Квири оказался страшным шалунишкой и баловником. Куда бы я ни пошла, он бежал следом, махая хвостом, и без конца трепал свою мягкую игрушку в форме маленького кролика. Когда я возвращалась домой с работы и начинала набирать код на входной двери, Квири тут же прибегал и, поднявшись на задние лапки, царапал дверь с обратной стороны. За короткое время этот маленький песик полностью изменил мои серые будни. Я больше не боялась проводить время дома одна. То, что кто-то радуется моему пробуждению по утрам и возвращению с работы, казалось мне непривычным, но в то же время заставляло улыбаться.

Как-то у Квири начались понос и тошнота, которые не проходили два дня подряд. Поначалу я не сильно обеспокоилась, ведь после того, как я его нашла на улице, я возила его к ветеринару и мне сказали, что с ним все в порядке. Однако прошло еще несколько дней, но ему не становилось лучше. Я отвезла его в ветклинику. Оказалось, что это корь. Ветеринар сказал, что лучший способ лечения на данный момент — поставить ему капельницу и перелить кровь собаки, у которой есть антитела к кори.

Квири оставили в узкой маленькой комнате ветеринарной клиники. Она располагалась в изоляции от обычного стационара. Перед входом в палату лежал дезинфицирующий коврик, и, прежде чем зайти внутрь, нужно было вытирать об него ноги. Руки и дверные ручки тоже тщательно обрабатывались. Квири не понимал, что с ним происходит. Он перегрыз шнур от капельницы, и врачу пришлось надеть на него шейный бандаж. Оставив пса в клинике, я собралась домой, но ноги меня не слушались. Если бы Квири умел говорить, я бы объяснила ему, почему он должен оставаться в палате, но так как это было невозможно, у меня болело сердце при мысли о том, что он сидит в этом крохотном пространстве без окон и думает, что его бросили.

На следующий день я приехала в ветеринарную клинику сразу после работы. Услышав, как я вытираю ноги о коврик перед дверью, Квири жалобно залаял. Его шею крепко фиксировал бандаж, а в одной лапке торчала игла, но песик радостно поднял передние лапки в приветствии, едва завидев меня.

— Он сегодня энергичный, — сообщил врач, и я услышала в его голосе надежду. — Мы сделали ему переливание, я сообщу вам, когда получу результаты анализа на лейкоциты.

Я долго гладила его. Пытаясь не показывать свою грусть, я старалась, чтобы мой голос звучал весело: «Потерпи еще немножко. Когда тебя вылечат, мы будем жить вместе долго-долго. Квири, ты бывал на море? Мы поедем туда вместе. Я знаю, тебе тут одиноко, но потерпи еще совсем чуть-чуть. Мы с тобой будем жить долго-долго». К тому моменту я уже давно отказалась от мысли, что отдам Квири другому хозяину.

На следующее утро мне позвонили из клиники и сообщили, что повторный анализ на парвовирус у Квири дал положительный результат. Врач сказал, что они провели повторное обследование после того, как анализ на лейкоциты показал плохие показатели, а сам Квири ничего не ест с самого утра.

Я забила в поисковик «парвовирус у собак».

«Я недавно купил двухмесячного щенка, но у него нашли парвовирус. Можно вернуть деньги?»

«Уважаемый клиент, да, разумеется. Возможен обмен или возврат».

Интернет был полон комментариев такого типа. Мне оставалось только отчаянно искать среди них упоминания о случаях, когда собаки выживали после парвовируса.

Квири таял на глазах. Всего за несколько дней он сильно похудел и уже почти не мог двигаться. Когда я спросила у ветеринара, какова вероятность выздоровления, он ответил, что не может сказать точно, но мне стоит готовиться к худшему.

На следующий день у Квири уже не получалось стоять на четырех лапках и поднимать голову. Я решила, что не могу больше оставлять его в этой темной комнатке без окон, и сказала врачу, что забираю его домой. Ветеринар предложил оставить его под наблюдением еще на сутки и, если ничего не изменится, забрать его завтра утром. В тот день я просидела с ним до самого закрытия клиники. Я старалась не плакать, но при взгляде на Квири, у которого не хватало сил даже поднять голову, слезы лились сами собой. Пес лежал, уткнувшись мордочкой в мою обувь.

— Ничего, сегодня ты в последний раз ночуешь здесь. Завтра утром я заберу тебя домой. Давай полечим тебя еще немного, и все.

Отдавая его в эту ветклинику в самом начале, я была уверена, что его вылечат. И даже в тот день я все еще надеялась, полагая, что это лучшее, что я могу сделать для Квири. Закрывая за собой дверь палаты, я видела, как он неподвижно лежит на полу.

— Чиён! — окликнула меня бабушка из беседки перед домом. Она была одета в темно-синее льняное платье без рукавов и розовые тапочки, а в руках держала веер. — Как дела у Квири?

Я зашла в беседку и села рядом.

— Плохо. Сегодня даже голову не мог поднять. Уже несколько дней ничего не ест, — выдавила я, еле сдерживая слезы. Бабушка похлопала меня по спине, пытаясь успокоить, как маленькую. — Надо было забрать его, но я понадеялась, что ему станет лучше, и оставила там… Зря я так сделала. А теперь все уже закрыто…

— Поедем завтра утром вместе и заберем его.

