До сих пор я ничего не знала о своей прабабушке. Мама как-то упоминала, что в детстве бывала у нее, но на этом все. Но теперь я знаю. Моя прабабушка была дочерью мясника и вышла замуж за незнакомого человека, оставив свою мать. Безымянная женщина, которая существовала в моей голове только как расплывчатый образ маминой бабушки, благодаря ее рассказу словно предстала передо мной во плоти. Моя прабабушка, Ли Чонсон.

— Но откуда вы так хорошо знаете о далеком прошлом? — спросила я.

— Моя мама… — Бабушка немного помолчала, а затем продолжила: — Мама много рассказывала мне об этом. Так много, что люди начинали насмехаться над ней. Некоторые стыдили ее за то, что она не может оставить прошлое в прошлом и без конца рассказывает об этом дочери, но она все равно не переставала. Позже меня тоже стало это раздражать. Потому что она вечно повторяла одни и те же истории. Так что ты должна сказать мне, если я начну повторяться.

— Не стоит об этом беспокоиться.

Я почувствовала, что бабушка осторожничает.

— Тебе пора домой, — вдруг произнесла она.

Посмотрев на часы, я осознала, что на дворе уже глубокая ночь. Я извинилась за то, что просидела допоздна, тогда как ей уже давно пора спать, но бабушка ответила, что в ее доме закон никогда и ни под каким предлогом не просить прощения. «Извиняться, когда ни в чем не виновата, — это грех», — говоря это, бабушка почему-то выглядела грустной. Только на следующее утро я подумала, что мои вежливые извинения могли показаться попыткой держать дистанцию.

Перед уходом я, немного поколебавшись, произнесла:

— Насчет моей свадьбы…

Бабушка взглянула на меня, не скрывая замешательства. Бабушка, которую не пригласили на свадьбу собственной внучки.

— Вы же знаете, какая мама упрямая. Простите меня, — добавила я.

Бабушка с трудом улыбнулась и кивнула.

— И кстати… Я рассталась с мужем.

— Умница, — тут же ответила бабушка без тени сомнения.

Немного растерявшись, я уставилась на нее.

— Дашь мне свой номер? Я не буду звонить, — сказала она.

Я сохранила свой номер в бабушкином телефоне и нажала на кнопку вызова, чтобы узнать ее.

— Будет скучно — звони.

— Хорошо.

— Надоедать тебе я не буду. А если вдруг надоем, сразу говори.

— Да, конечно, — с улыбкой ответила я и вышла из квартиры, держа в руках остатки торта.

Спустя неделю после первого визита я снова отправилась к бабушке в гости.

Она рассказала, что всегда любила читать. Даже когда мама была маленькой и не давала ей спать, она запоем читала детективы и в результате спала еще меньше. А в детстве и вовсе проглатывала книги одну за другой, словно испытывая неутолимую жажду. Но со временем бабушке стало тяжело читать. Жажда к чтению все еще была сильна, но буквы прыгали перед глазами, не давая сосредоточиться. А после операции по удалению катаракты она и вовсе не осмеливалась открывать книги. Когда я заметила, что дрожащее изображение на экране телевизора тоже плохо для зрения, бабушка ответила, что теперь не смотрит его, а только слушает.

Я посмотрела на телевизор, стоявший в углу моей гостиной. Он был небольшим, но показывал четко. С некоторых пор я только и делала, что расстилала одеяло в гостиной и пялилась в телевизор, так что начинала подумывать, что пора бы избавиться от него. Я позвонила бабушке, чтобы узнать, не против ли она, если я занесу свой телевизор.

Он оказался тяжелее, чем выглядел. Увидев, как я с трудом волочу его, бабушка принялась без конца извиняться. Сказала, что, если бы знала, что он такой тяжелый, спустилась бы помочь. От двери квартиры она несла его вместе со мной. Когда мы наконец водрузили телевизор на тумбочку в гостиной, бабушка уточнила:

— Ты уверена, что он тебе не нужен?

