Аварию обнаружила местная столяр, проезжавшая мимо на грузовике. Увидев меня без сознания, она сразу вызвала скорую. Она же пробыла рядом до самого приезда врачей, не оставляя попыток привести меня в чувство. Я пришла в себя уже в отделении скорой помощи после того, как меня сильно стошнило. По сравнению с машиной, которую пришлось отправить на свалку, мне еще повезло, и я отделалась ушибами.

Когда врач спросил у меня номер опекуна, я засомневалась. Мне не хотелось звонить маме или папе. Я вписала в графу «контакты опекуна» номер телефона бабушки и указала наши родственные связи. Утром, когда врач с медсестрой вошли в палату и отодвинули шторку у моей кровати, я увидела бабушку, свернувшуюся клубком на койке для опекуна. На ее затылке торчали две розовые бигуди, которые она, похоже, второпях не успела снять.

Врач сказал, что у меня может быть сотрясение мозга, и спросил, не тошнит ли меня и не кружится ли голова. Я ответила, что меня подташнивает, кружится голова, болит в груди, в районе шеи и тяжело подниматься с кровати.

— Ваш организм в состоянии шока. Насчет шейных позвонков: придется провести дополнительное обследование, чтобы исключить смещение межпозвоночных дисков и растяжение суставов, — заключил врач.

— Сколько мне еще тут оставаться? — поинтересовалась я.

— Еще несколько дней. Отдыхайте и старайтесь ни о чем не думать.

Врач с медсестрой вышли из палаты, а бабушка поднялась с кровати и подошла ко мне. Она долго молча смотрела на меня, прежде чем заговорить:

— Всех мерзавцев, которые садятся за руль пьяными, надо переубивать.

На ее лице застыло выражение, которого я никогда не видела раньше.

— Этот негодяй чуть не убил тебя.

— Но я ведь жива, — ответила я с улыбкой, чтобы разрядить атмосферу, но бабушка нахмурилась и выбежала из палаты.

— Бабушка! — позвала я. — Бабушка!

Я крикнула чуть громче, но она не возвращалась. У меня было такое ощущение, будто кто-то накрепко привязал мое тело к кровати. Когда бабушка наконец вернулась, ее лицо выглядело гораздо спокойнее. Она осторожно положила руку мне на плечо и пересказала детали происшествия, которые выведала у врача. Водитель, выскочивший на встречную полосу, был настолько пьян, что даже не помнил о случившемся. Я уклонилась от столкновения с ним, но моя машина скатилась с откоса у обочины и воткнулась в землю. К счастью, я ехала медленно, подушки безопасности сработали и меня нашли почти сразу после аварии. Если бы столкновение было лобовым, история оказалась бы совсем с другим финалом.

— Ездить за рулем опасно. Как бы ты ни была осторожна, один раз не повезет — и вот что получается.

— Знаю. — Я попыталась выдавить из себя улыбку, но вышло плохо.

— Помочь тебе дойти до туалета?

Бабушка просунула ладонь мне под спину и помогла приподняться. Затем одной рукой взяла меня под руку, второй подхватила шнур от капельницы и осторожно подвела к двери туалета.

— Сможешь зайти сама?

Я кивнула. В зеркале я увидела свое отражение. Лицо сильно опухло, а на лбу и вокруг глаз расплывались фиолетовые гематомы. Самый огромный синяк был на левом глазу. Доктор сказал, что я еще легко отделалась.

«Всё могло быть куда хуже. Вам повезло. Обычно во время аварии тело напрягается, и это приводит к более серьезным травмам. Но ваше, похоже, расслабилось в момент падения. Однако могут быть последствия, так что мы все равно еще понаблюдаем за вами».

Почему я была расслаблена? Глядя на себя в зеркало, я медленно вернулась мыслями в момент аварии.

Медсестра принесла на обед больничную кашу для меня и опекуна. Во время еды мы с бабушкой почти не разговаривали. Наевшись, я легла и снова провалилась в сон, а бабушка тем временем лежала на своей койке, уткнувшись в телефон. Проснувшись, я обнаружила ее в той же позе. Бабушка увлеченно играла в игру-головоломку, где нужно расставлять в ряд конфетки одинакового цвета. После конфеток она перешла к пазлам с шестиугольными плитками, а затем снова вернулась к конфеткам. Ее пальцы шевелились не очень проворно, но бабушка явно была умелым геймером. Похоже, она часто играла в обе эти игры, и я с удивлением следила за ее мастерством.

— Я и не знала, что вы любите игры.

— Играю, когда есть время. А ты разве не любишь?

— Никогда особо не играла.

— Правда? А я думала все женщины в нашей семье любительницы поиграть.

Когда я училась в старшей школе, мама ходила в компьютерный зал, расположенный в одном здании с библиотекой, в которой я занималась, чтобы поиграть в «Старкрафт». Она говорила, что встречает меня, чтобы я не ходила домой одна по темноте, но чаще всего настолько увлекалась игрой, что мне приходилось самой забирать ее из компьютерного зала. Она даже как-то заняла второе место в турнире по «Старкрафту» для взрослых, который проводили в районном культурном центре. Вспомнив об этом, я улыбнулась и рассказала бабушке о маминой любви к компьютерным играм.

— Мисон и в карты хорошо играла. Мы с ней и моей мамой часто играли в го-стоп. Для го-стоп три человека — как раз самое то. Потом, когда Мисон уехала в Сеул, мы с мамой пытались играть вдвоем, но было уже неинтересно. Ужас как скучно. Я, конечно, поддавалась, чтобы быть хорошей дочерью. Теперь, когда прошло столько времени, скучаю даже по таким моментам…

Лежа на койке с задернутой шторкой и слушая бабушкин голос, я ощущала себя как никогда близко к ней. Маленький холодильник рядом с кроватью тихо загудел. С соседней койки послышались приглушенные голоса двух женщин. Внезапно мне захотелось пройтись, пусть и через силу.

— Я хочу выйти на улицу, — сказала я.

Бабушка встала, подложила одну руку мне под спину, помогла подняться, а затем протянула вторую. Ее ладонь была большой, плотной и прохладной. Мы вместе спустились вниз на лифте и вышли наружу, лицо обдало сильным порывом холодного ветра, и меня пробрала дрожь. Небо выглядело пасмурным.

