, когда тебе было десять, ты приезжала ко мне в гости на несколько дней. Мы даже на пляж вместе ходили.

— Конечно помню. Не знаю почему, но мне кажется, я тогда много смеялась. Вы мне нравились.

Сказав это, я вдруг поняла, что уже очень давно не признавалась никому в симпатии.

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу, — сказала она. — Думала, ты забыла меня навсегда.

— Бабушка!

— Ты ничего не могла поделать, я знаю. Все потому, что у нас с Мисон разладилось все. Иногда я злилась на нее за то, что не могла повидать тебя. Да, я испытывала к ней именно такие чувства.

— Это естественно, — ответила я. — Но у мамы тоже есть свои причины.

— Ты права.

Бабушка взглянула на меня с улыбкой.

— Я часто думаю о том, что вы мне рассказывали.

— Правда?

— И о дядюшке Сэби.

— Я до сих пор помню его, как сейчас. — Бабушка опустила взгляд на чашку. — Я больше ни у кого не видела такой длинной шеи. Он смеялся как ребенок, и в уголках его глаз появлялись глубокие морщины. Помню, как он ходил всегда с прямой спиной, несмотря на высокий рост.

В тот день, когда дядюшка Сэби вернулся из Хиросимы, он упал в кровать и, даже не помывшись, проспал как убитый до следующего вечера. Проснувшись, накинулся на еду. Прабабушка испугалась, что он так подавится, и принялась журить его, но дядюшка запихивал в рот еду, будто и не слышал ее укоров.

Когда прабабушка спросила, что произошло, он не дал ей вразумительного ответа. Не добившись ничего даже после нескольких попыток, прабабушка поняла, что говорить о случившемся он не намерен, и прекратила допросы. В дальнейшем, кто бы ни спрашивал у дядюшки Сэби о произошедшем, он просто улыбался и избегал ответа. Еще он перестал ходить в церковь, которую раньше посещал каждое воскресенье. Несколько раз у них в доме появлялись прихожане и предлагали помолиться за него, но он отказывался. Он молчал, но скрыть то, что он получил тяжелую травму, у него не получалось. Это было понятно даже бабушке, которой на тот момент было не больше семи.

Вскоре он устроился на работу в продуктовый магазин. Один из клиентов прадедушки, которому он доставлял продукты, услышал историю дядюшки Сэби и предложил ему работу. Он высоко оценил выносливость, смелость и чувство ответственности человека, который рискнул отправиться в Японию в такое страшное время. Бабушка хорошо помнила, как все радовались новой работе дядюшки Сэби.

Однажды она возвращалась домой со школы, соседские дети в очередной раз стали дразнить ее дочерью мясника. Она стояла на углу улицы и плакала, как вдруг заметила дядюшку Сэби. От растерянности она принялась растирать по лицу слезы, но дядюшка невозмутимо предложил пойти домой вместе. Шагая на расстоянии вытянутой руки, он рассказывал ей, какой милой и любимой всеми она была, когда только родилась, какая смелая и любящая у нее мама.

Дядюшка Сэби поведал ей, что раньше было принято делить людей на благородных и презренных в зависимости от того, кем были их родители. А потом пришли японцы, и для них все корейцы, будь то дворяне или простолюдины, стали считаться презренными.

— Люди такое любят, — пробормотал дядюшка Сэби с печальным выражением лица. — Вот ты, Ёнок, думаешь, корейцы презреннее, чем японцы?

Бабушка помотала головой, и дядюшка сказал, что настоящая презренность — это когда человек делит людей таким образом.

— Ёнок, ты ведь у нас такая живенькая, и кушаешь хорошо, и смеешься громко, и мяч пинать умеешь, и бегаешь вон как быстро. Еще и с Хвичжой дружишь. И рассказываешь интересно.

— А вы, дядюшка, высокий, и шея у вас длинная. Еще вы смеетесь все время и кушаете тоже хорошо.

— Приятно слышать.

— Это еще не всё. Когда вы тут, матушка с батюшкой тоже смеются, и тетушка Сэби, и Хвичжа — все. Без вас было не так. Вы как солнышко. Я как солнышко увижу, сразу про вас вспоминаю.