Я кивнула:

— Он же ничего не понимает и совсем один там, а вдруг…

— Квири будет крепко спать сегодня. Он будет крепко спать, потому что устал, а когда мы придем за ним утром, обрадуется. Сварю-ка я ему минтая. Завтра накормим его хотя бы бульоном.

Бабушка достала из черного пакета гроздь винограда.

— Это мне на работе сегодня дали. Я помыла. Ешь. Кожуру и косточки вот сюда бросай, в пакет.

Я положила в рот виноградину. Во рту разлилась такая сладость, что слегка онемел язык.

Бабушка молча обмахивала меня веером.

— Скажи, что я могу для тебя сделать?

— Ничего, все в порядке.

— А ты подумай.

Просить о помощи было для меня сложнее всего. Помогать кому-то, если мне это под силу, было гораздо легче. Помогать, если это казалось мне затруднительным, — тоже вполне посильно. Но протягивать руку, прося помощи для себя самой, — такое для меня было невыполнимо. Как бы тяжело мне ни было, я не хотела доставлять людям неудобства, приставая к ним со своим нытьем. Но в тот день все было иначе. Мне хотелось попросить бабушку о помощи.

— Расскажите мне. Что случилось после того, как вы уехали в Хвирён?

Бабушка молча посмотрела на меня и постучала веером по дереву.

В Хвирёне бабушка впервые увидела море. В школе учитель объяснял детям, что такое море, но его рассказы оказались бесполезными; не прониклась она рассказами о море и в Тэгу, после просмотра черно-белых снимков. Только оказавшись на море вживую, она осознала, что оно особенное, его невозможно представить, не увидев вблизи. Бабушка никогда еще не видела чего-то настолько огромного. Поначалу эти масштабы пугали ее, но спустя некоторое время она полюбила маленькие детали, связанные с морем. Запах на побережье на следующий день после дождя; шум волн, налетающих на песочный берег; белоснежную пену; ощущение мягкости, когда прикасаешься к тонкой раковине моллюска изнутри; кучки водорослей, которые выносит на берег волной; ощущения, когда бредешь по мягкому песку; небо над горизонтом, меняющее свои оттенки на закате… Временами бабушка думала, что, если когда-нибудь ей удастся полюбоваться этим пейзажем вместе с тетушкой Сэби, Хвичжой и тетушкой Мёнсук, ей нечего будет больше желать в этой жизни. Она забывала обо всем, пока наблюдала за тем, как солнце опускается за горизонт, и возвращалась домой затемно, за что часто получала нагоняй от матери.

Прадедушка рыскал по городу в поисках родителей, но так и не смог найти их следов. Хвирён был небольшим городком. Спустя три месяца после приезда бабушка с прабабушкой приняли тот факт, что семьи прадедушки в Хвирёне нет. Смириться с этим не мог только один человек — он сам. Бабушка не видела причин, почему они должны оставаться в Хвирёне. Изо дня в день, приходя к морю, она ощущала, как в душе растет тоска, и боялась, что вскоре это чувство захватит ее целиком.

Бабушка писала письма каждый день. Прабабушка тоже исправно писала тетушке Сэби раз в неделю, и по понедельникам бабушка ходила на почту, чтобы отправить послания. У нее не было большей радости, чем когда к ним домой приходил почтальон с письмами из Тэгу. Вдыхая аромат бумаги, бабушка без конца читала и перечитывала весточки от Хвичжи.

Пролетело время. В тот год, когда бабушке исполнилось двадцать, Хвичжа написала, что поступила в самую известную в Тэгу старшую школу для девочек. Начиная с первого класса, Хвичжа каждый год занимала первое место по успеваемости во всей школе. У бабушки саднило сердце, когда она сравнивала свою жизнь швеи с успехами Хвичжи, которая, нарядившись в опрятную форму с матросским воротничком, ходила в лучшую школу города.

«Хвичже суждено улететь в далекий огромный мир, который недоступен мне. В конце концов она забудет меня». Письма стали приходить все реже, и бабушке казалось, что она понемногу теряет подругу. «Когда-нибудь я стану для нее никем. Я слишком долго прожила, тоскуя по Кэсону и Тэгу. Но в моей жизни больше нет ни того ни другого. Есть только Хвирён. Я должна жить здесь и сейчас». Убеждая себя таким образом, бабушка старалась отделить себя от Хвичжи, тетушки Сэби и тетушки Мёнсук. Она хотела доказать, что не только подруга переходит на новую ступень — бабушкина жизнь тоже не стоит на месте. Зимой того же года бабушка вышла замуж за молодого человека, который был родом из тех же мест, что и ее семья.

Его звали Киль Намсон. После Третьей Сеульской операции[35] он в одиночку сбежал из Кэсона в Хвирён и продержался в военное время, работая то на рыболовецком судне, то на рынке. Остальные члены семьи должны были последовать за ним в Хвирён, но он так и не дождался от них вестей. Ему было двадцать семь, когда он женился на бабушке.

В тот период Намсон работал на самом крупном рынке морепродуктов в Хвирёне. Прадедушка познакомился с ним, когда занимался доставкой товаров, и молодой человек пришелся ему по душе, поскольку у них было много общего: оба бежали из Кэсона и не могли найти своих близких. Несмотря на довольно большую разницу в возрасте, Намсон обращался к прадедушке как к старшему брату и частенько заглядывал, чтобы вместе выпить.

