В тот день, возвращаясь вместе домой, мы почти не разговаривали. Казалось, что бы мы ни сказали, неловкости не избежать. В лифте я нажала на кнопку пятого этажа. Бабушка нажала на десятый и заметила:

— А ты высокая, в маму.

— Да… наверное.

Во время этого краткого диалога я рассмотрела ее вблизи. Густые для ее возраста, коротко остриженные некрашеные волосы, широкий лоб, продолговатые глаза с гладкими, без складки веками, нос прямой и высокий; над верхней губой тянулась ложбинка, покрытая нежным пушком, губы — полные, почти лиловые. От уголков глаз и рта разбегались тонкие смешливые морщинки, а переносицу прорезали две глубокие складки.

Ростом бабушка была немного ниже меня, но спину держала ровно. Морщинистая рука, которой она опиралась на тележку, была покрыта коричневыми пигментными пятнами. В ней не было почти ничего схожего с мамой. Я вспомнила мамин узкий лоб и черные волосы, которые она постоянно красит, потому что ненавидит седину.

Единственным чувством, которое я испытала от воссоединения с бабушкой, была неловкость. Она казалась настолько незнакомой, что я даже ненадолго засомневалась, действительно ли эта пожилая женщина — та самая моя бабушка, которую я знала в далеком детстве. Еще я беспокоилась о том, что должна сказать ей при следующей встрече, не станет ли она вмешиваться в мою жизнь только на том основании, что она моя родная бабушка, не узнают ли все вокруг, что я ее внучка, приехавшая из Сеула, вопреки моему желанию жить анонимно.

В следующий раз я увидела бабушку утром через несколько дней, по дороге на работу. На парковке стоял грузовичок, в который по очереди усаживались несколько старушек. Все они были одеты в пеструю рабочую одежду. Наблюдая за ними, я встретилась глазами с бабушкой, которая в этот момент тоже собиралась сесть в грузовик. Она приветливо улыбнулась и помахала мне рукой. Я застыла на мгновение, но тоже помахала ей в ответ.

— Давай, а то опоздаем, — торопили ее старушки, и она тоже погрузилась в автомобиль.

— Я на сдельщину еду, сдельщину! — крикнула мне бабушка. — Пока!

Я молча наблюдала, как грузовик быстро скрывается из моего поля зрения.

Если бы у меня не было воспоминаний о бабушке из детства, я бы, возможно, чувствовала только ненужное давление от встречи с ней. Но мне тридцать два, и я все еще помнила, как она рассказывала мне истории, над которыми мы вместе когда-то смеялись.

В бабушкиных глазах я выгляжу не как внучка, а как незнакомая женщина за тридцать, с которой сложно иметь дело. Я для нее не милая любимая внучка, которую хочется оберегать, а всего лишь ребенок дочери, да и с той они не ладят. Меня не смущали щекотливость, неловкость и сложность наших отношений, но удивляло некое слабое подобие привязанности, которое скрывалось где-то на дне под этими эмоциями.

Когда следующим вечером я столкнулась с бабушкой в супермаркете, неловкости, которой я остерегалась, не возникло. Она шла к кассе, неся в корзинке бутылку густого соевого соуса и пачку растворимого кофе в пакетиках. Я встала в очередь за ней.

— С работы идешь? — поинтересовалась она.

— Да, вот купила поесть по пути домой, — ответила я, указав на клубнику, яблоки, хлопья, молоко и кимчи в моей корзинке.

На этом разговор прервался. Я не могла придумать подходящую для беседы тему, и бабушка, судя по всему, тоже. Расплатившись, она сложила свои покупки в тележку и направилась к выходу. Я тоже заплатила за свои продукты и догнала ее.

— Я вас подвезу.

— Все в порядке, тут же всего пять минут пешком. Не беспокойтесь, — обратилась она ко мне на «вы», видимо, почувствовав неловкость.

— У вас тяжелые пакеты, давайте я вас подвезу. Мне же все равно по пути.

— Ну хорошо, буду признательна…

Наблюдая за тем, как она садится в машину, я заметила, что, несмотря на прямую осанку, бабушке тяжело сгибать поясницу. Когда она выходила, ее движения тоже были медленными. Как бы бодро она ни выглядела со стороны, все равно старость брала свое. Я шла к лифту не спеша, подстраиваясь под ее темп.

— А чем вы обычно занимаетесь?

Она ненадолго задумалась, прежде чем ответить:

— В страдную пору езжу на сдельщину в соседнюю деревню…

— А что такое сдельщина?

— Ну как? Сдельщина. Не знаешь, что ли?

Я пожала плечами.

— Это когда помогаешь на поле. Я-то старая уже, одной не по силам работать — вот мы и ездим с другими бабками на виноградник, помогаем там понемногу. Ножницами орудуем, вот так, — произнесла она, изображая пальцами ножницы. — Ветки обрезаем, а когда виноград вырастает, накрываем его целлофаном, потом в коробки складываем. Такие дела.