— Ты погляди. А ты у нас никак поэтессой будешь.

За беседой с дядюшкой Сэби бабушка быстро забыла о том, что случилось с ней в школе. На душе стало спокойно. Прадедушка ругался, если бабушка слишком громко смеялась или играла в мяч, но дядюшка Сэби всегда относился к ней по-доброму. Он частенько приносил ей из магазина, где работал, сладости и тайком угощал ее, а когда она делилась своими историями, слушал с интересом и просил рассказать еще. Рядом с мужем тетушка Сэби постепенно набрала вес и стала выглядеть здоровее, на ее лице все чаще играла улыбка.

Бабушку немного беспокоило то, что у дядюшки Сэби часто краснеет и шелушится кожа на шее. Его постоянно преследовал кашель, хотя и не настолько сильный, чтобы мешать работе.

Однажды, ближе к концу весны, к ним во двор прибежал щенок. Это был тощий кобелек с рыжей шерстью и небольшой примесью черного на хвосте. Прабабушка назвала его Веснушкой. Он бегал за ней хвостом, засыпал, уткнувшись мордой в башмаки, которые она оставляла на каменном крыльце, а когда она выходила на улицу, весело подпрыгивая, бежал рядом. Прабабушка притворно возмущалась, пытаясь прогнать щенка, но вскоре сдавалась и, присев на корточки, долго гладила его по голове. Если прабабушки долго не было дома, Веснушка ждал ее на околице и, завидев издалека, радостно несся навстречу. «За что ты меня так любишь?» — удивлялась прабабушка, гладя пса по загривку, и на ее лице проступала легкая печаль. Ее голос, когда она ругала Веснушку и просила не приставать к ней, звучал мягко и тепло. Прабабушке было непривычно видеть такую искреннюю любовь хоть от кого-то.

Так пролетело три года. Это время запомнилось бабушке полным радости. Дядюшка Сэби часто болел, но никто не считал это серьезной проблемой. Ведь он каждый раз поднимался и шел на работу.

Однажды, когда дядюшке Сэби было плохо дольше обычного, прабабушка отвела его в самую известную больницу в Кэсоне. Врач западной медицины поставил ему диагноз: последняя стадия туберкулеза. Сделать уже было ничего нельзя — слишком сильно были повреждены легкие. Врач посоветовал ему просто отправиться на отдых в какое-нибудь тихое местечко. Прабабушка сообщила врачу, что дядюшка начал болеть после возвращения из Японии. Рассказала, что он был в Хиросиме, когда на город скинули атомную бомбу.

Врач поинтересовался, были ли у него тогда внешние повреждения, и, получив отрицательный ответ, сказал, что в медицине пока не существует способа выяснить, имеется ли связь между его состоянием и тем событием.

— А почему его кожа так выглядит? — спросила прабабушка, но врач и на это лишь покачал головой.

Впервые лучевую болезнь в Корее диагностировали только после Корейской войны. Но даже не зная причины, не зная, что такое «облучение», взрослые все равно верили, что именно произошедшее в Японии повлияло на здоровье дядюшки Сэби. Его болезнь отличалась от обычного туберкулеза. Кожа слезала, отовсюду сочились гной и сукровица, объяснить это обычным туберкулезом не получалось.

В тот день, когда дядюшка Сэби вернулся из больницы, взрослые сказали, что им нужно поговорить, и выгнали детей во двор. Играя с Хвичжой и Веснушкой, бабушка нутром чувствовала, что происходит что-то плохое. Взрослые говорили шепотом и совсем не смеялись. Вскоре до улицы донеслись сдавленные рыдания тетушки Сэби. Бабушка стала прыгать и смеяться еще сильнее. Уже тогда она умела притворяться, что ничего не происходит.

— Супругам Сэби ничего не оставалось, как вернуться на родину, — сказала бабушка, сжимая в руке чашку и спокойно глядя мне в глаза.

Хвичжа устроила истерику, заявив, что не хочет уезжать. Она рыдала, хватала бабушку за руку, кричала, что ни за что не расстанется с ней, и крепко прижимала к себе Веснушку. Бабушка тоже не хотела расставаться с Хвичжой. И тем более с тетушкой Сэби. Она сотни раз спрашивала у нее: «Вам точно нужно уехать?» Тетушка Сэби выдавливала улыбку и со слезами на глазах отвечала: «Да».