Мужчины усаживались в комнате и, дымя сигаретами, беседовали на разные темы, хотя чаще всего разговоры заходили о политике. Пока прадедушка с Намсоном вели полемику, прабабушка с бабушкой должны были готовить им закуску к выпивке и ходить в лавку за рисовой брагой макколли. В то время Намсон был одним из немногих приятелей прадедушки по выпивке. Он не говорил ничего, что резало бы слух бабушке, и учтиво вел себя с ее матерью, но прабабушке все равно он не нравился.

Однажды бабушка шла домой мимо рынка, когда кто-то окликнул ее по имени. Обернувшись, она увидела Намсона. Он был одет в темно-синюю рабочую форму и стоял с сигаретой у входа на рынок.

— Мы сегодня условились встретиться с твоим батюшкой. Пойдем вместе, — сказал он и, затушив сигарету, подошел к бабушке.

По пути к дому он держался на небольшом расстоянии от нее и бесконечно что-то рассказывал. О том, какой великий человек ее отец, как тяжело ему самому работать на рынке, как он чувствовал себя, когда пришлось бежать с Севера. Эти рассказы влетали бабушке в одно ухо и вылетали из другого. У нее был тяжелый день и не было сил выслушивать чужие перипетии. Уже почти перед домом Намсон вдруг приблизился к ней вплотную и сказал:

— Ёнок, тут такое дело…

В этот момент бабушка почувствовала, как на нее навалилась невероятная усталость.

— Тебя уже посватали? У родителей есть кто на примете?

— А вам зачем? Спросите лучше у батюшки.

Больше Намсон не пытался с ней заговорить. Бабушка так и не поняла, хочет ли он познакомить ее с кем-то другим или интересуется ею сам.

Примерно через полгода после того разговора Намсон попросил ее руки у прадедушки. В тот день прадедушка был в стельку пьян. Услышав вопрос Намсона, он страшно обрадовался и тут же согласился.

С самого детства прадедушка в шутку говорил дочери: «Ёнок, вот появится у тебя ухажер, который попросит твоей руки, — отец будет только рад. Кто бы это ни был, я возражать не стану».

Слова отца глубоко запали в сердце бабушки. «Если какой-то мужчина захочет меня, я должна буду непременно принять его», — считала она, не воспринимая слова прадедушки как шутку. Когда Намсон, поддавшись пьяному порыву, попросил у прадедушки ее руки, тот принялся без конца благодарить парня и упрашивать поскорее забрать дочь из его дома.

— Такой жених, как Намсон, для тебя большая удача, — заявил бабушке отец на следующее утро за завтраком. — Тебе уже двадцать. Ты старая дева, так что принимай его предложение с благодарностью, если не хочешь стать кому-нибудь второй женой.

Прадедушка похвалил Намсона, сказав, что тот не похож на современную молодежь, потому что трудолюбив и уважительно относится к старшим, и молодые смогут хорошо жить, полагаясь друг на друга во всем, поскольку они оба родом из одних мест. Бабушка молча ела, не произнося ни слова. Прабабушка выглядела мрачной.

Когда бабушка вышла на кухню, помогая матери убрать со стола, та вдруг остановила ее:

— Не слушай, что тебе говорит твой батюшка.

— Что же мне тогда делать?

Прабабушка посмотрела на дочь с усталым выражением лица.

— Я не собиралась тебе этого говорить, но… — Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить: — Намсон похож на твоего отца. Если бы не я, ты бы тоже думала, что он хороший и обходительный. Но это не так… Он не станет хорошо относиться к тебе.

— А вы откуда знаете, матушка?

— А ты понаблюдай за ним во время еды. Рыба на столе или мясо, он всегда хватает самые сочные куски. Делал бы он так, если бы тобой дорожил? Конечно, язык у него подвешен. Это и я признаю. Но что-то я не видела, чтобы он хоть раз послушал, что ты говоришь.

— Все мужчины такие.

— Ёнок, не знаю, как насчет всего остального, но мне бы хотелось, чтобы ты не врала самой себе.

— А в чем я вру?

— Вспомни дядюшку Сэби.

Слова матери вонзились бабушке прямо в сердце. Длинная шея дядюшки Сэби, его улыбчивое лицо, теплый взгляд и манера речи, когда он обращался к тетушке Сэби, мягкий голос, которым он звал ее по имени. «Дядюшка, вы как солнышко. Я как солнышко увижу, сразу про вас вспоминаю». — «Ты погляди. А ты у нас никак поэтессой будешь. Ёнок, ты ведь у нас такая живенькая, и кушаешь хорошо, и смеешься громко, и мяч пинать умеешь, и бегаешь вон как быстро. Еще и с Хвичжой дружишь. И рассказываешь интересно». Бабушка не хотела вспоминать прошлую себя.

— Это давняя история. Я уже ничего не помню.

— Не ври.

— Матушка, давайте не будем жить, цепляясь за прошлое. Я уже позабыла все, что было в Кэсоне.

Так бабушка согласилась выйти замуж за Намсона, потому что он нравился прадедушке.

Отец всю свою жизнь был недоволен бабушкой. Она понимала, что никогда не сможет оправдать его надежд, потому что родилась не сыном, но все равно всегда пыталась порадовать его. Всю свою жизнь она смотрела на него снизу вверх, надеясь заслужить хотя бы кроху его одобрения. Она думала, что, если выйдет замуж за Намсона, сможет хотя бы косвенно, через мужа получить наконец благосклонность отца.

