Целый день шел весенний дождь. По пути домой с работы я узнала о рецидиве рака молочной железы у мамы.

Впервые заболевание у нее обнаружили в 2012 году. Диагноз поставили на ранней стадии, так что мама перенесла операцию по удалению опухоли и прошла лучевую терапию. У нее было мало друзей, поэтому в больнице ее почти никто не навещал, не пришла даже ее собственная мать. Когда я поинтересовалась, в курсе ли бабушка, что ее дочери сделали операцию, мама напомнила, что они уже давно не общаются, и быстро перевела разговор на другую тему. С тех пор прошло пять лет, маме предстояло перенести повторную операцию, но только сейчас я поняла, что, наверное, на ее месте поступила бы точно так же.

Операцию назначили на утро пятницы, и я, взяв на работе выходной, поехала в Сеул. Мы с ней почти не разговаривали. Вся наша беседа закончилась на том, что я поинтересовалась, не больно ли ей, а она ответила, что все в порядке. К моему удивлению, сегодня мама почему-то не беспокоилась, чем там питается дома папа.

«Чего это ты не переживаешь о папином режиме питания?» — хотелось съязвить мне, но, глядя на маму, которой в это время вливали кровь через капельницу, я возненавидела саму себя. И еще возненавидела маму, которая своим холодным обращением вызывала у меня желание уколоть ее. «Ненавижу, ненавижу, все ненавижу», — подумала я и возненавидела еще и бабушку за то, что она не сделала первый шаг навстречу собственной дочери, какими бы ни были обстоятельства.

Лежа без дела на койке для опекуна, я вдруг импульсивно бросила:

— А я ходила в гости к бабушке.

— Понятно, — без энтузиазма откликнулась мама.

— Она наготовила разного. Мы ели жареную камбалу, морскую капусту и кимчи из редьки, а потом еще торт.

— Ясно.

— Ты знала, что бабушке оперировали катаракту?

— Нет.

— У нее в квартире телевизор был ужасный. Экран весь дрожал. Так что я отдала ей свой.

— Молодец.

— Еще рассказала ей, что развелась.

— Да?

— Бабушка сказала, я умница.

— Она же не знакома с зятем.

— В смысле?

— Она не чувствует к нему привязанности.

— Значит, ты была настолько к нему привязана, что защищаешь его, хотя это он мне изменил?

— Почему ты вечно выворачиваешь чужие слова?

Я подскочила с кровати и вышла из палаты. Казалось, если я пробуду рядом с мамой еще немного, с губ сорвутся слишком резкие слова. Выйдя из больницы, я сделала круг по университетскому городку. В голове всплыл совет Чиу о том, что нужно пытаться правильно дышать, когда злишься или грустишь. Я села на скамейку и попыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох. Но это не помогло остановить слезы, и через несколько секунд я разрыдалась, закрыв лицо руками.

Поздним вечером в воскресенье я удостоверилась, что мама спит, и подменилась с сиделкой. Мы договорились, что я буду ухаживать за мамой на выходных, а сиделка — в течение недели. Возвращаясь ночью в Хвирён, я изо всех сил старалась не чувствовать вину оттого, что не могу присматривать за мамой в больнице все время.

Через несколько дней я случайно столкнулась с бабушкой в супермаркете. Усадив ее в свою машину, я, вместо того чтобы отправиться сразу домой, проехала круг по центру города. Бабушка открыла окно и подставила лицо теплому весеннему ветерку. Ее короткие волосы развевались. Цветы на набережной цвели во всю силу. По радио звучала песня Чу Хёнми. В ночном воздухе витал еле уловимый цветочный аромат. Прекрасный весенний вечер с приятным ветерком. Бабушка мычала мотив песни с закрытым ртом.

— Ух ты, вот и на машине покаталась благодаря внучке, — заметила она умиротворенным голосом.

Я порадовалась, что она ничего не знает о маминой ситуации.

— Вы же ничем не больны? — спросила я.

Бабушка громко рассмеялась.

— Да я каждый день таблетки горстями пью. Но с тобой, Чиён, я не собираюсь об этом говорить. Это же так скучно! Состариться и жаловаться внучке на свои болячки — я так не хочу. Отказываюсь быть такой бабушкой. Я буду говорить с тобой только об интересных вещах.

Мне было не смешно, но я посмеялась вместе с ней. Даже в этот момент я не могла избавиться от беспокойства о маме. Мне не хотелось сразу идти домой, и бабушка предложила:

— Хочешь цитрусового чая?