— Ёнок, ты должна учиться. Если кто-то скажет, что девкам учеба ни к чему, ты просто улыбайся, но стой на своем. Учись. Учись, чтобы жить. Твоя матушка… Приглядывай за ней. Она плохо питается, а ты смотри, чтобы она так не делала.

— Не беспокойтесь, тетушка.

— Я буду писать, поняла?

— Поняла.

— Не забывай нас. Не забудешь меня, Ёнок?

Бабушка лишь кивнула, не в силах ответить, и тетушка Сэби сжала ее в объятиях.

— Наша умница Ёнок. Ты не плакала, даже когда была совсем малышкой, как же тебе было тяжко все время скрывать свои чувства, как же одиноко! Тетушка все знает. Ты для меня все равно что родная доченька. Сегодня уж поплачь вволю, выплесни все наружу.

— Тетушка, когда же мы свидимся теперь? Как я буду жить без вас? Тетушка, тетушка!

Все вместе они отправились на вокзал. День был настолько холодным, что заледенели ресницы. На платформе прабабушка вручила тетушке Сэби сваренные дома яйца и запеченный батат.

И прабабушка, и тетушка Сэби выглядели спокойными. Даже Хвичжа перестала упрямиться, осознав, что ничего уже не поделать. Семья Сэби погрузилась на поезд. Тетушка Сэби села у окна и махала провожающим рукой, но, как только поезд тронулся, тут же спрятала лицо в ладонях. Бабушка хотела напоследок еще раз увидеть ее лицо и долго кричала: «Тетушка, тетушка», но та так и не обернулась. Вернувшись домой, прабабушка, которая все это время выглядела безучастной, слегла больной на несколько дней.

Я не могла даже представить себе, что чувствовала прабабушка после расставания с тетушкой Сэби. Что происходило на душе у человека, который был вынужден расстаться со своей первой и единственной подругой, с той, кто принимал и любил ее такой, какая она есть?

— Может, было бы лучше, если бы они вообще не встретились?

— В смысле?

— Могу представить, как больно им было расставаться. Если бы они не встретились вообще, то им не пришлось бы проходить через такое. Если бы они жили, не зная друг друга.

— Ты правда так думаешь?

Я промолчала и сделала глоток чая. Я и сама не знала, что думаю на самом деле.

— Наверное, печальный конец и вправду может навести на подобные мысли, — сказала бабушка, глядя на меня с ласковой улыбкой. — Тетушка Сэби была маминой болью. Но еще она была ее гордостью. Этот отъезд сбил маму с ног, но само существование подруги, пусть и далеко, каждый раз придавало ей сил снова подняться. Вспоминая о тетушке Сэби, мама нередко повторяла: «Как же она любила меня, как дорожила мной!» Эта судьбоносная встреча принесла маме много страданий, но, вспоминая о ней, она улыбалась. Как будто уносилась мыслями в другой мир. Если бы они не встретились, маме не пришлось бы испытать такую боль, но для нее…

— Значит, если бы можно было выбирать, она все равно бы выбрала жизнь, в которой было место для тетушки Сэби.

— Да, в этом была вся моя мама.

Бабушка посмотрела на меня с улыбкой, в которой читалась жалость ко мне. Чай совсем остыл. Я прошла на кухню, долила в чашки горячей воды и протянула одну бабушке.

— Бабушка!

— М-м?

— Помните, вы показывали мне коробку с письмами? Вы еще сказали, что любили их читать, но теперь не можете.

— Да. И что?

— Я почитаю их вам. Мне тоже интересно, какие письма получала моя прабабушка.

— Не стоит тебе так утруждаться.

— Если честно, я поверить не могла. Никогда в жизни не видела таких старых писем.

Бабушка ненадолго задумалась, прежде чем ответить:

— Мне-то только в радость. Но ты не слишком усердствуй. Я буду благодарна, если прочтешь хотя бы одно-два.

— Можно принести их прямо сейчас?

— Конечно.