Прошло много времени, прежде чем бабушка смогла признать, что обманывала саму себя. Признать, что и сама видела в Намсоне те отрицательные черты, о которых ее предупреждала мать. Она обманывала себя, выходя замуж за мужчину, к которому не испытывала ни капли любви, потому что не хотела оставаться старой девой, потому что хотела жить так, как все. Ее сердце все понимало, но она игнорировала его призывы, потому что считала, что Намсон станет для нее достойным мужем. В ее голове всегда звучал голос прадедушки: «В тебе нет ничего особенного, девчонка».

После того как бабушка дала свое согласие, дело пошло как по накатанной. Мать больше не отговаривала ее. Бабушка уселась за стол и принялась писать письма:

Хвичжа, тетушка Сэби, тетушка Мёнсук, я выхожу замуж…

Вскоре Хвичжа прислала ответное письмо:

Онни, прости. Матушка так занята работой, что никак не может выкроить время. А тетушку Мёнсук сильно тошнит в автобусе. Я сказала, что поеду одна, но взрослые не позволяют. Поздравляю, онни…

Еще через несколько дней из Тэгу прибыла посылка. Внутри оказались зимнее платье темно-синего цвета, сшитое тетушкой Мёнсук, две пары серебряных ложек и письмо:

Ёнок, поздравляю со свадьбой. Посылаю серебряные ложки и платье. Счастья тебе. Будь счастлива, Ёнок…

Так закончилась бабушкина юность.

Поскольку у Намсона не было семьи, свадьбу отпраздновали скромно. Бабушка надела темно-синее платье, сшитое тетушкой Мёнсук. «Свадьба» — слишком громкое слово, потому что на деле родители пригласили всего около двадцати гостей на обед в китайском ресторане. После застолья бабушка отправилась в фотостудию и, надев взятое там напрокат скромное свадебное платье, с букетом в руках сфотографировалась вместе с молодым мужем. Было начало ноября, и на улице еще не похолодало.

Молодожены сняли в аренду дом с крошечным двориком, и бабушка продолжила заниматься ремонтом одежды на новом месте.

Намсон имел хорошую репутацию в округе. На рынке и во всем районе молва говорила о нем только как о вежливом и добродушном молодом человеке. «Вот уж свезло тебе, такого парня охомутала!» — бабушка сбилась со счету, сколько раз ей говорили подобное. «Да, мой муж хороший человек», — отвечала она с горькой усмешкой. Он и был таким человеком. Из тех, что на общем застолье вызывается заплатить за всех. А еще таким, что все эти расходы оплачивает из кармана жены. Позднее он и вовсе делал подсчеты заранее и просил ее приготовить ему определенную сумму. Он никогда ничего не давал взамен. Скупился даже на минимальное проявление чувств. Подобная сухость была уже слишком хорошо знакома бабушке из ее отношений с отцом. Прабабушка была права. Муж оказался во многом похож на него.

На бабушкиной памяти отец ни разу не подарил ей ни одного подарка. Даже когда они бежали из Кэсона в Тэгу, в пути прадедушка всегда занимал самое удобное место для сна и никогда ничего не уступал дочери. У него и в мыслях не возникало снять свою куртку, когда дочь дрожала от холода в своем ветхом пальтишке. Бабушка настолько привыкла к подобному отношению отца, что даже не обижалась. И ее отношения с мужем стали возможны только благодаря тому, что она была уже привычна к такому. Она не могла представить своим супругом мужчину, который заботился бы о ней, мужчину, который не подсчитывал бы выгоду и ущерб от отношений с женой. Вместо того чтобы надеяться на что-то, а потом пребывать в разочаровании, она решила опустить руки и смириться. Потому что так было легче. Жизнь стала казаться ей вполне терпимой после того, как она отбросила все надежды на мужа и отказалась от всех мечтаний.

Хвичжа иногда писала ей, но бабушка почти не отвечала. Когда она начинала писать подруге, ее охватывало ощущение, что в ее жизни что-то идет не так; чем честнее она становилась сама с собой, тем тяжелее было вынести это. Мысли и чувства, которые смутными образами жили где-то на задворках ее сознания, становились четче, когда она изливала слова на бумагу, и это угрожало привычному укладу ее жизни.

На письма тетушки Мёнсук бабушка не отвечала вовсе. Она не могла вынести того, сколько любви содержалось в этих строках. Читая письма тетушки Мёнсук, бабушка вспоминала о том, что тоже хочет, чтобы ее любили. Ей приходилось признавать, что она отчаянно и срочно нуждается в чьей-то любви. Она сколько угодно могла сносить жестокие слова мужа. Но ее сердце разрывалось от боли, когда она читала письма тетушки Мёнсук. Любовь заставляла бабушку плакать. Она задевала ее душу, которую не могли потревожить даже ругательства и обиды.

Весной того года бабушка узнала о своей беременности.

В то время Намсон часто приводил домой друзей, которые без конца курили и устраивали пылкие дебаты о президенте, правительстве, политических партиях и о том, как устроен мир. Рассуждая о том, какие действия необходимо предпринять для того, чтобы люди по всему миру меньше страдали и жили лучше, муж совершенно не обращал внимания на то, как сильно у бабушки опухли ноги, какой жуткий страх охватывал ее, когда живот временами сводил от боли. Он разглагольствовал о правах рабочих и при этом без зазрения совести забирал все деньги, с таким трудом заработанные бабушкой. Наблюдая за мужем, она чувствовала, как из самой глубины ее души зарождается смех. Горький смех, смешанный с яростью.