— Давай посидим здесь, — предложила бабушка, указывая на пластиковые стулья рядом со входом. Мы молча сидели и разглядывали очертания холмов вдали, трех курящих мужчин в одежде для похода в горы и с грохотом проносящийся мимо грузовик. Тем временем небо затянули свинцовые тучи, и на улице резко потемнело. Ветер становился все сильнее.

— Когда я разговариваю с тобой, меня охватывает сожаление, — нарушила молчание бабушка.

— Почему?

— Просто. Начинаю думать о том, как бы все было, если бы мы виделись хотя бы изредка. От таких мыслей я начинаю жалеть об ушедшем времени, а еще я понимаю, что и этот момент скоро пролетит, и я уже жалею об этом.

Для тридцатилетней меня и почти восьмидесятилетней бабушки время шло по-разному, как по-разному течет оно для человека и собаки. Сверкнула молния, и прогремели раскаты грома.

— В это же время в прошлом году я и представить себе не могла, что буду жить в Хвирёне. Что разведусь с мужем и останусь одна. И уже тем более не подозревала, что буду сидеть тут рядом с вами, — с этими словами я посмотрела на бабушку и улыбнулась. — Врач сказал, что мне повезло, что люди редко выбираются из таких аварий почти без травм. Не могу этого отрицать. Мне действительно повезло. Мне всегда везло. Вот только я никогда не умела наслаждаться этим. У меня нет таких трепетных моментов, в которых я хотела бы задержаться или вернуть. Наверное, я полагала, что для меня все такие моменты остались в прошлом.

Я поежилась от холодного ветра.

— В твоем возрасте я тоже была такой. У меня не было никаких надежд. Если б только могла, вычерпала бы все оставшееся мне время и выбросила бы прочь…

Снова сверкнула молния, и бабушка обняла себя за плечи обеими руками. Вскоре полил дождь, и нам пришлось переместиться в больничную комнату отдыха. Бабушка сказала, что сходит в палату, а я осталась смотреть телевизор. На экране повар показывал, как готовить блюдо, полезное для здоровья печени. Когда я в последний раз покупала продукты, чтобы приготовить что-то самой?.. Готовка была одним из немногих моих хобби. В то утро я тоже промыла рис, включила рисоварку, поставила разогреваться отвар из-под риса, чтобы приготовить суп, сварила очищенного осьминога и накрыла стол, чтобы позавтракать вместе с мужем. С тех пор как я узнала, что после того завтрака он отправился в мотель с любовницей, моя страсть к готовке умерла. Чистить продукты, мыть, добавлять приправы, жарить, запекать, кипятить… Весь этот процесс, в который я погружалась со всей душой, теперь вызывал лишь усмешку. И зачем я так старалась готовить ради того, кто в это время изменял мне? До тех пор я не знала, каково это — презирать то, что прежде любила всем сердцем. Что-то теплое опустилось на мои плечи, отвлекая от воспоминаний. Обернувшись, я обнаружила, что мои плечи накрывает сиреневая шаль. От нее исходил слабый запах нафталина.

— Она из шерсти. Накрываешься — и сразу становится теплее.

Бабушка оказалась права. Объемная шаль с каждой минутой все больше обволакивала меня теплом.

— Это вы связали?

— Я связала ее для мамы, но иногда пользуюсь ей сама. В ней ты еще больше на нее похожа. Я до сих пор каждый раз удивляюсь, когда смотрю на тебя. Как будто мама снова стала молодой.

Бабушка видела в моем лице черты своей матери. Сколько бы ни прошло времени, я никак не могла привыкнуть к этому факту.

— Получается, вы знаете, как я буду выглядеть, когда постарею?

Бабушка кивнула:

— Не только твое лицо, но и взгляд и выражение точь-в-точь как у нее. Если кто-то пытается уничтожить тебя, ты им не позволяешь. Но это причиняет тебе боль. Я права?

Бабушка была права. Это было в моем характере. Я могла сколько угодно подстраиваться и менять себя ради партнера, но, если он пытался растоптать меня, я не могла сдержаться.

— А как поступила прабабушка? Когда узнала, что ваш брак оказался ложью?

Бабушка глубоко задумалась, прежде чем ответить:

— К тому моменту, как мама узнала, он уже уехал в Сокчо. И записал Мисон в свой семейный реестр. Зарегистрировал ее как свою дочь от первой жены.

— Но тогда вы…

Бабушка молчала, перебирая пальцами сиреневую шаль на моих плечах.

— Всю жизнь я не была матерью Мисон по закону. Не смогла даже открыть сберкнижку на ее имя. Потому что мы не были матерью и дочерью по документам.

Бабушкино лицо застыло.

— Такова была сделка. Они позволили мне оставить Мисон у себя, но взамен записали ее в свой семейный реестр.

— А вы не могли записать ее своей дочерью?

— Такой раньше был закон. Если отец желал записать ребенка в свой семейный реестр, у матери не было никаких прав.

Вскоре после того, как Киль Намсон уехал в Сокчо, пришло письмо от Хвичжи. Это стало неожиданностью, учитывая, что и без того редкая переписка давно прервалась. Подруга сообщала, что сдала выпускные экзамены на высший балл и поступила в знаменитый Женский университет Ихва в Сеуле. Она получила стипендию за отличную успеваемость и могла теперь не беспокоиться о плате за учебу, к тому же ей выделили место в общежитии. Бабушка перечитала письмо несколько раз. До того дня она ни разу в жизни не слышала, чтобы женщина смогла поступить в университет. Не говоря уже о стипендии и бесплатном обучении. Бабушка даже представить себе не могла, каких успехов добилась Хвичжа.

Бабушка гордилась своей подругой, но где-то в уголке ее души поселилась уверенность в том, что теперь они окончательно отдалятся друг от друга. «Хвичжа станет большим человеком и забудет меня. Кто я для нее?» Бабушка написала ответ. Она как никогда старалась, чтобы почерк вышел красивым. Бабушка так восхищалась аккуратным легким почерком подруги, что, сама того не замечая, писала, подражая ей. «Хвичжа, поздравляю тебя», — написала она одну строчку, и сердце дрогнуло от волнения. «Хвичжа, скоро ты забудешь меня», — написала бабушка и стерла эту строку ластиком. Она решила, что ни за что не станет сообщать подруге, как закончилась ее недолгая семейная жизнь. Ей не хотелось расстраивать Хвичжу, но еще больше не хотелось вызывать сочувствие. Хвичжа не должна была узнать, насколько ничтожна ее жизнь. Бабушка сшила из самой лучшей ткани блузку и юбку и отправила в Тэгу посылку вместе с письмом.