Я посмотрела на бабушкин старый телевизор рядом с тумбочкой.

— Его надо выбросить. Вы же знаете куда?

— Ну конечно знаю. Сколько уже, по-твоему, лет я одна живу?

— Да, вы правы.

— В любом случае спасибо тебе.

Установив телевизор, мы с бабушкой сели на диван и, попивая цитрусовый чай, принялись смотреть документальный фильм про гепардов. Бабушка временами клевала носом, но потом снова просыпалась и смотрела на экран. Отказавшись от предложения поесть перед уходом, я стала собираться домой. Я не хотела, чтобы мы завели привычку каждую неделю есть вместе.

— Я бы хотела попросить вас кое о чем перед уходом.

— Да, что такое?

— Фотография прабабушки, которую вы мне показывали в прошлый раз… Она у вас одна?

— Да, одна. Это единственный мамин снимок.

— Можно мне сфотографировать ее на свой телефон?

Я думала, что моя просьба может не понравиться бабушке, но она, наоборот, с радостью поспешила в кладовку и вернулась с фотоальбомом в руках.

Я внимательно всмотрелась в лицо так похожей на меня прабабушки. Легкая улыбка, шаловливое выражение лица. Оно исходило не от губ, а из глаз. Только спустя некоторое время я заметила женщину, сидящую рядом с прабабушкой. С первого взгляда казалось, что обе они сидят прямо, но, присмотревшись повнимательнее, я обнаружила, что женщина сидит немного повернувшись в сторону прабабушки. Ее ладонь лежит на руках прабабушки, сложенных на юбке. Женщина была худощавой, с миловидными чертами лица.

— Кто это?

— Это тетушка Сэби.

— Жена дядюшки Сэби?

— Да.

— Они были подругами?

Бабушка внимательно посмотрела на меня и кивнула:

— Не просто подругами.

— Да? А кем?

Я собиралась только сфотографировать снимок и пойти домой, но почему-то продолжала задавать бабушке вопросы.

— Когда мама переехала в Кэсон, у нее не было друзей. Ей было одиноко.

Прошло совсем немного времени, прежде чем людям в Кэсоне стало известно, что прабабушка — дочь мясника. Тайное всегда становится явным. Прадед нашел работу на мельнице у друга дяди. Разумеется, этому человеку было известно о происхождении прабабушки.

Прадедушка был наивным человеком. Он верил, что люди поймут его, — ведь он сделал то, что считал правильным. Но сколько бы он ни твердил, что, если бы он не увез девушку с собой, ее бы забрали японские солдаты, никто не хотел ему верить. Люди не желали относиться хорошо к человеку, который вопреки воле родителей безрассудно женился на дочери мясника.

— И все же отцу повезло, он был мужчиной. Как минимум люди не шептались прямо при нем.

Когда обнаружилась правда о происхождении прабабушки, по округе еще долго ходили пересуды. В конце концов народ пришел к выводу, что после замужества со знатным человеком она тоже стала знатной особой, но ярлык дочери мясника навсегда остался с ней. Люди не вели себя с ней так же пренебрежительно, как на родине. Все-таки жена достойного господина.

Но они ее избегали. Все разговоры стихали при ее приближении, люди не допускали прабабушку в свой круг. Когда она здоровалась, они отворачивались. Никто больше не угрожал ей физически, но ей было так же больно, как и в прошлые времена. Сидя на каменных ступеньках перед домом, она безучастно смотрела на солнечные лучи, падающие во двор.

Матушка всегда учила ее, что в жизни нужно уметь смириться, отказаться от надежд и ожиданий и сделать шаг назад. Ждать чего-то от жизни? Это даже не роскошь, а опасное занятие. Зачем они так обращаются со мной? Почему такое происходит со мной? Я ведь ни в чем не виновата, за что они ранят меня? Почему мой муж умер, не получив никакого лечения? Почему никто не может разделить мою боль и поплакать вместе со мной? Вместо того чтобы мучить и изъедать себя, надо вырывать из головы, как сорняки, ростки таких вопросов, не давать ничему оценки, не сопротивляться. Она говорила, что это и есть жизнь. Сидя на каменных ступеньках, она пыталась размышлять именно так.