Те, кому довелось познакомиться с бабушкой в том возрасте, считали ее циничной. Потому что, когда случалось что-то плохое, вместо злости, грусти или жалости она отвечала насмешкой или безразличием. Мало кто знал, что за этой циничной маской скрывается девушка, которая не хочет испытывать боли, не хочет больше плакать.

Только в середине беременности бабушка написала письма Хвичже, тетушке Сэби и тетушке Мёнсук.

Я беременна, осенью буду рожать…

Вскоре бабушка получила посылку. Внутри обнаружились детские пеленки и распашонки, заботливо сшитые из дорогой ткани, шапочки и носочки, мягкие полотенца.

Ёнок, поздравляю! Пошила тебе немного подарочков. Береги себя, Ёнок…

В сентябре 1959 года бабушка родила мою маму. Для этого ей пришлось пережить пятнадцать часов родовых схваток.

Стоял теплый солнечный день. Бабушка подметала двор.

— Госпожа Пак Ёнок?

Почтальон протянул бабушке посылку. В руки ей выпала знакомая книга. «Робинзон Крузо» в красном переплете. Бабушка поставила метлу в угол, присела на крыльцо и распечатала письмо, которое пришло вместе с посылкой.

Ёнок-онни, здравствуй. Как твое здоровье? Восстанавливаешься? Великое дело ты совершила. Мы получили письмо от тетушки Самчхон. Говорят, ты родила здоровенькую дочь. Хотела бы я ее увидеть.

Онни, прости, что так поздно передаю тебе новости.

На прошлый Чхусок[36] мы похоронили тетушку Мёнсук. Твоя матушка в курсе. Тетушка не сильно страдала перед уходом. Хотя тебе и не станет легче от этих слов. Перед тем как уйти, она строго-настрого запретила нам рассказывать тебе. Сказала, что для тебя она давно забытый человек. Что прошлое не должно мешать твоему будущему. Что новости о ее смерти могут помешать твоему восстановлению после родов.

Тетушка болела около месяца перед смертью. Она все время говорила, что должна успеть сшить одежду для первого дня рождения твоего ребеночка, что хочет увидеться с тобой, все вспоминала о тебе и улыбалась.

Мы все знаем, что ты очень занята, онни. И не виним тебя. И все же тетушка так сильно ждала твоего письма. Ты, наверное, не знаешь, но она очень скучала по тебе. Вот насколько она дорожила тобой. Надеюсь, что ты будешь об этом помнить.

Я тоже часто думаю о тебе. Казалось бы, только вчера мы с тобой бродили по переулкам Тэгу, а теперь ты уже мама. Когда же нам доведется встретиться? Хвирён очень далеко, но скоро я стану взрослой и приеду к тебе в гости. Если будешь в Тэгу, навести могилу тетушки Мёнсук. Она будет очень рада.

Береги себя, онни.

P.S: отправляю тебе тетушкины вещи.

Бабушка раскрыла обложку, затертую от частых прикосновений. На первой странице обнаружилось послание, написанное острым убористым почерком.

Ёнок, это тебе.

Как ты там поживаешь в Хвирёне? У меня ничего нового. Странно, но, как сяду за машинку, все время слышу твой голос, как ты трещала раньше рядом со мной. Шумная девчонка, вот ты кто. Голосок такой звонкий, что за тысячу ли слышно. Вот этим голоском ты и читала мне эту книгу. Сколько бы ни слушала, каждый раз было интересно.

Ёнок, я знала с самого первого дня, что ужасно привяжусь к тебе. Прогоню тебя, не гляжу даже в твою сторону, а ты все равно бегаешь за мной, как щенок. Ты перевернула мой мир, а я ведь просто хотела спокойно жить в ожидании смерти… Можешь посмеяться над старухой.

Я встретила тебя во время войны. Когда же мы свидимся снова? Увижу ли я тебя снова, пока жива? Ёнок, моя Ёнок. Хочу опять позвать тебя по имени. Будь здорова. Всегда будь здорова, моя Ёнок.

Перед глазами бабушки стояло лицо тетушки Мёнсук, которая спокойно слушала все ее детские россказни, озаряясь легкой улыбкой. Как она подсаживалась поближе, когда бабушка читала «Робинзона Крузо», и внимательно слушала, время от времени кивала и спрашивала: «Ёнок, это ты?» — когда бабушка открывала калитку, возвращаясь домой. Тетушка Мёнсук держалась холодно и невозмутимо, но бабушка знала, что старая женщина рада ее присутствию.

Хвичжа писала, что тетушка Мёнсук ждала ее письма.

«Мы тебя не виним», — говорилось в письме.

Но бабушка читала между строк иное.

«Ты не заслуживаешь того, чтобы мы тебя винили. Я больше не надеюсь на тебя. Ты не заслуживаешь даже того, чтобы на тебя надеялись. Я не хочу пытаться понять причины твоей жестокости после того, как ты ни разу не удосужилась ответить на письма тетушки Мёнсук».

Слезы не останавливались. Зачем тетушка Сэби сказала ей те слова на прощание? Зачем сказала, что они встретятся снова? Если бы бабушка могла повернуть время вспять, она бы отправилась в тот день, когда они покидали Тэгу, и обняла бы на прощание тетушку Мёнсук. Хоть на одно короткое мгновение.