Посадив дочь на спину, бабушка обходила весь район в поисках работы. В основном ее просили починить одежду, но иногда случались и заказы на индивидуальный пошив. Понемногу слухи о ее мастерстве разлетелись по округе, и ей приходилось спать все меньше, засиживаясь за работой допоздна. Она считала, что это и есть ее способ выжить.

Иногда клиенты интересовались, куда подевался ее муж. Бабушка отвечала честно. У него оказалась первая жена на Севере, и он решил жить с ней. «А что насчет семейного реестра?» — сразу же спрашивали люди. Она поясняла, что муж записал дочь в свой семейный реестр, и женщины тяжело вздыхали. «И все же вы удивительная, мама Мисон», — замечали клиентки, и на этом разговор заканчивался. Поначалу бабушке было тяжело говорить о случившемся, но через какое-то время она перестала ощущать хоть какие-то эмоции. Как будто речь шла не о ней и не о ее жизни, а о ком-то другом.

Встречались и те, кто открыто обвинял бабушку, считая, что мужчина не мог так просто обдурить ее. Наверняка она сама пошла замуж, прекрасно зная, что у него есть первая жена, которая прошла с ним все трудности и невзгоды. Баба сама виновата. Бабушка знала, что именно таково мнение большинства. Ведь люди всегда говорили именно так. Если муж бьет жену, значит, она сама напросилась, если ходит налево — сама виновата. В основе такого мнения лежала убежденность в том, что женщины всегда сами провоцируют мужчин на подобные действия.

К тому времени вернулся прадедушка, который отсутствовал в Хвирёне несколько месяцев, доставляя куда-то груз. Когда отец пришел к дочери с визитом, она по одному звуку его дыхания поняла, что он винит во всем ее. Бабушка, заболев, лежала в постели, а отец стоял над ней и громогласно возмущался, упрекая в том, что она не сумела удержать мужа подле себя.

— Не смогла мужика удержать — вот его и отняли у тебя, это ж надо быть такой бестолочью!

Она выслушивала обвинения отца с закрытыми глазами.

— А ну повтори это еще раз, — вдруг тихо произнесла прабабушка. Она поднялась со стула и подошла к мужу вплотную. — Если еще раз скажешь такое, для меня ты умер. Если собираешься говорить такое Ёнок, лучше пропади с моих глаз.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать? Да если бы не я, ты…

— Да, если бы не ты, я бы не выжила. И я была тебе благодарна. Жила же я все эти годы в твоей тени. А ты обращался со мной как с должницей. Будто я тебе задолжала на всю жизнь.

— Да как ты смеешь! Родному мужу!

— Я тебя просила бежать со мной? Просила бросить родителей и жениться на мне? Так почему ты всю жизнь затыкаешь мне рот? В чем я провинилась? Если моя вина в том, что я родилась дочерью мясника, так вини меня! Но если ты собрался срывать злость на моей Ёнок, если собрался третировать ее прямо на моих глазах, лучше бы ты оставил меня тогда в Самчхоне! Оставил бы меня, чтобы мне никогда не пришлось иметь с тобой дела!

— Я хоть за словом в карман не полезу, но зато в жизни на тебя руки не поднимал!

— И что? Гордишься этим?

Прадедушка поднял с пола книгу и замахнулся на жену. В тот момент, когда мать прикрыла голову двумя руками, защищаясь, бабушка шевельнула пересохшими губами:

— Лучше бы вы умерли, батюшка. Умерли, не попадаясь нам на глаза.

Услышав эти слова, прадедушка выронил книгу. Прабабушка молча перевела взгляд на дочь. Опухшими, словно от вздутых волдырей, глазами она уставилась на отца.

— Я не пролью ни слезинки, даже если вы умрете. Не приду на вашу могилу и вообще забуду о вашем существовании. Так что уходите, батюшка. Я хочу, чтобы вы ушли и умерли там, где мы вас больше не увидим.

В тот момент она действительно имела в виду то, что сказала. Прежде она ни разу в жизни не допускала такой мысли, уважение к отцу было для нее непреложным законом, как заповедь «не убий», но бабушка нарушила этот закон. Она сделала это не потому, что разозлилась на прадедушку, и не потому, что хотела оскорбить его. Эти слова вырвались у нее от отчаяния.

Спустя несколько месяцев прадедушку сбил автобус где-то на обочине дороги в городе Сокчо.

Свидетели говорили, что автобус ехал на большой скорости, но прадедушка словно нарочно неторопливо переходил дорогу. Водитель ударил по тормозам, но было уже поздно. Когда водитель выбежал на проезжую часть, прадедушка уже был мертв.

Похороны устроили в доме родителей в Хвирёне. Прадедушка давно потерял связь со своей семьей, выступить в качестве распорядителя траурной церемонии было некому, но старший брат дядюшки Сэби, который жил недалеко от Хвирёна, услышал печальные новости и приехал, чтобы взять на себя эту роль. «Вот поэтому в доме и должен быть мужчина…» — шептались люди, пришедшие отдать покойному последнюю дань уважения.

«Я сказала батюшке умереть — и он умер».

На похоронах бабушка стояла, уставившись в пустоту, и бесконечно прокручивала в голове эту мысль.

Бабушка замолчала и потерла глаза руками.

— Вы не виноваты, он умер не из-за ваших слов, — сказала я.

Бабушка поежилась.

— Мама тоже тогда говорила, как ты. Говорила, чтобы я и в мыслях такого не допускала. Но бывают такие моменты… Когда хочешь наказать себя. Хочешь обвинить себя во всем. В такие моменты я часто думала о случившемся. Что же я натворила? Ведь это были мои последние слова, сказанные отцу. Даже если ненавидишь человека, но последние слова… Они имеют значение.