— Но в вашем возрасте…

Бабушка улыбнулась:

— Тяжко просто сидеть и ждать, пока смерть за тобой придет. А так и с подругами поболтать можно, и деньжат заработать. Красота! Подвигаешься малость, и ночью потом хорошо спится.

Я не ожидала, что лифт будет так медленно ехать с седьмого этажа. Не зная, о чем еще можно поговорить, после небольшой паузы я сказала:

— А чем вы занимаетесь, когда не работаете?

— Я-то? Лежу, телевизор смотрю или в клуб для стариков захаживаю. Ничего особенного.

В этот момент лифт спустился, мы зашли и молча уставились на электронное табло с номерами этажей. Но когда я уже выходила на своем, бабушка, словно пытаясь удержать меня, сказала:

— Будет время — заходи в гости. Но только если будешь свободна! Если занята, не приходи!

Я отправилась к ней в воскресенье, вскоре после нашего разговора. Мы условились о встрече, когда в очередной раз случайно столкнулись в лифте. Я сказала, что как-нибудь зайду, и она так сильно обрадовалась, что мне от растерянности пришлось назначить конкретный день.

Я сходила на рынок за свежими розами, купила в магазине неподалеку бутылку вина и маленький торт со взбитыми сливками. В лифте я нажала на кнопку десятого этажа вместо пятого. Пройдя вперед по коридору, я увидела, что дверь в квартиру открыта нараспашку. Из нее по подъезду разносились запахи вареного риса, супа и жареной рыбы. Я остановилась перед дверью и позвала:

— Бабушка!

Она появилась в прихожей, наряженная в горчичное платье и домашние тапочки с цветочным узором.

— Проходи, проходи! Цветы? Ну что ты, не стоило, — замахала она руками.

На стене в прихожей висела картина маслом с изображением трех яблок. Планировка квартиры была такой же, как у меня. На балконе листья капусты были разложены на сушке для белья, а в большой корзине лежало несколько мандаринов сорта «халлабон»[4]. Три тележки стояли в ряд, на них висели неразобранные сетки с зеленым и репчатым луком, яблоками, чесноком и сушеной морской капустой. Я прошла на кухню и поставила торт с вином рядом с раковиной. Вся кухня была наполнена запахом имбиря.

— Сядь вон там, подожди, — скомандовала бабушка, почти подталкивая меня к дивану, когда я предложила ей свою помощь.

Это был трехместный коричневый диван из кордовой ткани. Подлокотники были стерты до блеска, а сиденья сильно проседали. Решив, что для моей спины это слишком, я тихо сползла с дивана на пол. Напротив стоял маленький телевизор, но экран мелко дрожал и шипел. В углу за телевизором бросался в глаза огромный треугольник стены без обоев.

— Давайте я хотя бы разложу приборы, — предложила я, не зная, куда себя деть.

Бабушка замахала руками:

— Иногда надо уметь просто быть гостем.

Я осталась сидеть на месте, уткнувшись взглядом в обеденный стол на четыре персоны. Он выглядел так, словно им почти не пользовались. Бабушка принесла на подносе закуски и приборы и поставила их на стол. Передо мной поочередно возникли жареная камбала, морская капуста, перцовая паста с уксусом, тушеная редька и кимчи из молодой редьки. Затем последовали рис с каштанами и фасолью и капустный суп. Вместо воды бабушка налила мне травяной чай с семенами кассии торы[5]. Мы сели друг напротив друга и взяли палочки для еды.

— Спасибо, выглядит очень вкусно, — сказала я.

— Ох, я забыла положить чеснок, не знаю, как будет на вкус, — пробормотала бабушка и озабоченно уставилась на меня.

Суп оказался немного пересоленным, но все же довольно аппетитным.

— Вкусно.

Бабушка покосилась на меня с подозрением.

— Честно. Капуста хорошо проварилась, мягкая, очень вкусно.

— А соль как, нормально?

— Да.

Только теперь бабушка тоже поднесла ложку ко рту.

— Да, и правда вкусно. — С этими словами она засмеялась, и мне в глаза бросились ее губы, накрашенные темно-розовой помадой.

Кажется, она даже сделала укладку, потому что ее волосы выглядели объемно. Я удивилась, осознав, что бабушка очень постаралась, чтобы хорошо выглядеть передо мной. Убрав косточки, я положила мякоть камбалы на ее рис. Немного подсушенная мякоть была жилистой, а жаренная в масле корочка ароматно пахла. Я собиралась поесть немного из вежливости, но у меня вдруг разыгрался аппетит, и я накинулась на еду. Давненько мне уже не приходилось ощущать такого приятного чувства сытости. В итоге я даже не заметила, как опустошила целую чашку риса, не перемолвившись с бабушкой и словом.

— Еда вкуснее, когда ешь с кем-то, — заметила она.

В этом я не могла с ней согласиться, но все равно кивнула. Вкус еды зависит от того, с кем ты ее ешь. Очень часто мне было намного удобнее есть в одиночестве за просмотром «Нетфликса». Но рядом с бабушкой еда и правда казалась вкусной. Есть вместе с ней было вкусно.

— Будешь еще?