Только спустя годы бабушка поняла, почему тетушка Мёнсук не смогла тепло попрощаться с ней. Ей оставалось лишь вечно сожалеть о том, что, поддавшись минутному страху быть отвергнутой, она не обняла старую женщину на прощание и повернулась к ней спиной. «Спасибо, что обучили меня шитью, тетушка, у вас слабое горло, пейте побольше теплой воды…» Она должна была сказать ей хотя бы это.

Однако бабушка понимала, что есть вещи, которые уже нельзя исправить. Она отдалилась от семьи в Тэгу не только из-за времени и расстояния. Какая-то сила отталкивала их друг от друга с того самого момента, как они с родителями покинули Тэгу. Как бы она ни старалась приблизиться к ним, что-то каждый день отбрасывало ее все дальше и дальше от прошлого.

Бабушка не ответила Хвичже.

Она отдала всю себя заботе о дочери. Чем сильнее она погружалась в хлопоты о ребенке, тем слабее становились воспоминания о тетушке Сэби, Хвичже и тетушке Мёнсук. Бабушка считала, что она из тех людей, кто сосредоточен на настоящем вместо того, чтобы цепляться за прошлое. Меняя ребенку пеленки, кормя ее грудью, купая и играя с малышкой, она создавала для себя маленький мирок, в котором могла спокойно существовать.

Дочь отпраздновала свой первый день рождения, наступил следующий год.

Однажды Намсон сказал, что занят на работе, и не приходил домой двое суток. Бабушка, как обычно, подметала двор утром, привязав ребенка к спине, когда в калитку вошли две женщины в традиционных ханбоках, с аккуратными пучками на головах. Одна женщина выглядела ровесницей бабушки, а вторая была примерно возраста ее матери.

— Кто вы?.. — растерянно спросила бабушка, но посетительницы лишь молча прожигали взглядами ребенка у нее за спиной.

— Это и есть Мисон? — поинтересовалась молодая женщина, указывая на малышку. Щеки у нее были красными от долгой ходьбы.

— Но кто вы…

Пожилая женщина строго посмотрела на бабушку и сказала:

— Я мать Намсона.

Ее взгляд снова переместился на ребенка.

— Что вы имеете в виду…

— А это жена Намсона.

От растерянности бабушка засмеялась.

— О чем вы… Это я его жена.

— Ветер холодный. Может, зайдем в дом? — предложила молодая женщина.

Не понимая, что происходит, бабушка медленно кивнула. Ее почему-то била дрожь. Гостьи уселись около печки и уставились на бабушку снизу вверх.

— Намсон женился на этой женщине, когда ему было семнадцать. Когда началась война, ему пришлось бежать одному, а потом связь прервалась… Мы все это время были в Сокчо. Только недавно услышали, что Намсон в Хвирёне, и приехали сюда. Уже решено, что он едет с нами в Сокчо.

Бабушка слушала взрослую женщину, не произнося ни слова. Оказывается, на Севере у Намсона уже был сын, он страшно обрадовался, когда мать с первой женой нашли его в Хвирёне, пообещал, что поедет с ними в Сокчо, и, сообщив им адрес, попросил объяснить сложившуюся ситуацию женщине по имени Пак Ёнок.

— Если хотите, ребенка можете оставить себе, — великодушно заявила женщина, представившаяся женой Намсона.

— Был бы это сын — разговор бы был другой, — добавила старшая.

— Так чего вы хотите? — тихо поинтересовалась бабушка.

— Даже не думай больше видеться с Намсоном, — ответила старшая, на что бабушка тихо рассмеялась в ответ.

Гостьи удивленно переглянулись.

— Если вы все сказали, то уходите.

Бабушка открыла дверь и указала женщинам на выход. Родственницы Намсона ожидали, что она будет умолять их и кричать, что не может расстаться с мужем. Ну или хотя бы сделает испуганные, как у кролика, глаза при виде «законной жены». Проводив их со двора, бабушка осознала, что брак с Намсоном больше не имеет для нее никакого значения. Она не имела ни малейшего желания соперничать с ними за своего супруга. В ее душе царил лишь холод. В тот момент она даже почти не чувствовала гнева на человека, который женился на ней обманом, скрыв, что у него уже есть жена и ребенок.

Бабушка закутала дочь в теплые одежки и отправилась на рынок, где работал Намсон. Он переставлял картонные коробки и резко остановился, увидев бабушку. Подойдя к нему ближе, она ощутила привычный запах мужского тела, смешанный с запахом табака.

— Если есть что сказать, говори, — выпалила бабушка.

— Если бы я знал, что мать Чусона на Юге, ничего бы не случилось. Я думал, она осталась на Севере. Честно. Стал бы я заново жениться, если бы знал, что жена здесь?

— Мой батюшка тоже знал?

— Да… Он сказал, это не проблема.

— Так, значит, вы сговорились, чтобы обмануть меня?

— Успокойся. — Намсон смущенно огляделся по сторонам. — Жена всю войну в одиночку ухаживала за моей матерью и больным отцом, да еще и сына растила. Я должен ехать в Сокчо к отцу.

— Мне нет никакого дела до того, куда ты собрался.

От этих слов в его глазах зажегся огонек презрения.