— Он выдал вас замуж за человека, который уже был женат на другой. Мало того, он еще и обвинил вас в том, что тот вас бросил. Не кто-то другой, а ваш родной отец.

— Знаю.

— Нельзя винить человека за слова, которые вырвались у него, потому что ему было слишком больно.

— Знаю. Я все понимаю. Просто говорю, что бывает такое. Мои чувства оборачиваются против меня самой. И все же я так благодарна тебе, Чиён.

— Мне? За что?..

— За то, что слушаешь меня. Правда, спасибо тебе за то, что выслушала.

Бабушка с грустью улыбнулась.

Глядя на нее, я задумалась о таком состоянии, когда остается только закричать на человека и пожелать смерти. Так и не добившись от бывшего мужа извинений, я тоже однажды крикнула ему: «Сдохни!» До этого я уже осыпала его целым потоком ужасных ругательств, о которых раньше не могла и помыслить, но именно это слово словно обухом ударило мне по голове. Потому что он выглядел так, будто его это совершенно не задело. Слетевшее с моего языка проклятие отскочило от его гладкой непроницаемой брони и ударило по мне самой.

Это не видно человеческому глазу, но в нашем мире существует целая страна людей, которым не удалось услышать искренних извинений. Это люди, которые твердят: «Я ведь не прошу многого, я лишь хочу, чтобы передо мной извинились, чтобы признали свою вину»; жалкие люди, которые согласны даже на то, чтобы обидчики хотя бы сделали вид, что им стыдно; люди, которые оставили надежду и убедили себя, что если бы обидчик был способен на искреннее раскаяние, то он и не нанес бы им такой раны; люди, которые больше не могут спать спокойно, как раньше; люди, которым приходится слышать от окружающих: «Почему ты не можешь управлять своими эмоциями и выставляешь их напоказ?»; люди, которые сталкиваются со стеной непонимания; люди, которые внезапно ударяются в слезы во время веселой вечеринки и приводят всех в замешательство… Такими людьми населена эта страна.

Прабабушка не проронила и слезинки ни во время обряда погребения на третий день, ни когда гроб опускали в могилу и засыпали землей. В те времена традиция требовала, чтобы не только семья, но и все присутствующие напоказ рыдали по усопшему, но прабабушка поразила всех, нарушив все правила приличия. Старший брат дядюшки Сэби настоятельно просил ее как следует оплакать погибшего, с полагающимися по традиции причитаниями во весь голос, но прабабушка его не послушала.

Спустя неделю после похорон прабабушка вместе с бабушкой и мамой отправилась в церковь. Она заказала молитву за упокой души прадедушки и впервые после бегства из Кэсона посидела на мессе. Это было последнее, что она могла сделать для мужа, который истово верил в Господа. Он рассказывал ей о своих предках. О том, как их выволокли на Сэнамто связанными и казнили. Эта история была самой необычной и поразительной из всех, что прабабушке приходилось слышать.

Он говорил, что все люди равны перед Господом и никто на земле не рождается более благородным или презренным, чем другой. Благородство и презренность зависят от выбора человека и проявляются в результате поступков. Его слова были похожи на воздушные замки, такие же пустые и бессмысленные, как похлебка из голого рисового отвара. Прабабушке было одновременно смешно и приятно слушать их. Голос прадедушки долетал до нее, словно крик утки, отбившейся от своей стаи; словно звуки ливня, бьющегося о поверхность спокойного озера; словно порыв ветра в молодой листве; словно доносящийся издалека гудок паровоза. Прабабушка жила памятью о тех временах.

Вскоре после похорон прадедушки в Хвирён приехала тетушка Сэби.

В тот период она работала в одной небольшой типографии в Тэгу, и ей часто приходилось выходить на смены в выходные и праздничные дни. И все же она выкроила время, чтобы приехать в Хвирён. Прабабушка, бабушка и мама вместе отправились встречать ее на автовокзал. Стоял такой душный влажный день, что вся одежда насквозь вымокла от пота.

Тетушка Сэби вышла из автобуса, одетая в белую блузку, черные рабочие брюки и резиновые калоши. Она водрузила на голову огромный узел с вещами, завязанный розовым платком, и радостно помахала встречающим одной рукой. Прабабушка подбежала к подруге и крепко обняла ее. Тетушка Сэби обеими руками удержала узел у себя на голове. Женщины долго обнимались, стоя у входа в автовокзал, в котором смешались запахи общественного туалета, людского пота и сигарет.

— Давайте я возьму ваши вещи, — предложила бабушка, и тетушка Сэби, освободившись от ноши, наконец обняла прабабушку обеими руками.

Наблюдая за тем, как она ласково похлопывает мать по спине, бабушка думала о том, что тетушка Сэби так постарела, что выглядит как совершенно другой человек. Ее лицо избороздили глубокие морщины, а руки покрылись темными пигментными пятнами. Она сильно похудела и будто уменьшилась в росте. Как же так вышло? Бабушка не могла отвести удивленного взгляда от тетушки Сэби.

Прабабушка долго стояла, крепко сжимая старую подругу в объятиях, но затем отодвинулась и положила руку ей на плечо.

— Сэби, это ты?

— Да, это я.

— Сколько же времени прошло. Как Хвичжа?

— Все у нее хорошо. А ты, Самчхон, настрадалась со всеми этими делами.

— Нет, нет. Это ты намучилась, пока ехала в такую даль.

Прабабушка ничего не сказала насчет изменившегося облика подруги. Но бабушка успела заметить, как на лице матери мелькнуло замешательство.

— А это Мисон? Какая красавица!

Тетушка Сэби тепло улыбнулась трехлетней маме.

— Мисон, я тоже твоя бабушка. А ну-ка скажи: бабуля!

Мама спряталась за бабушкину юбку.

— Ты, должно быть, устала с дороги. Пойдем домой, Сэби.

По дороге до дома тетушка Сэби рассказала, что из окна автобуса впервые в жизни увидела море. Она ненадолго задремала, а открыв глаза, увидела много воды и поначалу даже не поняла, что это и есть море.

— Тетушка, мы сводим вас на пляж. А еще угостим тушеным осьминогом и свежей жареной камбалой. Такое можно попробовать только здесь…

— Не стоит так утруждаться, Ёнок. Твой батюшка только скончался, не время тебе обо мне думать.