Бабушка достала из холодильника банку с вареньем из цитрона и поставила чайник на газовую плиту. Потом предложила мне осмотреться, пока кипятится чай, и добавила, что я могу заглядывать куда хочу. Я зашла в комнату, где хранились фотоальбомы. Одна из лампочек на потолке перегорела, и внутри было сумрачно даже после того, как я зажгла свет. У одной стены стояли полки, на которых лежали несколько фотоальбомов, книги, коробки с печеньем, плюшевый медвежонок, толпились банки с консервированными фруктами. С другой стороны возвышался стенной шкаф, одна его дверца была приоткрыта, и я увидела, что находится внутри. Там стояли в ряд две коробки, а сверху — стопки свитеров и разной зимней одежды.

— Надо бы навести здесь порядок, все никак не доберусь.

Бабушка появилась в дверях и протянула мне кружку с цитрусовым чаем. Он оказался горячим и сладким.

— Подруги велят мне выбросить это все, но я не могу, — сказала бабушка, указывая на коробки. — Говорят, что никто не хранит такой хлам.

— А что это?

— Старые письма. Есть адресованные мне, а есть мамины. Даже когда мы жили в маленьком доме, мама так бережно хранила их. Она обращалась с ними как с драгоценным кувшином, в котором хранится дух предков. Не могла же я просто выбросить их в макулатуру после ее смерти. Когда я читала мамины письма, у меня всегда появлялось ощущение, что она жива. Как такое выбросишь? Хоть и не могу теперь читать, но все равно храню.

— Вам очень тяжело читать?

— Опять я прибедняюсь. Ну я же плохо вижу. А письма еще хуже, чем книги. Бумага и чернила сильно выцвели, так что мне не разглядеть даже с лупой. Расплывается все…

— Хотите, я вам почитаю?

— Что ты, не надо! — замахала бабушка руками. — Тебе же завтра на работу.

— Вам будет неудобно, если я вам почитаю?

— Да нет, не в этом дело. Просто если ты постоянно станешь делать что-то для меня, мне нечего будет дать тебе взамен — нехорошо получится.

— Но вы ведь рассказываете мне истории.

— Это тебе спасибо, что слушаешь.

— Ну нет.

В этот момент я почувствовала что-то похожее на обиду и даже сама удивилась. Мы виделись всего несколько раз, откуда такая сентиментальность? В комнате повисла тишина, и я попыталась избавиться от неловкости:

— Расскажите мне еще о тетушке Сэби. Ее взяли работать на мельницу?

— А как же! Сначала ее взяли на замену, потому что мама родила ребенка, а потом она и вовсе прижилась там — очень уж ловко руками орудовала.

— Этот ребенок…

— Да, у нее родилась я. Это было в тридцать девятом году.

Бабушка улыбнулась.

Роды оказались очень тяжелыми, они заняли целые сутки, и, когда ребенок уже появился, у прабабушки продолжала идти кровь. Но даже после остановки кровотечения она не могла подняться с кровати. Вся еда почему-то казалась ей тошнотворной, она не могла заставить себя проглотить даже водянистый бульон.

От страха, что подруга может умереть, тетушка Сэби плакала, обливаясь холодным потом. Она осознала, насколько сильно полагалась на нее все это время, какими отчаянными были их чувства друг к другу.

«Только бы она осталась в живых, — молила тетушка Сэби небеса. — Если моя Самчхон останется в живых, я стану жить так праведно, что меня не в чем будет упрекнуть».

Тетушка Сэби зачерпнула плошку риса с горкой и отправилась к прабабушке. Та не могла ничего проглотить, и тетушка Сэби велела ей жевать рис и выплевывать в тарелку. Прабабушка послушалась. Она прожевала рис и выплюнула, потом повторила снова. Через несколько дней к ней понемногу стали возвращаться силы. Она не могла глотать твердую пищу, но сок от пережеванного риса попадал в желудок. Вскоре она перешла на водянистый бульон, потом на более густой рисовый отвар, а потом и на кашу. Так прабабушка выжила.

Только тогда ее взгляд обратился к дочери. Красное личико и крошечное тельце. Представив, что этой крошке придется выживать в жестоком мире, прабабушка почувствовала, как грудь словно сдавило тисками, к глазам подступили слезы. На душе стало тоскливо.

Люди говорили, что после рождения ребенка женщина сразу ощущает к нему безусловную любовь. Но прошло уже больше ста дней, а прабабушка не испытывала к младенцу особых эмоций и, жутко стыдясь этого, не могла ни с кем поделиться своими переживаниями. Притворяясь, что души не чает в новорожденной малышке, она боялась самой себя. Оставаясь наедине с дочерью, прабабушка с неприязнью разглядывала ее личико. В такие моменты она казалась самой себе сумасшедшей.