«Сегодня меня избили по пути домой. Да, было такое.

Мой муж умер от неизвестной болезни. Да, все было именно так.

Я грустила в одиночестве. Это правда.

Люди говорят, что я приношу неудачу. Верно, говорят такое.

Я бросила больную матушку. Да, это так.

Я не смогла предать ее земле. Все правда.

Люди в Кэсоне не желают принимать меня. Так и есть. Так было всегда».

Она пыталась думать, как учила матушка, но это, наоборот, только злило ее. У нее был особый дар: ни в коем случае не обманывать саму себя. Видеть несправедливое несправедливым, грустное грустным, чувствовать одиночество и знать, что это именно оно.

«Да, люди в Кэсоне не желают принимать меня. Так и есть», — подумала она и, зажмурившись, крепко сжала кулаки.

«Я все еще не могу привыкнуть к косым взглядам тех, кто презирает меня за то, что я дочь мясника. Они все еще причиняют мне боль. Мне обидно. Я злюсь. Мне одиноко. Я хочу, чтобы все изменилось. Я не прошу, чтобы люди приняли меня, лишь бы они просто перестали меня презирать. Хотя нет. Я хочу, чтобы люди приняли меня».

В ее душе оставались ростки надежды. Как бы она ни пыталась их вырвать, они прорастали снова и снова, как сорняки. Она не могла изничтожить надежду, которая вела ее за собой. А она шла следом за ней даже сквозь самые колючие заросли. Ее мать была права: решение дочери не гарантировало безопасную жизнь. Как можно было последовать за незнакомым мужчиной и отправиться на поезде до самого Кэсона? Хоть кто-то еще способен на такой безрассудный поступок? Насколько же сильно она страдала, как душили ее презрение людей и неспособность отказаться от надежд?

В доме, где они поселились, жили хозяин, которому было уже за шестьдесят, семья с годовалым ребенком и еще одна семья с четырьмя детьми. Когда прабабушка с прадедушкой только заехали в новый дом, все приняли их радушно. Это было до того, как они узнали, что прабабушка — дочь мясника и молодожены сыграли свадьбу без благословения родителей. Прабабушка была удивлена такому радушному приему совершенно незнакомых людей. Выяснив, что у них нет одеял, соседка одолжила им свои. Даже соседские дети весело играли с ней.

Прабабушка всегда боялась детей. При виде толпы весело галдящих ребятишек ей хотелось развернуться и убежать. Но после того как она стала женой знатного человека, дети стали улыбаться ей. Они называли ее тетушкой Самчхон, хватали за подол юбки и бегали хвостом, приставая с пытливыми вопросами.

Однажды она вернулась домой после стирки, и один из соседских ребятишек привязался с просьбой поиграть с ним. Это был милый малыш лет четырех. Она, как обычно, сделала вид, что хочет поймать его, и мальчик начал убегать, заливаясь смехом. В этот момент откуда-то выскочила его мать.

— Ты что творишь? — зло выкрикнула она и увела ребенка в дом.

Это выглядело странно. Ведь соседка раньше себя так никогда не вела. А вечером она появилась у них на пороге, требуя немедленно вернуть одеяла. Хотя еще недавно решительно отказывалась забирать их, когда прабабушка, купив себе новые, предлагала вернуть то, что взяла на время. На этом все и закончилось.

В церкви, куда водил ее прадед, все было точно так же. История о том, что благочестивый Павел — именно таким было католическое имя прадеда — помешался на некрещеной девушке и отвернулся из-за нее от собственной семьи и родины, быстро разлетелась среди прихожан. В мгновение ока прабабушка стала грешницей, которая охмурила наивного парня. Правда никого не интересовала. Самый тяжелый грех, который только существует в этом мире, — родиться женщиной. Тогда прабабушка поняла эту истину.