— Не говорите так, тетушка, а то я обижусь.

— Хорошо, Ёнок, хорошо.

Добравшись до дома, тетушка Сэби первым делом развязала свой огромный узел. Оттуда высыпалось множество вещей. Большие круглые конфеты, сушеные ростки папоротника, молотый перец, сушеная хурма, пакетик с кедровыми орехами, пачка простых карандашей, книга «Джейн Эйр», черный резиновый мяч, десять пар носков, пара белых кроссовок, баночка питательного крема, игрушечный мягкий кролик, три бруска мыла, два шерстяных свитера, две пары зимних брюк, две пары нижнего белья, пара детских перчаток, детская стеганая куртка, японская кастрюля из нержавеющей стали… Мама восхищенно вздыхала при появлении каждой новой вещи и радостно прыгала вокруг, держа в руках своего кролика и новую куртку. Однако лицо прабабушки сделалось мрачным.

— Откуда у тебя деньги на это все?

— Просто собирала понемногу. Мы же так долго не виделись, неужто я не собрала бы по мелочам?

— Тетушка, ну это чересчур! Это же все так дорого… — сказала бабушка, вертя в руках блестящую кастрюлю.

— Ёнок, что ты мне недавно сказала? Не говорить так, а то обидишься? Так это мне впору обижаться теперь. Я ничего тебе не прислала ни на свадьбу, ни когда ребеночек родился. Хочется мне так, разве я не могу?

— И все же, тетушка…

— Ёнок, послушай меня. Просто притворись, что исполняешь мое желание, и прими подарки.

Бабушке оставалось только послушно кивнуть.

— Книгу и кролика Хвичжа купила в Сеуле.

Тетушка Сэби осторожно поделилась новостями о Хвичже. Она была немногословна, потому что не хотела хвастаться успехами дочери, тогда как семью бабушки в последнее время преследовали только разного рода несчастья. Глядя на выражение лица тетушки Сэби, бабушка поняла, что это не просто гордость за дочь. Непривычным было не только то, что Хвичже удалось поступить в университет в те времена, когда об этом нельзя было даже мечтать, но и то, что Сэби зарабатывала деньги в одиночку, чтобы позволить дочери спокойно учиться в Сеуле, — она совершила настоящий подвиг.

Бабушка старалась отбросить такие мысли, но, слушая рассказы о Хвичже, она ощущала себя жалкой. Она слишком легко отказалась от учебы, ни о чем не мечтала, пыталась прикрыть это ненужным браком, ни разу не старалась изо всех сил ни ради работы, ни ради какого-то человека. Все это заставляло бабушку испытывать стыд. И неважно, что каждый этот выбор в свое время казался ей оправданным и разумным.

Бабушка с особым усердием накрыла на стол. Потушила осьминога, купленного утром на рынке, обваляла в муке камбалу и обжарила ее до золотистой корочки. С горкой наложила в тарелку маринованное кимчи и приготовила свежий рис с ячменем. Тетушка Сэби, обливаясь пóтом, с удовольствием поглощала бабушкину еду. Она без конца хвалила ее за старания. Таким уж она была человеком. Всегда замечала чужие усилия и утешала измученные сердца. Если бабушка стирала одежду в зимний день, тетушка Сэби всегда спрашивала, не замерзли ли у нее руки, если Ёнок ходила на рынок, Сэби беспокоилась, не тяжело ли ей было нести продукты. От заботы тетушки Сэби, совсем как раньше, бабушке всё время хотелось расплакаться.

С наступлением ночи четыре женщины расстелили одеяла в большой комнате и улеглись рядом. Маленькая мама сразу заснула, но к остальным сон не шел.

— Сэби, можно у тебя кое-что спросить? — прошептала прабабушка.

— Конечно, что угодно.

— Ты хорошо питаешься?

— А то, исправно ем. Ты разве не видела, как я только что наворачивала за ужином?

Прабабушка немного помолчала, прежде чем снова сказать:

— Просто очень уж ты исхудала, вот и спрашиваю.

— Опять ты по пустякам волнуешься, Самчхон. Дом у меня на самой вершине холма, пока дойдешь — утомишься, да и хозяин типографии гоняет меня, как собаку… Сколько бы ни ела, от такой беготни только худею, потолстеешь тут разве…

— Сэби!

— Чего?

— Мне так жалко.

— Чего жалко?

— Нашего времени с тобой — оно слишком быстро летит.

Тетушка Сэби долго молчала.

— Если жалеть обо всем, только сердцу лишние страдания. Надо просто жить, радуясь тому, что есть. Ты не можешь просто порадоваться тому, что мы с тобой вместе сейчас? Разве этого недостаточно?

Прабабушка молчала.

— Я не хочу, чтобы ты страдала, жалея обо всем на свете, Самчхон.

Прабабушка ничего не возразила, но и не согласилась с этими словами.

Сфотографироваться вместе предложила тетушка Сэби. Она сказала, что хотела бы иметь снимок, на который будет смотреть, когда соскучится по любимым лицам. Прабабушка и тетушка Сэби нарядились в белые чогори и черные юбки и вместе с бабушкой и мамой направились в фотостудию.

Бабушка до сих пор помнила образ своей матери, растерянно поправляющей прическу перед зеркалом. И то, как они с тетушкой Сэби неловко сидели, глядя в камеру. «Улыбочку», — скомандовал фотограф, и обе женщины смущенно улыбнулись. «Так, а теперь еще раз!» — сказал фотограф, и тетушка Сэби положила свою ладонь на руку прабабушки. Сверкнула вспышка, и обе зажмурились, как маленькие девочки.

После фотостудии вся компания отправилась на Черепаший пляж. День стоял жаркий, но с моря доносился прохладный бриз. Тетушка Сэби рухнула на колени в песок, не в силах отвести взгляда от водной глади, а потом сняла калоши с носками, задрала юбку до колена и зашагала к воде. Большая волна накрыла ее ноги до щиколоток, и женщина пронзительно взвизгнула и расхохоталась. Она снова зашла поглубже и с радостным визгом принялась убегать от волны, совсем как ребенок. Тетушка Сэби помахала рукой прабабушке, бабушке и маме, наблюдающим за ней с берега, и еще долго игралась с морем.