«Ты мерзавка, бросившая родную матушку, — шептала она про себя. — Родную мать бросила, куда тебе полюбить дитя, гадкая девчонка».

Новорожденная дочь оказалась кроткой и спокойной; когда ей исполнилось сто дней, она перестала то и дело просыпаться, могла даже проспать всю ночь напролет. Малышка не требовала еды и не капризничала, даже когда у нее пошли первые зубы. Прабабушке казалось, ребенок чутьем понимает, что никто в семье ей не рад. То, что первенцем родилась дочь, стало для мужа огромным разочарованием. Вот дочь по одежке и протягивала ножки. Прабабушка опасалась, что ребенок не может даже заплакать во всю силу, поскольку чувствует обстановку всем своим маленьким тельцем и сердечком. Из этого страха и зародилась ее любовь к дочери. Однажды она обнаружила, что улыбается, встретившись глазами с малышкой, и поняла, что очень дорожит ею. Пусть это и не было инстинктивной безоговорочной любовью, о которой твердят люди.

Пока прабабушка восстанавливалась после родов, тетушка Сэби трудилась на мельнице вместо нее. Работа заключалась в том, чтобы сметать и собирать рассыпанные по полу зерна риса.

Супруги Сэби отлично ладили. Старейшины деревни когда-то нечаянно сосватали их во время пирушки с макколли[13], и молодые сразу приглянулись друг другу. Первый год после свадьбы они жили неплохо, но на второй год японцы отняли у местных почти всю землю, и супругам долгое время приходилось жить впроголодь. У матери дядюшки Сэби был злой язык. «Баба в дом должна прийти достойная, а пусти одну непутевую — и всей семье беда», — приговаривала она нарочно, да так, чтобы слышала невестка.

«Неужели это правда?» — размышляла тетушка Сэби, тихо забившись в угол. Неужели это из-за меня семейное благополучие пошло прахом? Что, если и вправду все так сложилось из-за моего прихода в эту семью? Свекровь раз за разом твердила одно и то же, и ей самой вдруг стало казаться, что в этих словах есть смысл. Однажды свекровь, как обычно, накинулась на невестку с упреками, не заметив, что сын стоит позади нее. В тот день дядюшка Сэби впервые в жизни повысил голос на мать. Он заявил, что если еще раз услышит, как мать так разговаривает с его женой, то больше она его никогда не увидит.

— Дядюшка и тетушка Сэби вели себя друг с другом как друзья, он не требовал к себе особых почестей. Думаю, он в принципе был таким человеком. Никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел ставить себя выше других или командовать кем-то. В то время даже самые просвещенные люди были уверены, что муж должен стоять выше жены, чтобы не потерять уважение, но дядюшка Сэби был не таким. Так он показывал свое упрямство.

Дядюшка Сэби недолго проработал на красильной фабрике. Токсичные испарения плохо повлияли на его и без того слабые легкие. Из-за острых приступов астмы он был вынужден уволиться и заняться здоровьем. Тетушке Сэби пришлось стать единственным кормильцем в семье, и, помимо работы на мельнице, она занялась подработкой — вытягивала нейлоновые нити из бумажных мешков с цементом, которыми они были прошиты. Примерно в то же время старший брат дядюшки Сэби увлекся азартными играми и проиграл последнюю принадлежавшую им землю. Вся семья теперь работала на то, чтобы выплатить долги, но они только продолжали расти.

Примерно тогда дядюшка Сэби получил весточку от троюродного брата, который нашел работу в Японии. В письме тот рассказывал, что там, где он находится, куча свободных рабочих мест и, поскольку он уже заложил основу, дядюшке Сэби не придется бедствовать по приезде. По его словам, всего за несколько лет Сэби мог заработать столько, что хватило бы на выплату всех долгов, и вернуться на родину.

Дядюшка Сэби, который в поисках постоянной работы перебивался случайными заработками, ухватился за предложение троюродного брата, как за соломинку. Однако у него не хватало смелости попросить жену переплыть через Корейский пролив вместе с ним. Из родного дома в Кэсон, из Кэсона в Японию — он не мог заставить ее снова пройти через такие трудности. Жена только подружилась с тетушкой Самчхон и приспособилась к жизни в Кэсоне. После работы у нее едва оставалось время на сон, но она все равно улучала минутку, чтобы вместе с подругой почистить бобы и нарезать свежей зелени. Женщины вместе заготавливали на зиму кимчи и другие продукты, ходили на базар. Делились друг с другом тем, что наготовили, по очереди присматривали за ребенком. Жена учила тетушку Самчхон корейскому алфавиту и читала ей вслух невесть откуда взявшуюся книгу в мягкой обложке. Дядюшка Сэби никак не хотел снова срывать ее с места, когда она с таким трудом привыкла к жизни в Кэсоне.