— Нет, спасибо, я наелась. А еще торт…

— У кого-то сегодня день рождения? — с улыбкой поинтересовалась бабушка.

— Просто торты ведь вкусные.

— И то верно.

— Вы тоже любите торты?

— А как же! — шутливо ответила она.

Мы вместе убрали со стола. Оклеенные светло-зелеными обоями кухонная зона и стенной шкаф были довольно старыми, а у одного из посудных шкафчиков отвалилась дверца. Но в целом все выглядело неплохо. На раковине стояла кружка с травой минари[6]. Я протерла стол полотенцем, а бабушка разрезала торт и положила по кусочку на отдельные тарелочки. Затем мы налили в стаканы для воды вина и стали медленно пить.

В тот день бабушка не спросила у меня ничего о моей ситуации. Она, скорее всего, слышала от мамы о том, что я была замужем, но все равно не стала ничего спрашивать об этом. Вместо этого она интересовалась, что я изучала в университете, чем занимаюсь на работе, как провожу свободное время.

— А у вас очень хорошая кожа, прямо светится, — заметила я.

— Все так считают. Когда хожу в клуб для стариков, все говорят, что можно не включать лампочки. Потому что мое лицо освещает все вокруг.

Поведение бабушки, отбросившей притворную скромность, показалось мне забавным, и я рассмеялась.

— У мамы ведь тоже хорошая кожа. Такая мягкая, и прыщей не бывает. В этом я на нее не похожа. Да если честно, и вообще ни в чем.

— Я тоже с твоей матерью не особо похожа. Она — копия твой прадед.

— Я и на папу не похожа.

Бабушка внимательно всмотрелась в мое лицо и сказала:

— А я знаю, на кого ты похожа.

— И на кого же?

— Погоди-ка.

Бабушка ушла в спальню и через несколько минут появилась, держа в руках фотоальбом.

— Посмотри. — Она открыла альбом и протянула его мне.

С фотографии мне улыбались две женщины, одетые в белые чогори[7] и черные юбки. Мне в глаза бросилась та, что стояла слева. Волосы женщины были разделены ровным пробором посередине и скручены в пучок на затылке.

— Кто это? — спросила я, указывая на ее лицо пальцем.

Бабушка слегка дотронулась до фотографии.

— Можно сказать, что это ты, и люди поверят.

И она погладила краешек альбома.

Темные глаза, один с двойным веком, другой без, не слишком густые брови, круглый лоб и короткий подбородок и даже маленькие уши — женщина на снимке была вылитая я. Не только внешность, но и ее поза и выражение лица были схожи с моими. Заметив, что я не могу отвести глаз от фотографии, бабушка спросила:

— Ты что-нибудь слышала о моей маме?

Я помотала головой. «У меня нет родни» — это единственное, что я слышала от своей мамы.

— И то верно. Мы ведь с тобой почти не виделись, — покачала головой бабушка, но по ее голосу чувствовалось, что она расстроена из-за того, что моя мама ничего не рассказывала мне о своей бабушке. Повисла тишина.

— А как звали прабабушку?

— Ли Чонсон. Но все звали ее Самчхон, тетушка Самчхон.

— Почему?

— Потому что она была родом из Самчхона.

— А где это? Я впервые слышу.

— Это местечко в трех часах езды на поезде от Кэсона[8].

— Это же ваша родина!

Я знала, что бабушка родом из Кэсона, потому что как-то раз мельком слышала об этом от мамы.

— Да. Мама перебралась в Кэсон до моего рождения. Ей тогда только исполнилось семнадцать.

За окном уже садилось солнце. Я понимала, что пора идти домой, но уходить не хотелось. Мне было интересно послушать, что расскажет бабушка. Я молчала, но все же осмелилась спросить:

— Какой она была?

— Кто? Моя мама?

— Да.

Бабушка хотела что-то сказать, но вдруг передумала, потом снова открыла было рот и опять промолчала. Улыбка, не покидавшая все это время ее лицо, теперь исчезла, и она о чем-то глубоко задумалась.

— Знаешь… — наконец произнесла она, глядя на меня, — я по ней скучаю.

Бабушка некоторое время внимательно разглядывала мое лицо, словно перед ней сидела ее мать, а потом с усилием улыбнулась:

— Просто я очень сильно по ней скучаю.

Увидев, что в ее глазах стоят слезы, я испугалась и отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила.

— Прости, что-то я совсем расклеилась, — с этими словами бабушка залпом выпила остатки вина.

Некоторое время мы не произносили ни слова. Я долила еще вина в ее пустой стакан и спросила:

— А фотографий прадедушки у вас нет?

— Нет, — с улыбкой посмотрела она на меня.

— Каким он был?

Бабушка задумалась, прежде чем ответить:

— Мой отец родился в семье плотника. Говорили, дедушка занимался гончарным делом. Раньше ведь были гонения на самых первых католиков в Корее. А мой отец был их потомком.

