Я помню Хвирён[1] по летним запахам… Благовоний буддийского храма, воды и мха из долины, леса, моря во время прогулок в порту, пыли в дождливые дни, гниющих фруктов в рыночных переулках и лечебных трав, которые кипятили в клинике традиционной медицины после сильного ливня… Для меня Хвирён навсегда остался городом, где царило лето.

Впервые я приехала туда, когда мне было десять.

Я провела в бабушкином доме около десяти дней, в течение которых она неустанно водила меня повсюду, показывая город. Мы ездили на автобусе в буддийский храм, спрятанный в горах, и ходили на морское побережье неподалеку от дома. А еще мы ели только что приготовленные горячие пончики и квабеги[2] на рынке, включали дома музыку и танцевали вместе с ее друзьями.

Маленькой мне небо в Хвирёне казалось намного выше и сине́е сеульского. Я до сих пор не могу забыть, как мы с бабушкой ходили любоваться на ночное небо. Тогда я впервые невооруженным глазом увидела Млечный Путь и поначалу потеряла дар речи. Голова закружилась, и в животе появилось странное ощущение.

Я впустила бабушку в свое сердце еще до конца самого первого дня в Хвирёне. Потому что дети такое чувствуют. Они сразу понимают, любит их человек или ненавидит, хочет навредить или защитить.

Прощаясь с бабушкой на автовокзале, я уселась на пол и зарыдала. Не только потому, что успела привязаться к ней: в глубине души у меня было предчувствие, что, возможно, я больше никогда ее не увижу.

В тот день, когда я снова отправилась в Хвирён, мне было уже тридцать два, а заднее сиденье моей машины, несущейся по скоростному шоссе, было полностью завалено предметами домашнего обихода. Это был снежный январский день 2017 года.

Я увидела вакансию научного сотрудника в обсерваторию Хвирёна спустя примерно месяц после развода. Проектная группа, в которой я состояла, как раз закончила очередную работу, и мне некуда было податься. Получив из обсерватории положительный ответ, я сразу же принялась собирать свою сеульскую жизнь в коробки. Кровать и шкаф, письменный стол и стиральную машину, ковер и обеденный стол, мое нижнее белье, к которому прикасались его руки, и посуду — я выбросила абсолютно все. Мы прожили в этом доме без малого шесть лет, поэтому вещам не было конца. Два последних пакета с мусором я вынесла в день переезда.

Только накануне поездки я поискала информацию о том месте, куда направляюсь, в интернете. Хвирён оказался небольшим городком, к западу от которого растянулись горы высотой около тысячи метров над уровнем моря, а к востоку — побережье. Сельскохозяйственные угодья и городские кварталы располагались в низине у моря, поэтому городок был меньше, чем другие подобные в этом регионе, а его население не превышало и ста тысяч человек.

К тому времени, как я проехала Чхунчхон, снегопад утих, но ветер дул так сильно, что мою маленькую машину немного потряхивало. Несколько раз приходилось даже останавливаться на стоянках вдоль дороги, чтобы подышать воздухом. Обычно меня не укачивало в пути, но в тот период мое психическое и физическое состояние оставляло желать лучшего — я часто ощущала тошноту и головокружение.

Только через пять часов после выезда из Сеула я наконец заселилась в отель в Хвирёне. В полном изнеможении я рухнула у окна, даже не разобрав вещи. За окном виднелось море. Из-за холодной зимней погоды людей на улице не было видно, лишь несколько птиц парили над водной гладью. Я даже не помнила, когда в последний раз так близко смотрела на море. Не знаю, сколько времени я так просидела. С наступлением темноты рыбацкие лодки с яркими фонарями, выстроившись в ряд вдоль берега, начали одна за другой выходить в море. В какой-то момент я поймала себя на том, что пересчитываю количество фонарей на лодках.

В то время я не могла нормально спать. И той ночью тоже несколько раз засыпала и просыпалась. В конце концов, когда сон полностью пропал, я открыла шторы и увидела, как алое солнце всходит за горизонтом. Солнечные лучи растворялись в воде всеми оттенками красного и проникали даже в мой номер. Я молча наблюдала за движением солнца. До тех пор, пока оно не поднялось высоко в небо и не исчезло из виду.

В тот день я занялась поисками жилья. Я обошла пять квартир, но больше всего мне понравилась самая первая. Она находилась в многоквартирном доме коридорного типа с двумя корпусами, построенном двадцать лет назад. Агент сказал, что в нем в основном живут молодожены и одинокие пожилые люди. Квартира, которую я присмотрела, располагалась на пятом этаже. Внутри было чисто и свежо, дополнительного ремонта не требовалось, за окном вдалеке виднелось море, и солнечный свет буквально пронизывал все пространство. До заселения нужно было подождать около трех недель, но квартира того стоила.