Я пошла в кладовку и достала из шкафа коробку. Открыв крышку, я обнаружила конверты, аккуратно разложенные в несколько вертикальных рядов. Они лежали так плотно, что было невозможно понять, где какое письмо.

Бабушка заглянула в коробку и вытащила три пожелтевших от времени конверта.

— Это самые первые письма.

— Вы можете определить это просто по конвертам?

— Я раньше мучилась от бессонницы. И постоянно читала эти письма, и однажды, когда мне совсем не спалось, до самого рассвета раскладывала их по порядку. Вот отсюда начинаются самые первые.

Бабушка встряхнула один конверт, и на ладонь ей выпали выцветшие от времени листы.

— Я будто в музее. Как вы умудрились сохранить их?

— Сама не знаю. В войну столько всего пришлось пережить — и как они не потерялись?

Бабушка протянула мне листы.

— Можешь разобрать?

Я кивнула. Все слова были записаны хангылем[16], в убористом почерке чувствовалась сила. Было заметно, что тот, кто писал письмо, старался вычерчивать буквы разборчиво, следуя правилам чистописания. Местами попадались выцветшие желтые пятна, но почерк был крупным и четким, поэтому читать его оказалось легко.

— Пойдем в спальню.

Бабушка сказала, что хочет прилечь, и мы отправились в ее спальню. Она улеглась на толстый матрац и жестом подала мне знак приступать.

Я начала читать письмо.

Моей Самчхон.

Как ты там поживаешь? Как дела у Ёнок и батюшки Ёнок[17]? У меня все хорошо. Пишу тебе, чтобы ты не переживала за меня. Так и вижу, как ты беспокоишься, не заболела ли я, не голодаю ли. Не переживай. Я хорошо питаюсь. И муж мой тоже на родине выглядит спокойнее.

Я много рассказывала тебе о нашем Сэби. Людям здесь живется хорошо. Вода у нас славится своей чистотой, а земля так хорошо впитывает влагу, что даже после сильного дождя не хлюпаешь в грязи. Здесь тихо, потому что мы окружены горами, а еще далеко разошлись слухи о том, что люди в нашей деревне любят посмеяться. И впрямь, куда ни пойдешь, повсюду народ рассказывает смешные истории и хохочет. А какая вкусная тут еда! Издавна всем известно, что в деревне Сэби умеют готовить.

Я столько рассказывала тебе о своем родном городе, а ты никогда и словом не обмолвилась о твоем Самчхоне. Это совсем близко, но я ни разу там не была, поэтому мне многое было интересно. Ты говорила только о том, что на родине тебе довелось испытать много боли. Если бы я родилась в Самчхоне, если бы встретила тебя еще в детстве, я бы все сделала, чтобы защитить тебя от плохих людей. Я хоть с виду и слаба, но драться умею еще как!

Моя Самчхон, ты хорошо питаешься? А спишь как? Когда думаю о тебе, часто вспоминаю, как кричала на тебя и бросалась нехорошими словами. Хвичжа тогда только родилась, и я была совсем не в себе. Я хотела говорить тебе только самые ласковые слова, которые существуют на этом свете, но не смогла. Как мне теперь оправдать себя? Я не знаю. Прости меня, Самчхон.

Приехав в Сэби, я перечитала письма, что ты мне писала. Ты перечисляла причины, по которым мне стоит жить. Снова читая их в Сэби, я только и могла, что лить слезы. Тогда благодаря твоим письмам я пришла в себя и решила, что должна жить дальше. Хотя бы ради тебя. Ты ведь так мне помогала. Если бы не ты, не было бы меня уже в этом мире. Правда. Ты меня спасла.

Помнишь, что сказал врач в кэсонской больнице? Если повезет, он протянет еще год. Тогда тетушка Тонни сказала мне: «Какой ужас, лучше бы отец Хвичжи погиб в Хиросиме — тогда не пришлось бы вам все эти тяготы сносить». Как знать, может, и другие люди так думают. Все равно конец один. Я до сих пор боюсь говорить такое вслух, но если уж отцу Хвичжи суждено умереть… может, мне и впрямь было бы легче, если бы не пришлось на это смотреть…

Быть может… может, для него так было бы и лучше… Если бы все закончилось в один миг. Тогда ему не пришлось бы сносить все эти страдания. И все же я считаю, что так лучше. Можешь ругать меня за мою жадность. Ругай меня за то, что думаю о себе больше, чем об отце Хвичжи. Но я все равно рада, что он вернулся к нам, хотя бы и так, что побыл подольше со мной и дочкой.