Самый первый предок в нашей семье, который начал верить в Бога, был конюхом. Когда господин, которому он служил, внезапно заявил, что с этого момента они больше не хозяин и слуга, а товарищи, предок решил, что тот окончательно лишился рассудка, и пожалел его. По словам бабушки, до сих пор непонятно, как так вышло, что в итоге он стал католиком вслед за хозяином. Три года спустя их с переломанными ногами выволокли на Сэнамтхо[9] и казнили, воткнув в уши стрелы.

С этого все и началось. Те, кто остался в живых, прятались в горах, собирая уголь и выжигая глиняную посуду. Прошло время, и скрывать веру в Господа уже не было нужды, но к людям, которые отказались от старых обычаев и не уважали память предков, как было заведено исстари, в народе всё еще относились холодно. Прапрадедушка, будучи сноровистым и рукастым, строил дома, благодаря чему сумел сколотить состояние. У него было четыре дочери и три сына, и он даже мог позволить себе отправить в школу всех троих сыновей. Мой прадедушка был самым младшим из них.

— И зачем я об этом заговорила? Ах да, мой отец… Я хотела рассказать тебе, как так вышло, что мой отец оставил свою семью и встретил маму. Такое не с каждым случается. Когда сходишь с ума по человеку. В какой-то момент, вдруг. Просто абсолютно сходишь с ума… — задумчиво проговорила бабушка.

Прадедушке было девятнадцать лет, когда начались разговоры о его женитьбе. Однако он заявил отцу, что у него уже есть девушка, на которой он собирается жениться. Узнав о том, что избранница сына — дочь мясника, прапрадед только засмеялся: настолько это было нелепо. Но выслушав его, он понял, что тут не до смеха. Прадедушка вырос в лоне церкви, которая учила, что каждый человек ценен и что низкое положение не определяется происхождением, что судьба каждого находится только в его руках. И это несмотря на то, что в то время к дочери мясника относились хуже, чем к собаке или к лошади.

Когда прапрадед возмутился, как сын мог даже подумать о свадьбе с дочерью мясника, тот ответил, что мясник тоже сын Господень и церковь велит считать всех равными.

— В Библии про мясников ничего не писали, — заявил прапрадед, от ярости пинком перевернув жаровню.

Прадедушка вышел из дома, забрал прабабушку и сел вместе с ней на поезд до Кэсона.

— А у прабабушки разве не было семьи? — спросила я.

— Была, конечно. У нее была мать.

Отец скончался, когда она была еще маленькой, но у нее оставалась мать. Хотя к тому времени она уже долго болела и со дня на день ждала смерти. Прадедушка подошел к матери прабабушки, которая лежала у печи в глубине комнаты, и сказал, что женится на ее дочери и заберет с собой в Кэсон. Старая женщина посмотрела опухшими глазами на дочь, по ее щекам без конца лились слезы.

— Поедем вместе, — прапрабабушка схватила дочь за подол юбки и взмолилась: — Возьми меня с собой.

Ее хватка оказалась на удивление цепкой для умирающей старухи, и прабабушка с трудом оторвала пальцы собственной матери от своей юбки. Когда она наконец с трудом вырвала подол, мать некоторое время лежала в тишине, а потом тихо произнесла:

— Ладно, ступай. Но знай: в следующей жизни я рожусь твоей дочкой. И отплачу тебе за то, как ты обошлась со своей матушкой. Тогда и свидимся. Свидимся снова.

Прабабушка вышла из дома, ни разу не обернувшись. Ей казалось, что она не сможет уйти, если обернется хотя бы раз. За спиной был дом, в котором она прожила семнадцать лет; дом, в котором все еще витал тошнотворный запах забитого скота; дом, в котором ей приходилось самой вычерпывать нечистоты, потому что даже чистильщики отхожих ям не хотели иметь с ней дела; дом, в котором ей частенько ни за что прилетало камнем по голове, когда она просто присаживалась полюбоваться цветами на закате солнца; дом, о котором у нее не осталось ни единого хорошего воспоминания. Когда, покинув этот дом, прабабушка шла к железнодорожной станции, этот короткий путь казался ей дорогой длиной в тысячу ли[10], по которой она ступала в обуви из свинца.

Но она должна была уехать. Потому что это был единственный способ выжить. Извергая из себя желудочный сок в туалете поезда, прабабушка думала только об одном. Она забудет. Она все забудет. Она больше никогда не оглянется назад.

Бабушка сказала, что понимает, почему отец помешался тогда на ее матери. В глазах прабабушки горели любопытство и шаловливость, свойственные только детям. Такой уж она родилась. С какой это стати дочь мясника расхаживает с таким уверенным и довольным видом? За это в детстве она часто получала тумаки: «Эй, склони голову! Как ты смеешь встречаться взглядом со знатными людьми?»

Но прабабушка была не такой, она просто не могла ходить, опустив голову вниз. Даже если пыталась, упрямая голова поднималась сама собой. Задрав ее вверх, она смотрела в небо. Наблюдая за стаями птиц, летающими в вышине, она забывала обо всем. Ее интересовало все. Окружающий мир и люди. Это любопытство и послужило причиной ее встречи с прадедушкой.