— И что ты предлагаешь мне делать?

Отправляясь на встречу с Намсоном, бабушка ожидала, что он как минимум испугается или удивится при виде нее. Думала, он упадет на колени и станет просить прощения. Но муж всего лишь пояснил, что у его поведения имелись свои причины. Она не могла отыскать в его глазах ни проблеска сожаления. Он не испытывал ни малейшего чувства вины за то, что обманул ее. Бабушка сказала, что до сих пор до конца не понимает, как он мог так поступить, но вывод напрашивался только один: он поступил так просто потому, что мог.

— Через два дня я уезжаю в Сокчо.

— Отлично, поезжай. Но Мисон ты не заберешь.

— Кажется, ты чего-то недопонимаешь, но ты не сможешь всю жизнь оставаться ее матерью. Таков закон. Думаешь, кто-то позволит бабе без мужа записать ребенка в семейный реестр?

— Ну нет так нет. Но я не позволю такому ублюдку, как ты, забрать у меня дочь!

Это был первый и последний раз в жизни бабушки, когда она так громко кричала на кого-то. Она сказала, что не сопротивлялась бы настолько сильно, даже если бы кто-то пытался отнять ее жизнь. Намсон вытер руки о фартук и вернулся к работе, сделав вид, что не слышал ее.

Он так никогда и не извинился перед ней.

— Мой муж тоже не извинился передо мной, — внезапно вырвалось у меня. — Он обманывал меня, встречаясь с другой женщиной, но, когда я узнала, обвинил в этом меня.

Бабушка промолчала.

— Сказал, что давно разлюбил меня и в этом виновата я. Что если бы мы расстались раньше, то ему не пришлось бы изменять.

Горло сдавило рыданиями, и я осеклась.

— Он только крикнул мне однажды: «Ну прости, довольна?» — и назвал это извинениями. Но, бабушка, я лишь хотела, чтобы он искренне попросил у меня прощения.

— Знаю, знаю.

— Я не могла продолжать жить с ним.

— Конечно, ты же моя внучка. Ты ушла, ни разу не обернувшись.

— Как я могла жить с ним дальше, бабушка? Как можно делать вид, что ничего не случилось, после такого?

Не в силах сдерживаться, я уронила лицо в ладони и разрыдалась.

— Придет день, когда это перестанет иметь значение. Ты можешь не верить мне сейчас… но это правда, — утешающе произнесла бабушка.

На следующее утро мне позвонили из ветеринарной клиники. Ночью Квири умер. Врач, не скрывая замешательства, сообщил, что не ожидал, что это случится так скоро. Я могла думать только о том, что, возможно, мне бы не было так больно, если бы я забрала его тем вечером, если бы проводила Квири в иной мир, закутав его в любимый плед в клеточку. Что, если бы ему не пришлось так страдать, не подбери я его на улице, если бы он, постепенно ослабев, просто умер во сне? Я знала, что это бесполезные мысли, но никак не могла прогнать их из головы. Я думала, что спасла Квири, но в итоге только принесла ему еще больше боли.

Квири лежал на боку на одноразовой пеленке. Открывая дверь, я надеялась, что он будет выглядеть умиротворенным, словно просто заснул, но страдания отпечатались даже на его бездыханном теле. Потемневшая мордочка, зубы и язык, виднеющиеся из бессильно приоткрытой пасти… Он был холодным. Я долго гладила тельце Квири, в котором его больше не было. Если бы я знала, что так выйдет, ни за что не оставила бы его в больнице или, по крайней мере, забрала бы домой вчера… «Прости меня, — прошептала я вслух, — прости, прости».

Положив Квири в картонную коробку, я пошла оплачивать счет за лечение. Даже стоя перед врачом, я не могла перестать плакать.

— Он уже был болен, когда вы его нашли. Думайте о том, что благодаря вам он смог получить лечение и хотя бы недолго, но прожил в любви.

— Где он заразился? Как так вышло, что он такой исхудавший оказался под клумбой в моем дворе? — накинулась я на ветеринара, не понимая, что говорю.

Врач смутился. Мои вопросы не имели смысла, и он был не обязан отвечать на них. Я низко опустила голову и вышла из клиники. Слезы не останавливались, но в сердце было тихо, и я методично планировала дальнейшие действия. Я собиралась завернуть Квири в его любимый клетчатый плед и похоронить рядом с обсерваторией. Вернувшись домой, я поставила коробку в гостиной и долго смотрела на нее.

В телефоне обнаружилось несколько пропущенных звонков от бабушки. Только тогда я вспомнила, что мы договорились пойти в клинику вместе. Я перезвонила ей, и вскоре бабушка спустилась ко мне, держа в руках садовую лопатку.

Она долго без слов смотрела на лежащего в коробке Квири. Я пожаловалась ей, что перед смертью Квири, должно быть, чувствовал себя одиноко в темной палате и думал, что его бросили, потому что никто не приходил.

— Возможно. Но это не точно. Ведь говорят, что собаки не хотят, чтобы любимые люди видели их больными, вот и убегают из дома перед смертью… Так что мы не можем знать наверняка. Не думай, что он чувствовал себя одиноко, когда умирал. — Бабушка протянула мне лопатку и спросила: — Пойти с тобой хоронить его?

Я покачала головой:

— Не надо, я хочу пойти одна.

— Хорошо, проводи его и возвращайся.