Как-то я думала о том, о чем бы молилась, если бы он погиб в Хиросиме… Я бы мечтала увидеть его, прикоснуться, обнять… хотя бы на денечек, на час, на десять минут. Многие спрашивали у меня, не хуже ли, не больнее ли мне оттого, что после его возвращения мы смогли прожить вместе всего несколько лет. Но знаешь, Самчхон. Ведь эти несколько лет были куда длиннее, чем один час и один день. Я страшно дорожу им. Да, скоро он нас покинет. Как подумаю об этом — просто с ума схожу. И все же так лучше. Как бы там ни было, сейчас он рядом со мной.

Самчхон, в Сэби сейчас азалии в самом цвету. А в Кэсоне? Я вспоминаю о том, как мы с тобой собирали цветы и пили нектар. Как делали блины и тток из полыни. Я думаю о тебе каждый раз, когда вижу цветы или траву. Когда на небе всходят звезды и луна, я вспоминаю твое лицо, как ты задирала голову, любуясь ими. «Сэби, глянь, это же чудо какое-то!» — говаривала ты, глядя в ночное небо. Моя Самчхон, все-то тебе казалось необычным и чудесным. Я не перестаю думать о тебе.

Береги себя, моя Самчхон.

Бабушка слушала меня, лежа на спине и глядя в потолок. Иногда она поворачивала голову ко мне и сцепляла руки вместе. Я читала письмо, наблюдая за ней боковым зрением. У меня было странное ощущение от того, что я в принципе держу в руках письмо, написанное шестьдесят семь лет назад, но еще больше я поражалась тому, что сквозь эти строки как наяву слышался голос тетушки Сэби. Как будто она проникла внутрь меня, чтобы поведать свою историю. Еще я чувствовала внутри себя прабабушку, которой предназначалось это письмо. Я словно своими глазами видела, как прабабушка восклицает, глядя в ночное небо: «Глянь, это же чудо какое-то!» Я аккуратно сложила письмо и убрала его обратно в конверт.

— Прочитать вам еще одно?

— Нет, ты и так устала. Ты так стараешься ради меня, а я тут лежу…

— Мне самой интересно почитать еще.

Я открыла второй конверт. Буквы были более размытые, чем в первом письме, а бумага сохранилась хуже, поэтому мне пришлось поднести лист поближе к глазам.

Моей Самчхон.

Все ли у тебя хорошо? Я написала эти слова и долго размышляла. Что мне рассказать дальше?

Ты ведь такая мудрая. Просто… если бы ты просто была рядом со мной, все было куда лучше.

Я буду писать это письмо и мечтать, что мы вместе, что я разговариваю с тобой вживую.

Самчхон… Отцу Хвичжи уже недолго осталось. Мы посадили его в телегу, запряженную волом, и повезли в ближайшую от Сэби большую больницу. Мое сердце бьется так сильно, что я не могу уснуть. Мне тяжело просто сидеть тут и смотреть на него — вот и решила написать тебе.

Я думала, что после возвращения в Сэби отец Хвичжи смирился с реальностью. Но это не так.

Помнишь, он ни в какую не хотел рассказывать о том, что с ним случилось в Японии? Не хотел пугать меня. Но недавно, когда ему ненадолго стало получше, он схватил меня за руку и сказал: «Матушка Хвичжи, я должен высказаться. Ты запомнишь мои слова?» — «Конечно, не держи все в себе, поделись со мной», — ответила я, и он, немного помолчав, заговорил.