Таким образом, первые три недели в Хвирёне я ездила на работу из отеля. В это время часто шел снег. Иногда снегопад был таким сильным, что солдатам из ближайшей военной части приходилось обходить улицы, вооружившись лопатами. Снег здесь почти не таял. В небольшом провинциальном городке было много мест, не тронутых машинами и людьми, поэтому снег сходил очень медленно.

Примерно в тот период я впервые узнала, как подобная белизна может подавлять людей и внушать им страх. Однажды после снегопада я ехала по дороге, как вдруг сердце бешено забилось и мне стало так трудно дышать, что пришлось остановиться на обочине. Казалось, внутри разом рухнули все защитные стены. Словно механизм, который был создан для того, чтобы сдерживать чувства, внезапно вышел из строя.

В первый же день работы в обсерватории меня спросили, замужем ли я. После моего ответа, что была однажды, последовали вопросительные взгляды, и мне пришлось добавить, что я развелась в прошлом году. Я старалась выглядеть невозмутимой, но сердце забилось сильнее, и я вся словно съежилась. Собеседники, неловко улыбаясь, поспешили сменить тему.

Возвращаясь после работы в отель, я просто лежала на кровати. Из открытого окна доносился шум волн. Иногда я продолжала прислушиваться к их плеску, даже если сама тем временем превращалась в ледышку. Нужно было встать и закрыть окно, но тело не слушалось. У меня не было сил даже налить себе стакан воды, и я так и лежала с пересохшим от жажды горлом.

В зеркале я видела свое тощее отражение — кривая спина, торчащие плечи без следа мышц. Волосы выпадали так сильно, что пришлось сделать каре, от этого я сама себе казалась незнакомкой. Моим единственным утешением были телефонные разговоры с Чиу.

Обычно она звонила мне после захода солнца. Чиу плакала и ругалась вместо меня, она была одной из немногих людей, которые действительно беспокоились обо мне.

— Вот бесстыжий сукин сын! — говорила подруга.

Она называла моего бывшего мужа сукиным сыном.

— Интересно, почему «сукин сын» стало ругательством? — спросила я у нее.

Чиу сказала, что сукин сын — это не детеныш собаки, а просто «выродок», то есть выходящий за рамки «нормальной семьи». Дойдя в своем объяснении до этого момента, подруга вдруг заявила, что это и правда плохое слово и она впредь не будет его использовать. Затем она последовательно перебрала такие слова, как «сукин сын», «псих» и «урод», и задалась вопросом, почему люди такие незрелые и почему ругательства — это обязательно уничижение слабых.

— Нам нужны новые ругательства. Чтобы нормально выпустить злость, — таким был вывод Чиу.

Положив трубку, я написала на листке бумаги: «сукин сын». Несмотря на этимологию, никто не использует это словосочетание в его изначальном смысле. Я представила себе щенка. Виляя хвостиком, он прижимался к штанине человека, которому до него совершенно не было дела.

Почему все же люди говорят «сукин сын», или «щенок», когда хотят кого-то оскорбить? Может, потому, что собаки слишком хорошо к нам относятся? Потому, что любят нас безо всяких условий, не уклоняются от ударов и продолжают вилять хвостом? Потому, что их послушание и симпатия вызывают у нас презрение? Получается, все дело в людях? Думая об этом, я продолжала смотреть на написанное. Казалось, что этот щенок и есть я.

Если сердце — это всего лишь о́рган, который можно извлечь из тела, то иногда мне хотелось достать его из груди и начисто вымыть теплой водой, обсушить и вынести на солнце — туда, где гуляет морской бриз.

Сама бы я пока пожила без сердца, а затем, снова вложив в грудь хорошо просушенный, мягкий и приятно пахнущий о́рган, смогла бы начать жизнь заново. Иногда я воображала себе такое.

В день переезда я принесла вещи, которые все это время валялись на заднем сиденье машины, в новую квартиру. Имущества у меня было немного: одежда и посуда, книги и ноутбук, телескоп и телевизор.

Дом, в котором мне предстояло жить, располагался на возвышенности в западной части города. На подъезде к жилому комплексу имелся сетевой супермаркет, а с обратной стороны начиналась горная тропа для прогулок. В нескольких частных домах около супермаркета дворы превратили в огороды, неподалеку бежал ручей. На улице, тянувшейся к северу от жилого комплекса, теснились частные и многоквартирные дома. Если пройти на восток, можно было попасть на пляж. Его называли Черепашьим, потому что там стояла черная скала, похожая на панцирь. В окрестностях пляжа было много ресторанчиков, подающих туристам хве[3] и жареных моллюсков, но зимой улицы приморского городка пустовали.