Когда прадедушка уходил на мельницу, она тоже не сидела без дела. Прабабушка ходила стирать к ручью, плела ткань, топила печку, гладила одежду, крахмалила ее и снова гладила. Она колола дрова, мыла посуду, делала разные закуски из съедобных трав, ходила на рынок за продуктами, мариновала кимчи из редьки и зеленого лука. Вставая по утрам, она готовила еду и собирала ее с собой на работу для мужа.

Никто не говорил ей прямо, но, догадавшись, что остальным семьям неприятно пользоваться с ней одной кухней, она стала подниматься на час раньше. Прадед возвращался с работы поздно, и она могла готовить на кухне после того, как поужинают остальные. На заднем дворе было немного свободной земли, и она разбила там небольшой огород. Дел было много, но время тянулось ужасно медленно.

Зимой их навестил старший брат прадедушки. Он не ответил на ее приветствие. Брат мужа выглядел злым, словно его насильно заставили приехать к ним в гости. У него были узкие губы, и казалось, будто он специально презрительно поджимает их.

Прабабушка достала минтай, который хранила для особого случая, и потушила его с редькой. С трудом наскребла белого риса из чана так, чтобы хватило на двоих мужчин, и наложила в чашки. Составив все тарелки на поднос, она собралась было выйти из кухни, но в дверях встал семилетний сын соседей. На его лице возникло хорошо знакомое прабабушке выражение. Враждебность, смешанная с удовлетворением. Мальчик широко раскинул руки, преграждая ей дорогу.

— Отойди, — попросила она, но ребенок резко подскочил к ней и выбил из рук поднос. Одна чашка разбилась, а вторая хоть и осталась целой, но рис рассыпался по полу. Все произошло так быстро, что она не успела ничего сделать. Из комнаты послышался голос мужа, требующий еды, и она решила хотя бы составить обратно на поднос тарелки с рыбой и закусками.

— А где рис? — осведомился прадед.

— Я несла поднос, но соседский ребенок решил пошутить… Чашки разбились, и рис весь высыпался на пол…

— Ко мне брат приехал, а ты предлагаешь нам ужин без риса?

— Там осталось немного ячменной крупы, пока вы беседуете, я быстренько приготовлю.

В этот момент деверь резко поднялся из-за стола.

— Брат, — произнес прадед, уже понимая, что сейчас произойдет.

— Думаешь, я приехал тебя навестить, чтобы со мной так обращались? Что это за жена такая, если не может чашку риса гостю подать? К тебе старший брат приехал, а она смеет себя так вести!

Деверь накинул на плечи куртку и направился к выходу.

— Успокойся, брат, не надо так. Она просто ошиблась, она не специально. — Пытаясь остановить его, он махнул прабабушке рукой, чтобы она поторопилась за рисом.

Прабабушка побежала на кухню и второпях наступила ногой на осколки разбитой плошки. Ступню обожгло острой болью, но она стерпела. Пока она второпях промывала крупу, с улицы послышался шум. Она вышла во двор и увидела, что деверь с вещами уже выходит из дома. День был таким холодным, что виски сковало от мороза. Она даже не успела попросить его остаться еще ненадолго и лишь смотрела на удаляющуюся мужскую фигуру.

Сделав вид, что ничего не видела, она принялась варить ячменную крупу на две персоны. Рана на ноге хоть и выглядела небольшой, но оказалась глубокой. Она остановила кровотечение, обмотав ногу кусочком ткани, и снова натянула носки. Ее сердце разрывалось от боли, когда она посмотрела на рассыпанный по полу белый рис, который они не могли себе позволить, но она аккуратно смела его в совок и выбросила в ведро для удобрений. Наложив ячменную кашу в миски, она пошла назад в комнату. Прадед выглядел злым. Воздух звенел от напряжения. Это был один из тех моментов, которые ей предстояло переживать теперь чуть ли не каждый день. Моментов, когда муж был зол по неизвестной причине, и ей приходилось только догадываться, что же могло довести его до такого состояния.