В тот день… отец Хвичжи остался цел и невредим. Это произошло, когда он работал на складе в подвале фабрики, где не было даже окон. Он сказал, что раздался такой сильный грохот, какого он не слышал ни разу в жизни. Выбежав наружу, он увидел обрушившиеся здания, улицы были заполнены мертвыми и умирающими людьми — их тела пронзены осколками стекла. А с неба шел черный дождь. Пахло чем-то вроде нефти. Поначалу он подумал, что это разбрызгивают нефть с самолетов. Он бегал кругами под черным дождем в поисках хоть кого-то знакомого с фабрики, а на земле повсюду лежали трупы тех, кто в момент атаки оказался на улице.

Он сказал, что погибло много чосонцев[18]. В то время в Хиросиме многие были из Кореи. Таких, как отец Хвичжи, приехавших туда по собственной воле, можно было по пальцам перечесть, в основном всех перевезли насильно, точное их число никто не знает[19]. Я тоже не знала об этом, пока мне не рассказал отец Хвичжи. По его словам, там было много народу из Хвачхона[20]. Если бы можно было хотя бы узнать адреса, он бы написал родным погибших, рассказал, что случилось. Он так жалел, что не смог этого сделать. Ты бы видела, как он рыдал, рассказывая все это… Я просто не могла смотреть ему в глаза.

Отец Хвичжи сказал, что никто не заслуживает такой смерти — ни чосонцы, ни японцы, ни китайцы… во всем мире не сыщешь настолько же бессмысленной, ужасной кончины. «Это сделали люди. Люди сделали это!» Отец Хвичжи сжимал мою руку, без конца повторяя эту фразу.

Ты же знаешь, чтó он был за человек. Он был благодарен за все, каждый день благодарил Господа за то, что дарует ему жизнь… Самчхон, знаешь, когда мы еще жили в Сэби давным-давно и страшно голодали, он ведь был всегда благодарен просто за то, что мы прожили очередной день. Поначалу я даже думала: вот ведь дурной человек, но таким уж он уродился. В моей семье тоже все католики, и меня крестили в детстве, но такой сильной веры у меня не было. А вот отец Хвичжи был другим.

И такой человек хватает меня за руку и говорит: «Матушка Хвичжи, я ведь больше не могу молиться. Чем был занят Господь в тот момент? Что он делал, когда умирали дети, невинные люди, когда их разрывало на куски?»

«Это не вина Господа, — ответила я, — это люди, люди совершили такое. У Господа тоже болит сердце».

«Матушка Хвичжи, почему же всемогущий Господь наблюдал за этим сложа руки? Я не хочу каяться перед Господом, который просто грустил за нас. Не хочу молить его, говоря, что все это моя вина. Если он и вправду существует, я хочу потребовать от него ответа. Чем он был занят в тот момент? Я не могу стоять на коленях перед ним, как раньше, и благодарить за все. Да, он спас меня. Но если я буду благодарить его за это… то что насчет остальных? Тех, кто погиб там?»

Самчхон, я хоть и не такая верующая, но меня многому учили. Слова отца Хвичжи страсть как меня испугали. Я впервые видела, чтобы он на кого-то так злился, и смотри, это оказался Господь. «Батюшка Хвичжи, грешно это, не говори так», — взмолилась я, но без толку. Раньше он бы твердил: «Спасибо тебе, Господи!», каждый день благодарил бы его за то, что спас его и позволил вернуться в Чосон. А теперь он хочет, чтобы Господь просил прощения у него самого. Страшное это дело.

В тот день отец Хвичжи поведал мне столько всего, что трудно поверить, а на следующий день ему резко стало хуже. Как подумаю, что он так и уйдет в иной мир — злой на людей, злой на Господа, в такой печали, — у меня сердце разрывается.

«Ты запомнишь? Запомнишь?» — он несколько раз спросил у меня, никак не успокаивался. «Конечно. Я запомню все, что ты мне поведал, батюшка Хвичжи, все сохраню в памяти», — ответила я тогда. Это последнее, что я могла для него сделать.

Ох, Самчхон, сколько я всего понаписала. Помнишь, я писала, что рада тому, что отец Хвичжи побыл с нами хотя бы недолго? Что это лучше, чем проститься, ни разу не увидевшись? Это все неправда. Я не могу смотреть на то, как он мучается. Даже в аду не так плохо, как здесь, Самчхон. Глупости это все, глупости. Я не могу этого вынести. Я не выдержу, не выдержу.