Я переехала не так давно, но мне казалось, что я живу здесь целую вечность. Здесь было невероятно тихо. После жизни в Сеуле такая тишина меня даже немного пугала.

В то время я одновременно и ненавидела людей, и отчаянно желала найти родственную душу. Мне хотелось болтать вечерами напролет с друзьями, как раньше в Сеуле, хотелось, чтобы хоть кто-то был всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки, чтобы он всегда был на моей стороне. Но при этом я не стремилась иметь слишком близкие и прочные отношения, в которых доверяешь человеку самое сокровенное и полагаешься друг на друга во всем. Для меня семейная жизнь была именно такой, но теперь я больше не верила, что подобные отношения возможны.

Ближе к концу зимы я снова научилась закрывать окна, когда становилось холодно, и пить воду, когда пересыхает в горле. По ночам мне все еще было тяжело, но я больше не рыдала, сжимаясь всем телом в комок. Я снова научилась спать по два или три часа подряд. Но на вопрос «Стало ли лучше?» я пока еще не могла с легкостью дать положительный ответ.

Мама приехала навестить меня спустя два месяца после моего переезда.

Она покопалась в мусоре, стоявшем в прихожей, проверяя, правильно ли я его рассортировала, сняла обувь и прошла в квартиру. На кухне достала из коробки, которую привезла с собой, упаковки свекольного и капустного сока и набила ими овощной отдел холодильника.

— Куда повесить? — спросила она, протягивая свои вещи.

Я взяла куртку, повесила в шкаф к себе в комнату и снова вышла в гостиную. Мама уже лежала на диване с закрытыми глазами. Я размешала в чашке пакетик растворимого кофе и поставила на журнальный столик рядом с диваном.

— Ты слишком молода, чтобы заточить себя в этой глуши, — заметила она, все еще не открывая глаз.

— Здесь не глушь. И работа хорошая, — ответила я и замолчала, но через несколько мгновений все же спросила: — Мам, ты ведь бывала в Хвирёне? Навещала бабушку?

— Сама знаешь: мы не в таких отношениях. А что? Собралась увидеться?

— Нет, но…

— При первой же возможности возвращайся обратно в Сеул. Ты, случайно, не из-за зятя, ой, я имею в виду… В общем, не из-за него себя так ведешь? Боишься случайно встретить его?

— Я все равно бываю только дома или в лаборатории. Мне неважно, в Сеуле жить или в Хвирёне.

— А мне молодость твою жалко. Не помешало бы тебе найти кого-то. — Мама села и, подув на кофе, сделала глоток.

— Я прекрасно могу прожить и без мужчины, мам.

— Сама знаешь: разведенок никто ни во что не ставит. Обсуждают за глаза.

Я молча посмотрела в окно. «Мне лучше всех об этом известно, мам». Люди пашут землю трактором. Видимо, собираются что-то посадить. Летом и осенью пейзаж за окном будет что надо. Нет смысла подгонять человека — от этого ничего не изменится. Никто ведь через силу не пашет землю зимой.

— Мир изменился, мам. Не думай, что сейчас все так же, как и в твои времена.

— Пусть и плохонький, а муж есть муж. За ним как за каменной стеной. Женщина должна быть при мужчине, чтобы люди не относились к ней как попало.

— Мам!

— Я побольше твоего прожила — знаю, что говорю.

Не в силах больше сдерживаться, я вышла из квартиры. Нельзя прожить без мужчины? Кто бы говорил — ее саму всю жизнь эксплуатировала семья мужа. Да так, что у нее даже не было времени поехать в гости к собственной матери. Выйдя замуж за старшего сына в семье с тремя сыновьями, мама никогда не ездила на праздники к своей родне. На каникулах у нас иногда гостили папины родственники, но бабушка не приезжала ни разу. Хотя отношения с бабушкой разладились не только по этой причине, маме так или иначе было бы сложно видеться с ней.

«И все-таки хороший у меня зять», — постоянно приговаривала мама. Твердила, что если мужчина не бьет, не играет в азартные игры и не изменяет, то он уже идеал и на большее рассчитывать не стоит. В этом смысле мой бывший муж был для мамы хорошим. До тех пор, пока не стало известно о его изменах.

Мама всегда повторяла, что надежда есть только в замужней жизни, но, если прислушаться к ее словам, казалось, что это именно у нее нет никакой надежды на мужчин. Ведь если довольствоваться только тем, что мужчина не бьет, не играет в азартные игры и не изменяет, то это какое-то поразительное отсутствие веры в людей.

Я бездумно шла вперед, пока не оказалась у супермаркета. Купив мороженое, побрела домой. Пытаясь глубоко дышать, чтобы успокоиться. Мама встретила меня безразличным взглядом. Я протянула одно мороженое ей, открыла другое себе и попыталась продолжить разговор как ни в чем не бывало.