В молодости она торговала вареной кукурузой у вокзала, а после работы наблюдала за людьми или прогуливалась вдоль рельсов. Однажды ей стало интересно, как далеко простирается эта железная дорога. Не в силах сдержать любопытство, она подошла к молодому человеку, который шел навстречу, и спросила:

— Скажите, на сколько ли растягивается эта дорога?

Только выпалив вопрос, прабабушка пришла в себя. Дочь мясника посмела встать на пути у господина, за это он мог запросто избить ее. Но юноша, задумавшись, рассеянно смотрел в пустоту:

— Если на север дорога идет до Синыйджу, а на юг до Пусана… Сколько же это ли…

Он не проявил никакого интереса к кусочку черной ткани, прикрепленному к ленте на чогори прабабушки. Не обращая внимания на этот знак, выдающий ее принадлежность к презренному роду мясника, парень просто молча смотрел на рельсы. Когда она уже собралась уйти, он вдруг выпалил:

— Если придешь сюда завтра в это же время, расскажу. Мой товарищ изучает железные дороги, я спрошу у него.

Еще до встречи с прабабушкой прадед хотел уехать в Кэсон. Или даже не в Кэсон, а куда угодно — он просто хотел сесть в поезд и уехать как можно дальше из родных мест. Его с самого детства влекло куда-то. Если родители поручали ему дать корове сена, он уходил вместе с коровой так далеко, как только мог уйти пешком, и после захода солнца всей деревне приходилось выходить на его поиски. Бабушка сказала, что иногда пытается представить себе отца, с потерянным выражением лица возвращающегося домой после наступления темноты.

Впервые увидев поезд, прадед был потрясен. Глядя, как тот несется на немыслимой скорости, он почувствовал, что у него кружится голова, а сердце выскакивает из груди. Он мгновенно влюбился в доносящийся издалека мощный гудок паровоза и стук колес по рельсам.

Как только представлялась возможность, он два часа шел пешком от своего дома до вокзала, чтобы прогуляться по железной дороге. Заслышав издалека приближающийся поезд, он замирал на месте, а потом в последний момент приходил в себя и отпрыгивал в сторону. С оглушающим грохотом, от которого барабанные перепонки грозили лопнуть, поезд проносился мимо, и вибрация от него, пройдя сквозь землю, проникала прямо в его тело.

Среди множества людей, торгующих едой перед вокзалом, он запомнил ту девушку. Кусочек черной ткани на одежде, означающий принадлежность к роду мясника, еще немного детское, загорелое дотемна лицо, крупные ладони, которыми она подавала кукурузу. Он помнил ее.

— Скажите, на сколько ли растягивается эта дорога? — Услышав ее голос, он вдруг понял, что уже проживал этот момент.

Точно, именно в этом месте стояла девушка с загорелым дотемна лицом, а затем раздался гудок паровоза, и мимо пролетела сорока[11]… Не успел он об этом подумать, как действительно издалека послышался гудок паровоза, а в небо к западу взмыла сорока. Глядя, как девушка спускается с насыпи и машет ему рукой, зовя за собой, прадедушка подумал: нельзя допустить, чтобы этот мимолетный миг так и остался мимолетным. Это было странное предчувствие.

— Если придешь сюда завтра в это же время, расскажу, — так он ответил девушке, которая смело смотрела прямо ему в глаза.

Прадедушка подумал, что если ответит ей сразу, то больше не сможет с ней поговорить, и от этой мысли ему стало немного грустно. На сколько ли растягивается эта дорога? На этот вопрос он и сам с легкостью мог ответить, даже если бы его разбудили среди ночи.

На следующий день он снова два часа шел пешком до вокзала и ждал ее на том же месте. Прошло около четверти дня, но она так и не появилась. Он решил, что перепутал место встречи, и принялся бродить туда-сюда по рельсам, но она так и не пришла. Только вернувшись домой после захода солнца, он вспомнил, что девушка не ответила ему. На его предложение встретиться завтра она просто бросила на него безразличный взгляд и пошла своей дорогой. И почему он был так уверен, что она придет, если даже не получил ответа? Ему стало стыдно.

Даже вернувшись домой, он не мог перестать думать об этой девушке. Как дочь мясника могла так невозмутимо обратиться с вопросом к господину, как она посмела так пронзать человека взглядом, почему этот момент он проживал уже не впервые, почему именно в ту минуту, когда эта загорелая девушка смотрела на него, прогудел паровоз и взлетела сорока, откуда взялась эта уверенность, что нельзя позволить тому мимолетному мигу остаться мимолетным? Она ведь дочь мясника.

Эти мысли не давали ему покоя. Существование этой девушки нельзя было скомкать и уместить только в одно определение «дочь мясника». Но, даже понимая это, он пытался отрицать свои чувства к ней именно потому, что она дочь мясника, и от этого ему стало безмерно грустно.

На следующий день он снова прошел пешком длинное расстояние до вокзала. Она сидела на углу и продавала кукурузу. Лето уже подходило к концу, и даже днем в воздухе не чувствовалось духоты. Он медленно подошел к ней и попросил продать ему всю оставшуюся кукурузу. Не узнав его, она приняла деньги и протянула несколько початков.