Самчхон, прошу тебя, ты уж запомни отца Хвичжи. Это его последний завет. Помни о нем, моя Самчхон.

Мой голос так сильно дрожал, что мне несколько раз приходилось останавливаться.

— Нелегкое чтение, да, — сказала бабушка.

Я молчала.

— Ощущения совсем другие. Слушать твой голос… Не то что я читаю себе сама.

Бабушка закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Так, значит, после расставания в Кэсоне вы так и не увиделись с дядюшкой Сэби?

— В тот день на вокзале я видела его в последний раз. Он улыбнулся мне. До сих пор помню ту рассеянную улыбку. Когда он скончался, никому не удалось поехать в Сэби.

— Даже прабабушке?

— Отец тоже не смог поехать, уж не знаю почему. Отец с матерью были не из тех, кто показывает свои слезы. Насколько я помню, в моем присутствии они никогда не плакали. Отец выглядел рассерженным, а мама работала как сумасшедшая. В такой атмосфере я не могла даже заговорить о дядюшке Сэби. Поэтому мне было одиноко. Я сидела одна под забором и шептала: «Дядюшка, как вы там? Дядюшка, дядюшка». Мне ведь уже почти восемьдесят, много людей пришлось проводить в последний путь. Но я никак не могу забыть смерть дядюшки Сэби — может, потому, что я тогда впервые столкнулась с ней. Мне казалось, он так близко, в моем сердце он был совсем рядом. До сих пор не верится, что он ушел навсегда, что я больше не смогу дотянуться до него. — В конце этой длинной тирады бабушка резко нахмурилась. Похоже, ее опять пронзила боль. — Так странно рассказывать тебе об этом… С тех пор как он покинул нас, прошло столько времени, что теперь я вспоминаю о нем с улыбкой.

Бабушка улыбнулась и посмотрела на меня. Я встретила ее взгляд, а затем достала очередное письмо и снова приступила к чтению.

Моей Самчхон.

Похороны отца Хвичжи прошли хорошо. Я опять вернулась в дом свекрови. Кроме старшей невестки и Хвичжи, никто со мной не разговаривает. Все меня избегают.

Мне было досадно, и я вдруг вспомнила о тебе. Помнишь, хозяин мельницы однажды накричал на меня? Ругался, что я двигаюсь слишком медленно. По дороге домой я жаловалась, что мне досадно, а ты тогда сказала: «Что еще за досадно? Если грустно, то скажи, что тебе грустно, если злишься, то скажи, что злишься. Какая еще досада? Терпеть не могу это слово. Если рассердилась, так и скажи. Если не можешь признаться, то что мы за друзья?» Так вот, сидела я во дворе, вспоминала об этом и поняла: неправда это, что мне досадно. Какая уж тут досада! Это злость. Самчхон, помнишь, как ты мне говорила? Если твердить все время, что тебе тоскливо и грустно, и ни разу даже не разозлиться, то это чувство сточит тебя изнутри. Теперь я вспоминаю твои слова.

В мае в Сэби задул теплый ветерок, и мы смогли проводить отца Хвичжи, не дрожа от холода. Земля оттаяла — копать было не так тяжело. В холода земля замерзает так, что лопата не входит, — вот он и продержался до тепла. Он говорил об этом в шутку, но, может, и впрямь оно помогло ему отпустить душу.

Отец Хвичжи перед смертью очень просил меня об одном. Сказал, что не хочет принимать Елеосвящение[21]. Он даже написал письмо, когда был еще в сознании. Там несколько раз повторялось только о том, что он в твердом уме отказывается от обряда просто потому, что не хочет. Перед его смертью в больницу пришел знакомый священник. Я показала ему письмо отца Хвичжи в присутствии всей семьи и сообщила, что он отказался принимать Елеосвящение. Святой отец ответил, что тогда он не вправе проводить обряд. Как бы свекровь с деверем его ни умоляли, он заявил, что не будет проводить обряд против воли умирающего, и ушел.