Она поинтересовалась, не страшно ли мне жить одной, нравится ли новая работа. Посетовала, что некому будет присмотреть за мной, если я заболею или что-то случится, ведь я здесь никого не знаю. Спросила, не одиноко ли мне, и сказала, что это ее беспокоит.

— Мне хорошо одной, мам, — больше мне нечего было ей ответить.

Я уже давно перестала надеяться, что она будет целиком и полностью на моей стороне или хотя бы попытается понять мои чувства. Даже когда я сказала, что развожусь, она беспокоилась больше не обо мне, а о зяте, который останется один после развода.

«О тебе-то я не переживаю. Но он же такой слабовольный, а если покончит с собой? Ты возьмешь на себя ответственность?» — с упреком спросила она меня тогда.

Услышав некоторые вещи, понимаешь, что никогда не сможешь их забыть. Для меня такими стали именно эти слова. Мама позвонила мне, чтобы пожаловаться на то, как ей тяжело из-за моего развода, как она страдает и хандрит. Более того, она сообщила, что даже позвонила моему бывшему мужу и пожелала ему счастья. Мою боль, судя по всему, она не брала во внимание.

Я знала, что людям всегда легче сочувствовать мужчинам. Поэтому они поливали грязью меня, упоминая о нашем разводе, и, даже прекрасно зная, что он изменял мне, искали в этом мою вину — ведь это я обязательно должна была дать ему повод для измен. Но от осознания того факта, что даже собственная мать сочувствует не своей дочери, а чужому сыну, напрочь игнорируя мою боль, я окончательно сломалась.

— Твой папа не рассказывает никому, что ты развелась, — равнодушно заметила она.

— Наверное, стыдится меня.

— И все равно таких, как твой отец, больше нет.

— Да ну?

— Как бы там ни было, отец есть отец. Не смей так говорить.

«Подумаешь, мужчина один раз изменил, это не причина для развода. Подумай, какую боль ты причинишь зятю. Ты должна быть великодушной. Все так живут», — сказал мне папа, когда я приняла решение о разводе. Меня не удивило, что он думал в первую очередь о зяте, а не обо мне. Потому что я никогда и не надеялась, что отец встанет на мою сторону.

Еще не село солнце, а мама встала с дивана и засобиралась. Я подвезла ее до автовокзала, а на обратном пути заметила старушек, которые, разбившись на группки по несколько человек, катили по дороге тележки.

Это был субботний вечер в конце марта. Возвращаясь с прогулки по окрестностям, я встретила на холме старушку. Мы уже несколько раз сталкивались с ней в лифте, и она каждый раз молча улыбалась и приветливо смотрела на меня. Она была модницей: щеголяла в разноцветных пуховиках — то в неоново-розовом, то в серебристом. В тот день она была одета в пепельно-розовую куртку и катила перед собой тележку канареечного цвета. Я кивнула в знак приветствия и хотела было пройти мимо, но она вдруг помахала мне рукой со словами:

— Сказали, что сегодня будут продавать дешевые яблоки — вот, сходила на фруктово-овощной рынок, недалеко тут.

— Понятно.

Она достала из своей тележки на колесах яблоко и протянула мне.

— Вот, попробуйте — медовые!

— Да что вы, не стоит.

Я заподозрила, что старушка хочет заманить меня в какую-нибудь религиозную секту, но продолжать отказываться от яблока было невежливо, так что мне пришлось просто сунуть его в карман.

— Фруктово-овощной рынок… Это тот, что возле мэрии?

— Там дешевле всего.

Мимо нас проехало несколько человек на скутерах. За спиной старушки сверкало море, окрашенное вечерними солнечными лучами в золотой цвет. Дул мягкий бриз.

— Вы не подумайте ничего странного, — сказала она. — Просто вы похожи на мою внучку. Дочь моей дочери. В последний раз я ее видела, когда ей было десять. — Старушка взглянула прямо мне в глаза. — Мою внучку зовут Чиён. Ли Чиён. А дочь — Киль Мисон.

Я внимательно всмотрелась в лицо этой женщины. Она только что назвала наши с мамой имена. Нужно было что-то сказать, но ничего не приходило в голову.

— Внучка живет в Сеуле, так что ей незачем сюда приезжать, — продолжила она, глядя мне в глаза.

— И все же я здесь, — ответила я.

Бабушка улыбнулась мне, словно ей давно уже все было известно. Мы стояли на холме, смущенно глядя друг на друга. Ее лицо приняло шутливое выражение, и я поняла, что она узнала меня с самого начала.

— Бабушка!

— Давно не виделись, — кивнула она в ответ.