«В тот день тетушка Сэби играла с морем». Воспоминания бабушки о том дне уместились в одном предложении. В том дне были и тетушка Сэби, и море, и игры. Все любимые бабушкины слова. Поэтому она до сих пор не могла забыть тот день.

Прошло много времени, прежде чем тетушка Сэби наконец выбралась из воды, на ходу отжимая насквозь вымокшую юбку. Бабушка кинула ей черный резиновый мяч. Тетушка Сэби подхватила мяч, приземлившийся у ее ног, и бросила его прабабушке. Та попятилась назад, чтобы поймать мяч, и проворно передала его бабушке. Бабушка снова сделала пас тетушке Сэби. Так, три женщины долго бегали по пляжу, увлекшись игрой с мячом. Они то и дело заливались смехом, глядя на неуклюжие движения друг друга.

В тот день море в Хвирёне было не таким, каким его знала бабушка. Это было не то море, у которого юная бабушка чувствовала себя как в клетке, тоскуя по тетушке Мёнсук, тетушке Сэби и Хвичже, и не то море, что равнодушно плескалось, когда дрожащая бабушка бежала в клинику, прижимая к себе маму, горящую от высокой температуры. В тот день бабушка хохотала и кричала во все горло, не обращая внимания ни на что вокруг.

Тетушка Сэби осталась еще на одну ночь, а на следующее утро вернулась обратно в Тэгу. Она строго-настрого наказала, чтобы прабабушка отправила фотографию по почте сразу, как только получит ее, и позвала всех их в гости к себе в Тэгу. После целого дня, проведенного на пляже, ее бледное лицо покрылось красным загаром. Она села в автобус, придерживая на голове розовый узел. На этот раз в нем лежали сушеный осьминог и мидии, сушеные водоросли и ламинария, анчоусы и минтай. Бабушка знала, что на эти подарки мать потратила деньги, которые копила годами. Прабабушка махала рукой вслед автобусу до тех пор, пока он окончательно не скрылся из виду. В тот день все расстались с улыбками на лицах.

Вернувшись домой, бабушка после недолгих сомнений взяла в руки карандаш и начала писать письмо.

Хвичжа, это я. Ёнок. Давно не виделись…

Бабушка отправила письмо и вскоре получила на него ответ.

Онни, как у тебя дела? Сегодня в Сеуле душно. А как погода у вас? Матушка сообщила, что съездила в Хвирён, и рассказала о твоем отце.

Последние несколько дней я все думала о дядюшке. Когда шла по улице или во время еды постоянно вспоминала о том, как мы все вместе жили в Тэгу. Представляла, как ты себя сейчас чувствуешь. Я никак не могла решить, что сказать тебе, а тут как раз пришло твое письмо. Ты горюешь? Не забываешь хорошо питаться? Я беспокоюсь.

Ты сказала, что переживаешь за мою матушку. Если честно, я тоже боюсь, онни. Я стараюсь не волноваться, но ее образ так и стоит перед глазами. Она все время пытается спровадить меня в Сеул. Твердит, что в Тэгу для меня нет ничего хорошего, и ворчит, даже если я приезжаю всего лишь раз в месяц.

В последний раз я видела ее в самом начале каникул. Я сказала, что беспокоюсь, потому что она выглядит совсем худой, но она разозлилась и накричала на меня. Сказала, что с ней все в порядке, а я своими тревогами выставляю ее больной.

Я знаю, как матушка старалась, чтобы отправить меня в Сеульский университет. Я говорила ей, что могу поступить в университет рядом с домом, что хочу жить вместе с ней, но она так мечтала, чтобы я поехала в Сеул. Я тоже старалась изо всех сил, потому что не могла предать ее ожиданий. Мне страшно, но я все же приехала в Сеул, хожу на занятия, усердно учусь. Иногда я боюсь того, что осталась совсем одна, но очень стараюсь не допускать таких мыслей.

И все же, онни, иногда я думаю: ради чего это все? Знаю, это звучит как блажь. Моя соседка по комнате говорит, что у нее тоже такое было, просто нужно привыкнуть. Но я все равно постоянно думаю о матушке. Когда вижу на улице маму с дочкой, идущих под ручку, слезы сами наворачиваются на глаза.

Матушка — моя единственная семья, но она сказала, что сдаст мою комнату в аренду, и велела не приезжать в Тэгу. Она так далеко от меня, и я ничего не знаю о ней теперь. Онни, я часто не понимаю, где я нахожусь и зачем все это. На этих выходных я собираюсь поехать в Тэгу. Пока писала тебе письмо, поняла, что непременно должна поехать.

Береги себя, онни.

Молюсь за упокой души твоего батюшки.

Читая это письмо, бабушка вспоминала лицо тетушки Сэби, каким видела его в последний раз. Бабушка поделилась своим беспокойством с матерью и рассказала о письме Хвичжи.

— Где это видано, чтобы больной человек ел с таким аппетитом и носился как угорелый? Я вот такого не видала.

— Но Хвичжа тоже переживает.

— Вы с Хвичжой обе не знаете Сэби. Не говорите такое, пока беду не накликали. Сэби здорова.

С этими словами прабабушка достала из шкафчика маленький бумажный конверт.

— Вот, получила фотографии. Оберни одну из них бумагой и отправь Сэби.

Снимок был размером с небольшую открытку. На черно-белом фото ладонь тетушки Сэби лежала на руке прабабушки. Бабушка отправила снимок вместе с коротким письмом. Вскоре пришел ответ. Тетушка Сэби писала, что сварила вкусный суп из водорослей, которые привезла из Хвирёна, и никак не может забыть о том дне, когда они вместе играли в мяч на пляже. Письма приходили, как обычно, с интервалами, и тетушка Сэби охотно рассказывала в них о своей жизни. О женитьбе коллеги из типографии, о прекрасной золотой листве на горе Пхальгонсан, о том, как она жарила картошку вместе с коллегой, которой сдала комнату дочери… Казалось, все в ее жизни течет по-прежнему.

Хвичжа присылала письма чаще, чем когда жила в Тэгу.