— Спасибо, сегодня я смогу пойти домой пораньше, — поблагодарила она его, собирая вещи.

— Я ждал вчера, — поспешно выпалил он.

Только теперь она узнала его.

— Ты всегда так одна ходишь?

Ответа не последовало.

— Я просто беспокоюсь.

— Все в порядке. Я и сама отлично справляюсь, — натянуто ответила она, собираясь уходить.

— Тебе же было интересно, на сколько ли растягивается железная дорога…

— И поэтому вы позвали меня встретиться на следующий день? — Она холодно уставилась на него. — Если знаете — скажите, а нет — так нет. Я человек занятой. Некогда мне тут с вами лодырничать.

С этими словами она прижала к боку плетеную корзину и отправилась восвояси. А он остался стоять столбом на месте, глядя на ее удаляющийся силуэт.

Она была высокой, с широкими плечами. Он не мог оторвать глаз от ее размашистой походки, рассекающей воздух. Он должен был почувствовать обиду и стыд, но вместо этого ощущал только грусть. Потому что понял, что в ее глазах он просто опасный человек.

«Как она жила до сих пор? Что ей пришлось пережить?» — думал он, глядя ей вслед.

С тех пор он каждый день приходил к вокзалу и издалека наблюдал за ней. Смотрел на ее обычное круглое лицо, которое увидишь на каждом шагу в округе, на ее крупные ладони, движения, которыми она доставала из кармана мелочь на сдачу и протягивала покупателям, как иногда она грызет кукурузу, разглядывая прохожих. Как она кусала початок, а зерна прилипали к ее лицу. «Да, я знаю эту девушку», — думал он, мечтая сказать ей: «Давай вместе сядем в поезд. Я многое хочу тебе рассказать. Давай сядем в поезд и будем говорить долго-долго».

Это были тщетные помыслы. Вплоть до того самого дня, когда к ней подошли два солдата. Она встретила их улыбкой, думая, что это очередные покупатели, но быстро помрачнела. Увидев выражение ее лица, он торопливо подбежал к ней.

— Эй ты, как тебя зовут? А живешь где? — допрашивал ее на японском один из солдат.

Она пронзила его холодным взглядом, но ничего не ответила. Прадед поспешно натянул улыбку и очень вежливо заговорил по-японски:

— Это моя жена. Она не училась в школе и не знает японского, прошу простить ее. Если вы хотите знать, где мы живем, я скажу, но…

На этих словах солдаты развернулись и ушли. Им нужна была незамужняя девушка. Он прекрасно знал об этом. В его деревне солдаты уже разыскивали совсем юных девочек. Родители как можно скорее выдавали замуж дочерей, которым едва исполнилось по девять или десять лет. Они думали, что единственный способ защитить своих дочерей — это отдать их новому «хозяину».

Когда солдаты ушли, он спросил, есть ли у нее муж. Она покачала головой. А отец? Снова нет. Старший или младший брат, дядя, двоюродный дядя? Она лишь продолжала мотать головой.

— Тогда кто есть у тебя дома? Они же придут туда, — испугался он, а она посмотрела ему прямо в лицо и ответила:

— Матушка.

Глядя на нее в этот момент, он понял: в конце концов солдаты обязательно уволокут ее с собой. Никто не осмеливался говорить вслух о том, какие ужасные вещи происходят в их казармах, но он не мог позволить забрать ее.

— Матушка болеет, — пробормотала она, словно обращаясь сама к себе.

Услышав это, он предложил, сам еще не понимая, что имеет в виду:

— Поедем со мной в Кэсон.

Она зло посмотрела на него.

— Они заберут тебя. Что бы ты ни делала, в итоге так и случится.

Она сложила обе руки на ткань, которой была накрыта корзина с кукурузой, и, опустив взгляд, ответила:

— Не надо шутить со мной. Я вас даже не знаю, даже имени вашего не знаю.

— Меня зовут Пак Хису. Я знаком с человеком, который занимается торговлей в Кэсоне. Я хочу поехать туда и заберу тебя с собой.

В этот момент он впервые увидел на ее лице страх.

— Значит, вы продать меня хотите, — сказала она.

— Что ты…

— Оставьте меня. Просто оставьте. Я хочу продавать здесь кукурузу и жить с матушкой. Зачем вы мне мешаете? Хотите заманить меня и…

— Когда в Кэсон приедем, поженимся официально, чтобы жить вместе.

— Ха! — С этим коротким смешком она подняла корзину и ушла.

Он впал в отчаяние. Ему казалось, он не вынесет, если не сможет убедить ее и вот так потеряет. Глядя, как она, переваливаясь с ноги на ногу, несет тяжелую корзину, он понял, что здесь уже не до выбора. Он просто обязан уехать в Кэсон. И забрать ее с собой.

Прабабушка не знала японского. Она понимала только несколько слов, которые помогали ей продавать кукурузу, но на этом всё. Когда подошли солдаты, она не до конца поняла, что происходит. Но, работая у вокзала, она не раз слышала, какие разговоры ходили в народе.