— Похоже, тетушка Сэби была счастлива, — заметила я.

— Это точно. Люди вокруг говорили, что такую несчастную судьбу еще поискать, но я так не думаю.

Я воскресила в мыслях образ тетушки Сэби со старого снимка. Не зря меня сразу потянуло к ней. Женщина, которая долго голодала, вытягивала нити из мешков с цементом, собирала зерна риса с пола на мельнице, готовила бульон, чтобы спасти больную подругу. Я всей душой тянулась к этой женщине, которая смотрела в камеру с мягкой улыбкой, положив ладонь на руки той самой подруги.

За разговорами о прабабушке и тетушке Сэби мы с бабушкой почти не касались темы наших собственных жизней. Если бы мы были связаны сложной и плотной сетью любви и привязанности, она бы не смогла так легко рассказывать мне о своей матери. Возможно, ей было проще делиться со мной этой историей именно потому, что мы виделись всего лишь однажды в моем детстве и всю жизнь провели как полнейшие незнакомцы. Но признаюсь, я задумывалась о том, что, если мы продолжим наши беседы, когда-нибудь я смогу услышать и о жизни самой бабушки. Как знать, вдруг я смогу наконец узнать о том, что произошло между ней и мамой и как так вышло, что она не получила приглашения на свадьбу собственной внучки.

— А у Мисон, у твоей мамы, все хорошо? — вдруг спросила бабушка.

Я пристально посмотрела на нее и молча кивнула.

— Она не болеет? До сих пор любит читать книги и писать?

— Писать? Что писать?

Бабушка уставилась на меня непонимающим взглядом.

— Разве она больше не таскает с собой тетрадки? Не пишет без конца то дневники, то рассказы?

— Не знаю… Мы давно живем отдельно, но, когда я жила дома, такого за ней не водилось.

Бабушка кивнула в ответ, но на ее лице читалось сожаление.

— Я передам маме привет.

— Не надо тебе этого делать. — Ее лицо вдруг окаменело. — Не надо.

— Бабушка!

— Что?

— Я не буду пытаться заставить вас помириться с мамой. Не беспокойтесь.

— Пообещай.

— Обещаю.

Только после этого бабушка немного расслабилась, и я поспешила сменить тему:

— А у тетушки Сэби тоже были дети?

— Да, она родила в сорок втором.

— Через три года после вашего рождения.

— Верно.

Беременность тетушки Сэби проходила тяжело. Она больше не могла ни работать на мельнице, ни вытягивать нити из мешков с цементом. Родные требовали от дядюшки Сэби, чтобы он присылал больше денег на выплату долга. Дядюшка брался за любую поденную работу, но денег едва хватало на скудное пропитание. Как раз тогда ему снова написал троюродный брат. В письме говорилось, что на фабрике появилось хорошее место и, если дядюшка Сэби согласен приехать, брат поможет ему с обустройством и жильем.

Тетушка Сэби не могла заставить себя смириться с решением мужа. Как он может бросить ее здесь и в одиночку отправиться через Корейский пролив? Она всеми силами пыталась остановить его, но дядюшка Сэби был непреклонен.

Казалось, он был ослеплен этой идеей. Все вокруг пытались отговорить его, но дядюшка Сэби упрямо настаивал на том, что поедет в Японию. Поскольку такое упрямство было не в его характере, окружающие сначала долго удивлялись, а потом пришли к выводу, что у него должна быть какая-то веская причина.

У прабабушки имелся долг перед дядюшкой Сэби. За то, что он помог ей перебраться в Кэсон, за то, что присмотрел за умирающей матерью. Прабабушка велела дядюшке Сэби не волноваться и пообещала глаз не спускать с его беременной жены. Взамен она взяла с него обещание, что тот во что бы то ни стало вернется ровно через два года. Иначе ребенок подрастет и не будет узнавать своего родного отца.

Прабабушка до последнего была против решения дядюшки Сэби. Мало того, что путь был далекий и ему предстояло сносить невзгоды на чужой земле, так еще и война была в самом разгаре. Она никак не могла взять в толк, как он мог решиться отправиться в Японию, получив всего пару писем от родственника, и неважно, какой сложной была ситуация в семье. К тому же дядюшка Сэби не отличался добрым здоровьем. Прабабушка каждый день приходила к супругам домой, хватала его за руку и умоляла остаться.