Я ненадолго прилегла рядом с Квири. Прошлой ночью я почти не спала, а сегодня слишком много плакала, от усталости меня сморило. Проснувшись, я обнаружила, что уже разгар дня. Я завернула Квири в клетчатый плед и положила обратно в коробку. Захватив с собой его любимого мягкого кролика и собачьи лакомства, я села в машину.

Что, если мой бывший муж прав и время — это замерзшая река, а прошлое, настоящее и будущее предопределены заранее? Неужели еще до встречи со мной Квири было «предопределено» попасть в ветеринарную клинику и умереть там? Я понимала, что мне может стать легче, если я буду думать именно так, но не могла заставить себя в это поверить.

Я отправилась к бабушкиному старому дому. Мне почему-то хотелось показать Квири это место. Я долго стояла перед пустырем, прижимая к себе коробку и наблюдая, как солнце садится за горизонт. Я собрала букет из диких астр, густо растущих на пустыре.

Я медленно вела машину в сторону обсерватории. Затем оставила автомобиль на парковке и побрела к дереву, которое возвышалось в отдалении и не бросалось людям в глаза. Днем прошел дождь, и лопатка легко входила в землю. Я вытащила пару камней размером с кулак и выкопала довольно просторную ямку. Опустив в нее завернутого в плед Квири, я положила сверху кролика и вкусняшки и засыпала его землей. Немного потоптавшись сверху, я убедилась, что поверхность стала ровной, и водрузила поверх могилки букет, собранный на пустыре.

Тихо сидя под деревом, я думала о том, что, когда утром ветеринар позвонил мне сообщить о смерти Квири, я испытала не только грусть. Я почувствовала облегчение. Часть меня почувствовала облегчение. От того, что страдания Квири закончились, и еще от того, что мне больше не придется мучиться, наблюдая за его болью. Я не могла отрицать этих эгоистичных мыслей.

Отряхнув с рук землю, я поднялась и побрела на парковку. На медленной скорости моя машина выкатилась на ночную горную дорогу. Примерно на середине спуска меня ослепили фары встречного автомобиля, несущегося на огромной скорости. Уже совсем вблизи я с запозданием заметила, что водитель пересек разделительную полосу и несется прямо на меня. Я стремительно выкрутила руль вправо. На долю секунды перед глазами мелькнула яркая вспышка. Я ведь попала в аварию, но почему совсем не чувствую боли? Подул мягкий ветерок, и я распахнула глаза. Авария произошла посреди ночи, но сейчас было светло.

Бабушка стоит во дворе и, набирая воды́ в ковш из шланга, умывает лицо сестре. Мы в ее старом доме. Бабушка прикладывает пальцы к крошечному носику сестры и заставляет ее высморкаться. Глядя на эту картину, я чувствую умиротворение. Откуда-то доносится смех маленького ребенка, и, оглянувшись, я вижу себя на спине у мамы. Я пытаюсь присмотреться к своему лицу, как вдруг все вокруг резко погружается во тьму.

Мы с сестрой летим на велосипеде по склону холма. Сестра крутит педали, а я крепко обнимаю ее со спины. Сестра пахнет клубничной жвачкой. Я чувствую себя так спокойно, словно в жизни не знала печали и страданий. Не уходи! Я кричу изо всех сил, чтобы удержать это мгновение. Не покидай меня, онни!

Мир внезапно переворачивается вверх ногами, и я вижу себя, висящую вниз головой на турнике в школьном дворе. Эта девочка тянет время, чтобы как можно дольше не возвращаться домой. Я могу прочитать ее чувства, словно они отпечатаны на листе бумаги. Эта девочка думает, что ее друзья стыдятся дружить с ней. Она шепчет себе. Я слишком страшная, поэтому никто меня не любит. «Нет, это неправда», — хочу закричать я, но что-то тянет меня назад.

Когда я снова открываю глаза, на улице глубокая ночь. Я еду в ночном автобусе, а рядом со мной сидит любимый человек. Мне двадцать два, и я изнываю от любви к нему, но скоро он откроет рот и скажет, что уходит от меня. Он произносит эти слова. Знаю, я уже знаю. Я давно знала, что ты скажешь это. «Знаю, знаю, — продолжаю шептать я даже после того, как он выходит из автобуса. — Знаю, я знаю… В конце концов все от меня уходят…» Я хочу проснуться. Изо всех сил жму на кнопку остановки, но автобус не тормозит. Я отчаянно зову водителя и стучу кулаками по двери, но автобус продолжает нестись вперед. Никто не смотрит в мою сторону.

У меня за спиной со стуком закрывается дверь. Я знаю, что это муж захлопнул ее за собой, уходя от меня. Я думала, что хотя бы ты… из всех людей, хотя бы ты меня не оставишь. Я падаю на пол и рыдаю, дрожа всем телом.

— Чиён.

Во рту восьмилетней сестры зияют две дырки от выпавших зубов, она стучит меня по спине.

— Чиён, эй, Чиён!

Сестра зовет меня по имени, и мир вокруг становится светлее.

— Кажется, солнце встает.

Я мгновенно забываю, что только что горько рыдала, и говорю сестре:

— Так ярко, что глаза слепит. Почему так светло?

Стоя в ярком свете, сестра смотрит на меня, словно я сказала что-то смешное, и громко смеется.

— Дурочка, — говорит она, — дурочка, я никогда тебя не оставляла.