— Я приготовила все заново. Вот, поешьте вместе с закусками.

Не произнеся ни слова в ответ, он взял ложку и начал есть. Она тоже взяла ложку.

Так, жуя ячменную крупу в тишине, она впервые в жизни осознала, что такое безнадежность. Раненую ступню жгла боль, но какой смысл говорить об этом мужу? Чего можно ожидать от человека, который, прекрасно видя, что ее носок насквозь пропитан кровью, не удосужился поинтересоваться, не больно ли ей? Не стоило и ждать, что он спросит, почему она просыпала рис и что такого натворил соседский мальчишка. Ведь это был человек, который ничего не сказал, даже когда услышал о смерти тещи. «Мужу плевать на мою боль, — думала она. — Я ни капельки не интересую его. Но почему? Почему он сказал тогда, что не может просто смотреть на то, как меня забирают солдаты?» Это осталось для нее загадкой на всю до конца жизни.

Ей было невдомек, насколько сильно у некоторых людей развито тщеславие.

Прадед вырос на историях о католических мучениках. Истории о том, как они старались защитить свою любовь к Господу даже ценой собственной жизни, отказавшись от всего, что имели, сильно повлияли на него. Познакомившись с прабабушкой, увидев, как она живет, он с самого начала готовился отказаться от всего ради нее. «Я пожертвую всем, чтобы спасти тебя», — так он думал про себя.

В результате он прожил всю жизнь, мучаясь от обиды, злости и угрызений совести. Покидая родительский дом, он еще не понимал, что не является кем-то великим или выдающимся. Хотя нет, этого он так и не понял до конца своей жизни. Он так и не осознал, как остро он реагирует на малейшие неудобства и как мелочна его натура. Он думал, что смел настолько, чтобы отказаться от родителей, но выяснилось, что он всего лишь поддался внезапному порыву. Порыву уехать. Теперь же он был уверен, что это жена отняла у него достойную жизнь, которой он мог бы спокойно наслаждаться.

После приезда в Кэсон он начал изнывать от тоски по дому. Он скучал по братьям и сестрам, по матери с отцом, думал о друзьях, которых оставил на родине. Кэсон, издалека казавшийся ему городом мечты, предстал слишком шумным и суетливым, его душа не лежала к этому месту. Арендованная комната, которую они нашли с таким трудом, больше походила на загон для скота. Он даже просыпался по нескольку раз за ночь от тоски по родному дому с просторным двором и колодцем. Если бы он женился на девушке, которую подобрали ему родители, до сих пор жил бы в том замечательном месте и наслаждался комфортом и уютом… Жена обязана была возместить ему все, что он потерял. Но она почему-то не понимала, чего он ждет от нее. «Разве она не должна хотя бы выказывать мне свою благодарность? Разве положено женщине вести себя так холодно и грубо?» — возмущался он про себя.

Не то чтобы он не испытывал к жене привязанности. Честно говоря, он даже немного завидовал и боялся ее уверенности и стойкости, которыми не обладал сам. Он предчувствовал, что она может отнять у него даже тот небольшой авторитет, который имелся у него на правах мужа, и беспокоился, что она втихомолку насмехается над ним. «Я бросил все ради того, чтобы помочь тебе, так почему же ты не ведешь себя соответственно и не подстраиваешься под мои нужды?» — удивлялся он, чувствуя себя обманутым. Но жена, казалось, была сосредоточена только на своих делах. И вела себя так, словно с самого рождения принадлежала к знатному роду. Хотя на самом деле являлась всего лишь презренной дочерью мясника.

Он пытался гнать подобные мысли прочь, но ничего не мог с собой поделать. Он сетовал, что она не знает, как обращаться с мужем, потому что не получила должного воспитания. Глядя на ее всегда высоко поднятую голову, он испытывал смутное чувство злости. Хотя и не хотел признавать, что злится именно по этому поводу.