— Дядюшка, — так она его называла, — подумайте о Сэби. Неужто вы хотите, чтобы она родила и растила дитё одна в Кэсоне, совсем без семьи?

— Я делаю это ради жены.

— Я знаю, что вы на все пойдете ради нее, но не таким же путем. Дядюшка, вы ведь такой умный, как же вы могли повестись на такое?

— Самчхон, ты же знаешь, в каком положении наша семья сейчас. Тут я зарабатываю гроши — ни долги отдать, ни жену с ребенком прокормить. Она так и будет маяться, а я не могу на это смотреть.

— Дядюшка!

— Так что ты уж побудь рядом с моей Сэби. Я тебе одной доверяю ее, Самчхон.

— Не слушаете вы меня, дядюшка, совсем не слушаете. Ну как же так?

Такие беседы продолжались несколько дней подряд. Наконец осознав, что переубедить дядюшку Сэби не выйдет, прабабушка громко топнула, развернулась и ушла. Подходя к дому, она от ярости даже несколько раз пнула забор. Внутри все кипело, она чувствовала ненависть к благодетелю, которому была обязана по гроб жизни.

В день, когда провожали в путь дядюшку Сэби, прабабушке оставалось только лить слезы и молиться о его благополучии. Она горячо молилась за этого человека, у которого за душой не было ничего, кроме бесполезной веры в людей. В мире, где даже самый ловкий хитрец, как бы осторожно он ни жил, все равно набьет себе шишки, наивному до безрассудства дядюшке Сэби требовалось в сто раз больше удачи. Прабабушка поклялась ему, что будет заботиться о его жене и будущем ребенке. В тот день тетушка Сэби так и не вышла из комнаты. Она отказалась провожать мужа.

Тетушка Сэби сняла комнату в одном доме с прабабушкой. Она сворачивалась клубочком в углу, и пол комнатушки казался ей морской гладью. Словно она плывет на лодке посреди бескрайнего бушующего моря. Глотая слезы, тетушка Сэби тосковала по своему мужу, который на пароме пересекал Корейский пролив. Она горько раскаивалась в том, что поддалась минутному порыву и отказалась выйти проводить его в дальний путь. Ах, если бы ее беременность не была такой тяжелой, если бы у мужа не случилось астмы, нет, если бы изначально он не пошел работать на ту красильную фабрику. Тетушка Сэби неустанно перебирала в голове множество причин, но изменить уже было ничего нельзя. Она так никогда и не приняла решение мужа уехать.

— Никто не знает, что дядюшке Сэби пришлось пережить в Японии. Он тщательно скрывал это, — вздохнула бабушка и некоторое время просто смотрела в пол с безучастным выражением лица.

Казалось, она впала в рассеянность, забыв, что рядом с ней есть кто-то еще. Я поинтересовалась, не сохранилось ли у нее фотографий дядюшки Сэби, и бабушка покачала головой:

— Был рисунок, сделанный тетушкой Сэби. Она нарисовала его карандашом, не очень умело, но с первого взгляда было понятно, что это он. Рисунок тоже пропал, но… Благодаря тому, что ты меня слушаешь, кажется, что жизнь дядюшки Сэби продолжается. Хотя бы на время нашего разговора.

Я кивнула. Потому что тоже легко могла представить себе лицо дядюшки Сэби, хоть и не видела его ни разу в жизни. Высокий, с длинной шеей… Я так и видела перед собой парня лет двадцати, намного моложе меня сейчас; парня, который безропотно идет в дом незнакомого мясника, чтобы ухаживать за больной старухой; который не хочет никем командовать, носит жену на руках, а потом в одиночку отправляется в Японию. Этот образ не отражал его целиком, но таким он запомнился мне — человеку, который родился уже после его смерти.

Но разве это все имеет значение? Я не знала, есть ли смысл в том, что люди помнят друг друга, и зачем помнить того, кто ненадолго задержался в этом мире, прежде чем исчезнуть навсегда. Хочу ли я, чтобы помнили меня? Каждый раз, когда я задавала себе этот вопрос, ответ напрашивался один: нет, не хочу. Вне зависимости от моего желания, таков конечный исход человеческой жизни. Земля закончит свой век, пройдет еще много-много времени, энтропия достигнет максимума, и тогда само время исчезнет. Человеческий род позабудет сам факт своего краткого существования в этой Вселенной. А Вселенная станет местом, лишенным способности хранить память о людях. Это и есть наш конечный исход.