Расставшись с ним, она пошла домой, но там ее уже ждали японский солдат и сосед. Она почувствовала слабость в ногах. Сосед с улыбкой заявил, что нашел для нее работу на японской фабрике. Сказал, что она должна быть благодарна, ведь там ей удастся заработать много денег и жить в роскоши. В этот момент она окончательно все поняла. Этот мир не собирается давать ей шанса. Японцы, которые сдирали по три шкуры даже со знати, ни за что не могли дать той, кого никто даже за человека не считал, такую хорошую возможность. Она была уверена, что происходит нечто ужасное.

— Матушка больна, я не могу ее оставить, — пролепетала она.

Выражение лица соседа резко изменилось. Он рявкнул, что у нее нет другого выбора и через четыре дня они вернутся снова. В ту ночь она не могла уснуть. Она вспоминала рассказы людей, которые слышала у вокзала. Она хотела жить. Хотела гулять, когда захочется, петь песни, когда захочется, смеяться или горько плакать, когда захочется. Она хотела отбросить ярлык дочери мясника и увидеть мир.

Она вспомнила лицо юноши, который предложил ей уехать вместе с ним в Кэсон. Он выглядел даже моложе нее. У него еще не до конца сломался голос, а лицо казалось очень наивным. «Неужели он тоже хочет продать меня?» — задумалась она. Страх окутал все ее тело. Врач сказал, что надежды на матушкино выздоровление нет. Что ей осталось не больше месяца. Это было десять дней назад. После ухода солдат она стала надеяться, чтобы матушка скорее умерла. Так будет лучше. Она отчаянно молилась о ее смерти: «Мне придется уехать отсюда во что бы то ни стало, так что, пожалуйста, матушка, умоляю, уйдите из этого мира до моего отъезда». Она молилась об этом снова и снова. Слезы продолжали течь по лицу.

Когда на следующий день тот юноша снова пришел к вокзалу, она спросила: почему он хочет поехать в Кэсон с незнакомой девушкой? Какая ему разница, заберут ее солдаты или нет? Зачем хочет помочь? Он не смог дать ей вразумительного ответа. Вместо этого он купил початок кукурузы и начал грызть, продолжая стоять рядом. Пока он ел, она сыпала вопросами: «У вас разве нет родителей? Как вы собираетесь жить в незнакомом месте, где ни разу в жизни не бывали?» И хотя она обращалась к нему, на самом деле эти вопросы скорее были адресованы ей самой.

Говоря это вслух, она вдруг поняла: в конце концов она последует за этим человеком. И хотя она ничего о нем не знает и, возможно, он и правда продаст ее, у нее просто нет иного выхода.

«Возьму нож, — подумала она. — Если будет мне угрожать, стану защищаться».

Он ел кукурузу на удивление медленно. Наконец закончив, он положил кочерыжку в карман, посмотрел на прабабушку и произнес:

— Ехать или нет — решать тебе. Мне просто кажется, что я не вынесу, если солдаты заберут тебя. Ты права. Я тебя не знаю. И ты меня тоже. Но мы же можем узнать. Если тебя вот так заберут, я не переживу. Я буду страдать, но вернуть уже будет ничего нельзя. Это правильно, что ты не веришь мне. Надеюсь, что ты и впредь будешь сомневаться в людях, как и сейчас. Я не прошу, чтобы ты полностью доверилась мне. Если поедешь со мной в Кэсон, я попрошу товарища позаботиться о твоей матери. Завтра в это же время я приду сюда с ним. Тебе нужно время, чтобы попрощаться с матерью.

— Я не могу оставить матушку и уехать, — ответила она, уже понимая, что так и поступит.

— Солдаты придут за тобой. Это не шутки, — предупредил он. — Завтра в это же время. Здесь.

С этими словами он пошел прочь.

«Как же медленно он ходит, — подумала она, глядя ему вслед. — Я должна уехать».

В ту ночь она не сомкнула глаз и только крепко обнимала мать.

«Матушка, он сказал, что кто-то придет за тобой присмотреть. Нет, даже если это неправда, даже если никто не придет за тобой ухаживать, я ничего не могу с этим поделать. Да, я буду наказана. Буду получать наказание всю жизнь. Но, матушка. Я не могу позволить солдатам меня забрать. Матушка, матушка! Не свидеться нам с тобой боле…»

На следующий день он пришел и привел высокого парня с длинной шеей. По сравнению с прадедом этот человек выглядел взрослее. Он даже вежливо кивнул ей. Это был дядюшка Сэби.

— Почему Сэби? — поинтересовалась я.

— Потому что вырос он в деревне под названием Сэби, — ответила бабушка.