— А когда прабабушка встретила тетушку Сэби?

— Маме в тот год было девятнадцать. Она была беременна мной, когда тетушке и дядюшке Сэби пришлось перебраться в Кэсон.

Японские ростовщики отняли почти всю землю у их семьи. В доме было три сына, и в этой ситуации младшему из них, дядюшке Сэби, не оставалось больше места, чтобы заниматься земледелием вместе с родными.

Впервые увидев прибывшего в Кэсон дядюшку Сэби, прабабушка испугалась. Он исхудал до неузнаваемости и дрожал от холода. Маленькая, словно воробушек, его супруга выглядела и того хуже. Ее веки были темными, на потрескавшихся губах запеклась кровь, а в уголках рта виднелись белые пузырьки. Прабабушка заметила, что тетушка Сэби вздрагивает и пугается от каждого резкого слова, как будто ее сейчас кто-то ударит.

В этот момент прабабушка почувствовала, как закипает от гнева. То, что у дядюшки Сэби, у которого она была в вечном долгу, отняли землю и вынудили его против воли отправиться в Кэсон, вызвало у нее не грусть, а настоящую ярость. На его лице отпечатались следы бедности и голода, а одежда была слишком тонкой для местной холодной зимы. Прабабушка пошла на кухню и принесла измученным гостям вареного батата. Дядюшка Сэби из вежливости просто убрал его в карман, но тетушка Сэби опустилась на каменные ступеньки и начала жадно есть. Как же много ей приходилось работать, если ее маленькие ручки, судорожно сжимающие батат, выглядели совсем как старушечьи? Лицо тетушки Сэби тогда будто не выражало никаких эмоций и чувств.

Супруги нашли себе комнату в пяти минутах ходьбы от дома, где снимали жилье прабабушка с прадедом. Тетушка Сэби после долгого голода и сильного напряжения, которое не покидало ее всю дорогу в поезде, на несколько дней слегла с болезнью. Когда дядюшка Сэби отправился обходить округу в поисках работы, прабабушка сварила кашу и пошла к его жене. Она сложила съестные припасы в шкаф, а потом, хорошенько остудив кашу, добавила кимчи и накормила ею тетушку Сэби.

— Вкусно, — с улыбкой прошептала тетушка Сэби.

Прабабушка чуть не расплакалась. С одной стороны, у нее болело сердце за эту щуплую восемнадцатилетнюю девушку, на долю которой выпало столько трудностей, но, с другой, она уже предчувствовала, как вскоре эта улыбка сменится холодным выражением лица, отвергающим ее. Ждать того момента, когда тебя отвергнут, — очень грустное и неприятное дело. Лучше первой взять инициативу в свои руки.

— А вы знаете?

— Что?

— Что мой батюшка мясником был.

Тетушка Сэби растерянно хлопала глазами. По ее лицу было видно, что она не понимает, о чем идет речь.

— А… Я слышала, что вы настрадались, когда ваш батюшка скончался и вам пришлось самой зарабатывать на пропитание, да еще заботиться о матушке, — сказала тетушка Сэби. Лицо ее излучало простодушие, в уголках губ оставались следы от бульона с кимчи. — Тяжко вам пришлось, тяжко.

Не зная, что на это ответить, прабабушка просто сидела молча, до боли закусив губу и сдерживая слезы.

— Очень вкусно, — снова повторила тетушка Сэби.

Впервые кто-то сказал прабабушке, что ее стряпня вкусная. Ей было тяжело долго смотреть на это по-детски простодушное личико, но Сэби уже навсегда поселилась в ее сердце. От этого ей казалось, что из груди вот-вот рекой польются и радость, и печаль, и жалость. Она не хотела идти по жизни с новой раной в сердце.