Узнаем ли мы друг друга, если столкнемся на улице…

Написала она однажды и вложила в конверт фотографию с выпускного из старшей школы. На снимке Хвичжа в толстых очках с черной оправой слегка улыбалась. Бабушка спрятала фотографию в кошелек и вынимала ее каждый раз, когда думала о подруге. У самой бабушки не было подходящего снимка, который она могла бы отправить Хвичже. Вместо этого она писала ей обо всем, что с ней случилось за это время, не упуская ни малейшей детали. О предательстве мужа, о последних словах, сказанных отцу, что больше походили на проклятие… Уложив ребенка, бабушка садилась за обеденный стол, сочиняя очередное письмо, и чувствовала на сердце необъяснимую легкость. Было приятно без утайки поделиться с кем-то всем наболевшим, и тот факт, что она не виделась с собеседницей уже больше десяти лет, казался даже удобным.

Бабушка ушла домой, и, оставшись одна в больничной палате, я достала телефон и открыла фотографию прабабушки и тетушки Сэби. Лицо тетушки Сэби выглядело не таким уж старым, как описывала бабушка. Хотя из-за болезненной худобы на ее лбу и в уголках губ действительно виднелись глубокие морщины. Я встретилась взглядом с тетушкой Сэби на снимке. Ее глаза сияли. В этот момент она казалась мне более живой, чем кто-либо из живущих на свете.

Мама сказала, что приедет в Хвирён ухаживать за мной, но я ответила, что не стоит беспокоиться. Мне не хотелось добавлять ей забот, но еще сильнее я боялась оставаться с ней наедине в замкнутом пространстве. Боялась, что мы снова будем на нервах и все закончится обидами, как в прошлый раз. Так я и сказала ей. Мама сама переживала за меня и одновременно отчитывала за то, что я попала в аварию. А затем сухо бросила: «Понятно, как хочешь» — и бросила трубку. Но не прошло и часа, как от нее пришло сообщение:

Если тебе неудобно со мной находиться, я не поеду, но буду ждать от тебя новостей.

Потом добавила, что папа уехал в путешествие и ничего не знает о произошедшем со мной.

Я сообщила новости Чиу. Маме я подала сокращенную версию случившегося, но подруге рассказала все как есть. Сначала она потеряла дар речи, потом разразилась ругательствами в адрес пьяного водителя. Чиу долго возмущалась, но потом успокоилась и добавила, что рада тому, что я так легко отделалась. Подруга пыталась не показывать страха, но я слышала, что ее голос слегка дрожит. На следующий день она села на междугородний автобус и приехала в больницу. Раньше я бы извинилась за то, что ей пришлось ехать в такую даль. Но сегодня я не стала говорить ничего такого. Только поблагодарила. И честно рассказала, что у меня болит. Я надеялась, что если с ней случится нечто подобное, то она тоже не будет притворяться сильной и скрывать боль.

Прошло время, и я наконец снова обрела способность передвигаться без чужой помощи. Не считая боли в шее, я чувствовала себя вполне сносно. В основном я спала как убитая: засыпала после завтрака, снова вырубалась после обеда и даже после долгого дневного сна потом крепко спала всю ночь. Я проваливалась в сон независимо от своей воли, словно кто-то выключал кнопку питания на моей спине.

После нескольких дней такого сна однажды утром я проснулась с небывалой ясностью в голове. Глядя, как за окном занимается рассвет, я думала о том, что со мной произошло. О том, что сказала мне сестра. Я знала, что это был не сон и не иллюзия, и твердо решила никогда в жизни никому об этом не рассказывать. Я знала. Знала, что я так долго ждала именно этого момента, и еще — что больше он никогда не повторится.

Потому что этого достаточно. Потому что больше мне нечего желать.

В мою последнюю ночь в больнице бабушка решила переночевать вместе со мной. Она уже заснула, лежа на койке для опекуна, когда пришло сообщение. Мама писала, что приедет утром на первом автобусе, чтобы помочь мне с выпиской. Я ответила, что справлюсь сама, но она настояла, заявив, что все равно приедет, несмотря на все мои отговорки. Как бы я ни отнекивалась, толку не было, так что я сдалась и просто ответила: «Хорошо».

Утром я сообщила бабушке, что скоро приедет мама, и та тут же собрала свои вещи и направилась к выходу. Я смотрела из окна, как бабушка выходит из главного входа, когда к нему подъехало такси. Мама вышла из машины, одетая в кардиган цвета слоновой кости и длинную юбку такого же оттенка. Увидев маму, бабушка застыла. Мама тоже замерла на месте, заметив ее. Обе стояли как вкопанные, не сводя глаз друг с друга, но потом медленно пошли навстречу. Мама что-то сказала бабушке и, кивая, выслушала ее ответную реплику.

Бабушка повернула голову и ткнула пальцем в сторону моей палаты. От стекла отражался солнечный свет, они не могли видеть, что я стою у окна. Мама с бабушкой снова вернулись к беседе. Даже издалека я видела, что выражение лица мамы смягчилось. Бабушкиного лица не было видно, но атмосфера явно была хорошей. Что же произошло между ними? Что за разлад? Если бы они встретили друг друга холодно, с напряженными лицами, я бы расстроилась, но хотя бы поняла. Однако я не понимала, как они могут так спокойно общаться, хотя до этого не виделись годами.

Наблюдая за их разговором, я подумала, что они могут подняться ко мне вместе. Но они просто поговорили, держась на определенной дистанции, и вскоре разошлись. Бабушка помахала маме рукой, а мама слегка склонила голову на прощание и не оглядываясь вошла в лобби больницы.

— Что это с твоим лицом… — испуганно выдохнула мама, глядя, как я заправляю кровать. Припухлость уже спала, но на лбу и под глазами еще оставались большие сине-фиолетовые синяки, а левый глаз до сих пор не открывался.

— Ты мне соврала? Ты же сказала, что это было просто небольшое столкновение. Это ведь неправда!

— Я не сказала, потому что знала, что ты так отреагируешь. Не о чем беспокоиться. Все уже прошло, я в порядке.

У мамы подкосились колени, и она рухнула на койку для опекуна.

— Ты точно в порядке? Насколько серьезная была авария?

— Уже прошло больше недели. Мне сделали КТ, сказали, что никаких отклонений нет.