Предки его тоже были католиками и подвергались когда-то гонениям. Именно поэтому их семьи были близки, а с прадедушкой они росли как родные братья. Когда прадед решил покинуть родные края, дядюшка Сэби пытался его отговорить. Но прадедушка принялся убеждать его: солдаты уже рыщут по всем деревням и пересчитывают по головам всех девочек. Для защиты у нее должен быть хотя бы старший или младший брат, хотя бы двоюродный родственник, но в семье нет ни одного мужчины. Такой девушке грозит опасность похуже, чем просто быть дочерью мясника…

Она отправилась домой вместе с прадедушкой и дядюшкой Сэби. Дядюшка пообещал ей, что непременно будет заходить каждый день и ухаживать за ее матушкой. Прабабушка в последний раз поклонилась матери и покинула родной дом, ни разу не обернувшись.

Заняв свое место в вагоне третьего класса после того, как поезд тронулся, прабабушка вцепилась в сиденье и разрыдалась. Это был первый и последний раз, когда она не скрывала своих слез перед прадедушкой. Позже, даже узнав о смерти матери, она не заплакала, а просто надолго замолчала.

Прабабушка часто рассказывала бабушке об этом: «И все-таки, если бы не твой отец, меня бы забрали солдаты. Если бы я осталась рядом с больной матушкой, меня бы забрали, как и всех остальных местных девушек, которых некому было защитить». Прабабушка неустанно повторяла бабушке эту историю в те моменты, когда прадед вел себя хуже всего. И все же твой отец меня спас. Да, он тогда меня спас.

В Кэсоне их уже ждал друг его двоюродного дяди. Прабабушка сжала рукоятку ножа в кармане. Но ничего страшного не произошло. Ее ожидала крошечная комната, в которой пахло забродившими соевыми бобами. Они накрылись разными одеялами и заснули. На следующий день они зарегистрировали брак.

Спустя два дня после того, как прабабушка покинула деревню, приехали солдаты и битком заполнили кузов своего грузовика местными девушками. Прабабушка была не из тех, кто легко краснеет. Но каждый раз, когда она рассказывала об этом, ее бросало в жар, а голос начинал дрожать. «Солдаты…» — на этом моменте она замолкала, словно мысленно возвращаясь назад в прошлое. Ее молчание, ее чувства в эти минуты проникали глубоко в сердце бабушки.

Дядюшка Сэби каждый день приходил в дом незнакомого мясника, чтобы принести умирающей женщине воды и еды. Он ухаживал за старушкой и сидел у ее кровати. После этого прабабушка твердо решила: ради дядюшки Сэби она сделает все что угодно. Если он прикажет полоть поле, она будет полоть; если велит приносить воду из колодца каждый день, она будет приносить; если попадет в опасность, она прибежит и спасет его. Хотя дядюшке пришлось присматривать за ее матерью чуть больше недели.

К тому времени прадедушка нашел комнату и работу на мельнице у друга дяди. Прабабушка получила известие о смерти матери спустя десять дней. Конечно, она понимала, что ее забрали бы солдаты, если бы она по своей воле не оставила матушку, но у нее не получалось считать эту очевидную причину очевидной. «Возьми меня с собой!» Что же чувствовала матушка, когда она один за другим отрывала ее цепкие пальцы от подола своей юбки? В то время прабабушке было всего семнадцать.

Семнадцать лет — не возраст для такого. Это не возраст для того, чтобы бояться, как бы тебя не забрали солдаты; не возраст для того, чтобы каждое утро варить кукурузу, складывать ее в корзину и идти продавать у вокзала; не возраст для того, чтобы видеть страх, гнев и одиночество матери, стоящей на пороге смерти; не возраст для того, чтобы понимать, что скоро останешься совсем одна на всем белом свете; не возраст для того, чтобы постоянно получать насмешки и издевательства только потому, что ты дочь мясника; не возраст для того, чтобы бросать мать, чтобы не иметь возможности проводить ее в последний путь, чтобы услышать новости о ее смерти вдали от дома. Но для прабабушки семнадцать лет были именно такими. Бабушка сказала, что ее мать так и не смогла забыть то, что случилось в родительском доме, и прожила всю жизнь, цепляясь за то время.

Только перед смертью она сумела снова вернуться в свои семнадцать лет. Лишь в свои последние дни семнадцатилетняя прабабушка, прожившая всю свою жизнь как мертвая, держа рот на замке, сумела освободиться.

Бабушка сказала, что помнит, как улыбалась ее мать, лежа на больничной койке. «Матушка, матушка, ты здесь?» — бормотала она, протягивая руки к своей дочери.

Бабушка сказала, что думала, прабабушка испытывает по отношению к своей матери лишь угрызения совести. Но со временем она поняла, что на самом деле прабабушка просто очень сильно скучала по своей матушке. Она хотела баловаться, обниматься, приставать к маме, хотела купаться в ее любви. Ей приходилось всю жизнь сдерживать себя, когда просто хотелось позвать: «Мама, мамочка!» Когда прабабушка назвала собственную дочь мамой, та вспомнила последние слова, которые она услышала от своей матери: «Ладно, ступай. Но знай: в следующей жизни рожусь я твоей дочкой. И отплачу тебе за то, как ты обошлась со своей матушкой. Тогда и свидимся. Свидимся снова».

— Моя малышка… Вот мы снова и свиделись, — прошептала бабушка своей умирающей матери.