Прабабушка еще даже почти не знала тетушку Сэби, но уже страшно боялась потерять ее. Казалось, она не сможет дышать, если когда-нибудь тетушка Сэби отвернется от нее, если она не сможет больше увидеть это озаренное радостью личико, если тетушка Сэби разочаруется в ней и посмотрит на нее с презрением и безразличием.

«Все люди одинаковы, — прозвучал у нее в душе голос матушки, — не надо на них надеяться».

«Матушка, я не надеюсь на людей, — подумала прабабушка. — Я надеюсь на нее, на мою Сэби».

С некоторых пор прабабушка стала про себя вести беседы с матушкой. Оставаясь дома одна, она даже иногда разговаривала с ней вслух. В то время ей было настолько одиноко, что хотелось пообщаться с кем-нибудь хотя бы так.

«Эта твоя Сэби. Чем она отличается от других? Я переживаю, что тебе опять будет больно. Не верь сладким словам, ни за что не верь», — предупреждала матушка.

«Это не из-за слов, матушка. Просто Сэби — другая», — отвечала прабабушка.

Дядюшка Сэби устроился работать на фабрику по окрашиванию военной формы. Его порекомендовал туда дядя прадеда. Работа была тяжелой, но благодаря ей он мог прокормить двоих. Говорили, что подобное место невозможно получить без связей. В тот год случилось сильное наводнение, и все, кто работал на земле, повалили в поисках работы в Кэсон. На полях народ умирал от голода, но спрос на тток[12] среди зажиточных людей был необычайно высок. На мельнице не хватало рук, и прабабушка тоже стала работать там вместе с мужем.

— А для меня там не найдется местечка? — как-то спросила у нее тетушка Сэби. — Я могу все что угодно делать. Руки у меня крепкие, могу и тток лепить.

— Тебе надо много есть и набрать хоть немного веса, Сэби, — сказала прабабушка.

В ее глазах тетушка Сэби выглядела слишком худой и слабой. Она была маленькой, как птичка, а ее руки, скрещенные на груди, походили на веточки дерева. К тому же она постоянно спотыкалась, даже если на земле перед ней не было ни единого камешка, и клевала носом сразу после еды.

— У тебя же совсем силенок нет, и как ты только в поле работала!

— Я хоть и выгляжу так, а перцы шустро собираю и грядки быстро полю. И вообще я все споро делаю.

— Ну-ну, и привирать умеешь.

— Нет, Самчхон, я серьезно. Просто мы целый год голодали — вот от меня и остались одни кости. Силы будто покинули меня… Раньше я такой не была.

Прабабушка хотела было что-то ответить, но горло сдавило, и слова не выходили наружу.

— Но мы же недолго страдали. Вот приехали сюда и теперь хорошо питаемся.

— Сэби!

— Что?

— Впредь я не позволю тебе голодать. Тебе больше никогда не придется голодать. Я замолвлю за тебя словечко на мельнице, а ты пока за своим здоровьем лучше следи.

— Не переживай, — успокоила ее тетушка Сэби и рассмеялась.

Бабушка перевела дыхание и залпом допила остатки цитрусового чая.

— Мне же сон тут приснился. Видимо, потому, что я тебе все это рассказывала.

Заламывая руки, бабушка продолжила:

— Лежу я, значит, в своей комнате, дрожу от холода, кашляю, и вдруг заходит мама.

— Прабабушка?

— Ну да. Примерно в том возрасте, когда была сделана фотография. И говорит: «Ёнок, ты что, простудилась? Дай-ка мне свои руки».

С этими словами бабушка протянула одну руку ко мне.

— Перед смертью маме все время было холодно. Она так мерзла, что даже летом носила теплые носки, а зимой и вовсе ходила по дому в стеганой телогрейке и в перчатках. И все равно твердила, что ей холодно. Руки и ноги были ледяные. Но во сне я протянула ей руку, и, господи… какая же теплая и мягкая у нее была ладонь!

— Наверное, это не ощущалось как сон.

— Да, — бабушка посмотрела на меня с улыбкой, — это было как наяву.