Мама смотрела на меня исподлобья с таким лицом, будто вот-вот расплачется.

— Буду на амбулаторном лечении, и понемногу все пройдет.

Я в общих чертах рассказала маме об аварии. Она долго сидела молча, безучастно глядя в одну точку.

— Как?.. Как с тобой могло случиться такое? — спросила она упавшим голосом. Как будто я могла ответить ей на этот вопрос.

После выписки мы отправились пообедать в кафе на набережной. Мама все еще выглядела потерянной. Пообедав, мы вышли на парковку со стаканчиками растворимого кофе. Перед нами раскинулась набережная, в конце которой виднелся маяк. Я достала телефон, чтобы вызвать такси, но мама предложила, указывая на маяк:

— Давай пройдемся? Заодно и еда уляжется.

Я отрицательно помотала головой.

— Ты слишком долго лежала, пора бы и пройтись. Ну пойдем. Тут рукой подать.

— Мам, ты же сюда не развлекаться приехала.

Я снова уткнулась в телефон.

— Тебе так сложно выполнить одно мое желание? — вдруг закричала она, и все, кто был на парковке, оглянулись на нас.

Ее руки дрожали. Швырнув в урну стаканчик, в котором еще оставался кофе, она опустилась на корточки и обеими руками схватилась за голову. Подол ее длинной юбки попал в лужу на асфальте, и грязная вода мгновенно впиталась в светлую ткань.

— Женщина, отойдите! Мне нужно выехать, — сказал какой-то мужчина средних лет.

Я подняла маму и отвела к клумбе на краю парковки. Она села на бордюр и долго плакала, закрыв лицо руками. Я впервые видела, чтобы она так плакала. И чтобы проявляла такие сильные эмоции на глазах у окружающих. Мама не была настолько импульсивным человеком. Я достала из сумки салфетки, протянула ей и молча ждала, пока она успокоится.

— Пойдем прогуляемся к маяку, мам. Ты права, мне надо развеяться, да и пища уляжется.

— Не надо. Зря я заупрямилась.

— Да нет, пойдем.

Мама медленно побрела вперед, слегка опершись на меня. Но спустя несколько шагов отодвинулась и обогнала меня. Ее шаг был быстрым. Она неслась вперед, обхватив себя обеими руками. Ее короткие волосы разлетались на ветру. Морской ветер был свежим и прохладным.

Волны с силой бились о пирс, и брызги воды попадали нам на ноги. Мама стрелой пронеслась по пирсу до самого маяка и прислонилась к нему спиной.

— Тебя сфотографировать? — предложила я, но мама покачала головой, словно я ляпнула какую-то глупость.

Вокруг ее ног копошились черные жуки, похожие на тараканов. Таких часто можно увидеть в районе набережной и прибрежных скал. Я с отвращением отошла и встала поодаль, а она присела на корточки и принялась разглядывать жуков. На ее лице появилась едва заметная улыбка. Она долго сидела, наблюдая за насекомыми, прежде чем подняться и подойти ко мне.

— Это морская мокрица, — сообщила она с шутливым выражением лица.

— Мокрица?

— Ну да, насекомое, которого ты так боишься с детства.

— Они же такие мерзкие, как их не бояться?

— А мне они нравятся, — серьезно сказала мама, словно для нее это было очень важно. — Они живут в трещинах скал или вдоль берега и чистят береговую линию.

Она так оживилась, будто представляла мне близкого друга:

— В детстве я часто одна играла на пляже, и мне нравилось наблюдать, как прилежно трудятся морские мокрицы. Я даже придумала потешку: «Мокричка, мокричка! Ты ведь не делаешь ничего плохого, а люди морщатся и называют тебя мерзкой».

Мама посмотрела на меня опухшими от слез глазами. Они казались более запавшими, чем раньше. На ненакрашенном лице четко проступали родинки и пигментные пятна. На макушке виднелись седые пряди. Мамины короткие волосы разлетались на морском ветру.

Когда мы направлялись к маяку, ветер дул в спину, но на обратном пути приходилось встречать его всем телом. Ветер был прохладным, и мы шагали, крепко держа друг друга под руку.

В такси мама прислонилась головой к боковому стеклу. Казалось, она задумалась о чем-то. По стеклу струились капли слабого дождя. Ветер кружил в воздухе разномастный мусор. Одинокий черный пакет взмыл высоко в небеса.

В тот день мы легли спать рано. Задернув плотные шторы, я легла и прислушалась к звуку маминого дыхания. Похоже, она тоже не могла сразу заснуть.

— Не спится? — спросила мама.

— Просто мне нужно время, чтобы заснуть.

— А в детстве ты засыпала, не успев голову до подушки донести.

— Я часто притворялась, что сплю.

— Правда?

Я любила, когда мама садилась рядом со мной и шептала: «Моя доченька уснула, Чиён спит». Даже с закрытыми глазами я ощущала на себе мягкость ее взгляда, когда она любовалась мною, думая, что я сплю.

— В Мексике ты часто мне снилась.

— Правда?

— Угу, и мама тоже.

— Бабушка?

— Да, — ответила мама и надолго замолчала.

После паузы я произнесла:

— Бабушка мне рассказала про дедушку. Она не знала, что ты мне не рассказывала.

Мама ответила после длинной паузы:

— У тебя тоже есть право знать. Ведь ты часть этой истории.

Мама говорила, что дедушка умер вскоре после ее рождения. И эти слова не были ложью. Ведь для мамы он ни единого мгновения не был живым человеком. Роль родителя для нее всегда исполняла лишь бабушка.

Мама утверждала, что наилучшая жизнь — это когда живешь «обычно». Она была рада тому, что, выйдя замуж за папу, смогла обрести обычную семью. Раньше я не понимала маму, которая любила повторять эти слова как заведенная. Я мысленно нарисовала кружочек и написала внутри него слово «обычно». Жизнь, которая не отличается от жизни других людей; жизнь, которая ничем не выделяется; жизнь, не бросающаяся в глаза и оттого не вызывающая пересудов, не подвергающаяся критике и порицанию, не делающая тебя изгоем. Слушая мерное дыхание спящей мамы, я думала о том, что она, должно быть, действительно верила, что не должна выходить за рамки этого круга, каким бы узким и болезненным он ни был.