И тогда… свекровь обозвала меня сумасшедшей бабой и дала пощечину. Меня впервые в жизни ударили по лицу. Но не могла же я ответить ей тем же? Но и промолчать не могла. Так что я посмотрела ей прямо в глаза и заявила, что не нарушу даже самого малого обещания, данного мужу. А она мне в ответ: «Мерзавка, ты закрыла двери в рай для моего сына!» Я тогда схватила ее за плечи и закричала: «Матушка, а ну возьмите свои слова назад! Если батюшка Хвичжи не попадет в рай, то никому на этом свете нет туда дороги! Господь все понимает, он поймет, почему батюшка Хвичжи так поступил! Следите за языком!»

Я хоть и не сильно верую, но, говоря те слова, вдруг подумала: а ведь и правда! Господь все понимает, он примет отца Хвичжи, приголубит его. Поначалу мне и самой было неспокойно. Не могла я слушать о том, что он хочет извинений от самого Господа, что злится на него. Я же страшная трусиха. Но нет… Если бы он взаправду отрекся от Господа, он бы не злился так и позволил бы родным провести обряд. Если бы он не любил Господа, пошел бы в церковь, посидел бы тихонько на мессе. Он бы не стал так упрямиться.

Опустили мы отца Хвичжи в могилу, а на пути домой я увидела на небе луну средь бела дня. «Ох, не любоваться ему больше своими прекрасными глазами на эту луну. Не видать ему любимых вещей… ни неба синего, ни цветущих майских полей, ни доченьки нашей», — зарыдала я. Но иду дальше, а луна все впереди меня. Как будто хочет что-то мне сказать. Удивилась я, подняла глаза к небу, а эта круглая луна выглядит точно дверь в небеса. Он откроет эту дверь и войдет. Мой муженек… Войдет туда и встретится лицом к лицу со своим Господом, которого так ненавидел и любил… Я ничуточки не сомневаюсь в этом. Только этими мыслями и держусь.

Самчхон, я так скучаю по тебе. И почему я не писала тебе об этом раньше? Береги себя, моя Самчхон.

Некоторое время мы просто молчали, окунувшись с головой в рассказ тетушки Сэби. Я вложила письмо обратно в конверт, затем в коробку и закрыла крышку.

— Вам пора отдыхать.

— Задержала я тебя сегодня, — сказала бабушка, бросив взгляд на настенные часы.

— Все равно мне дома нечего делать.

— Пристала к молодой девушке, заставляю письма мне читать.

— Все в порядке. Я потом еще вам почитаю.

— Ну спасибо тебе, — с этими словами бабушка слегка коснулась моей ладони.

Не прошло и пары минут, как ее дыхание выровнялось и она заснула. Я осторожно сняла ее руку со своей, взяла чашки и отнесла их на кухню. Вымыв посуду, я снова зашла в спальню и, стоя в тишине, рассматривала лицо бабушки. Она спала на спине, повернув голову влево и слегка приоткрыв рот. На ее лбу проступили морщины, и казалось, что ей снится что-то плохое. Я подумала о том, что где-то на этом лице все еще остается отпечаток двенадцатилетней Ёнок, которой пришлось похоронить свою тоску по дядюшке Сэби, не говоря никому ни слова, в одиночку плача у забора. Я достала сложенное в углу одеяло, укрыла бабушку, беззвучно вышла в подъезд и закрыла за собой дверь.

Мы блуждаем по темному океану в круглой голубой лодке, зная, что большинство из нас покинет этот мир, не дожив и до ста лет. Куда мы отправляемся потом? Иногда меня посещают такие мысли. По сравнению с возрастом Вселенной или даже возрастом Земли, что куда короче, разве наша жизнь не слишком мимолетна? Я не понимала, почему столь короткая жизнь временами кажется такой длинной и полной боли. Я ведь могла быть дубом или диким гусем, так почему мне суждено было родиться именно человеком?

Намерение лишить жизни стольких людей с помощью атомной бомбы и сила, что воплотила это намерение в жизнь, — все это исходило от людей. Я тоже такой же человек, как они. Я долго думала о страданиях, что приносит человек, сотворенный из звездной пыли, и о том, каким образом сложились пылинки звезд, чтобы появился человеческий род. Прикасаясь к своему телу, я думала о том, что когда-то, возможно, тоже была звездой или осколком во вспышке сверхновой. Все воспринималось с неожиданной новизной.