Пока я проходила амбулаторное лечение, осень понемногу вступила в свои права. А к тому моменту, как я получила приглашение на свадьбу Хечжин, моей двоюродной сестры, на улице и вовсе похолодало. Мама позвонила мне накануне свадьбы и сказала, что, если мне неудобно встречаться с родственниками, я могу не приезжать. «Они еще не знают о твоей ситуации», — добавила она.

Слово «еще» в этом предложении было лишним. Год — это не короткий срок, и за это время было много праздников и поводов для семейных встреч, на которых можно было рассказать родным обо мне. «Еще» здесь, скорее, означало: мы не планируем рассказывать об этом «никогда». Родители и не думали скрывать от меня, что им стыдно сообщать близким о моем разводе. Я решила, что если они отказываются говорить об этом, то заинтересованной стороне остается только вмешаться самой.

Свадьба проводилась в отеле с видом на озеро Чхунчжу. Это был фешенебельный комплекс, состоящий из нескольких отдельных коттеджей с бассейном. Родители жениха арендовали весь отель на двое суток и сообщили гостям, что в первый день состоится праздничный банкет, а на следующее утро — сама свадебная церемония.

Хечжин была младшей дочерью папиного младшего брата. Сразу после окончания университета она устроилась на работу в банк и там же встретила своего будущего мужа. На пригласительной открытке Хечжин в свадебном платье в русалочьем стиле сидела с огромной тиарой на голове и игриво улыбалась.

В семье Хечжин всегда было много смеха и улыбок. Я часто как завороженная наблюдала за тем, как тетя усаживает маленькую Хечжин на колени и целует в пухлые щечки. Помню, как однажды нас пригласили в гости и мои родители покраснели от растерянности, увидев, как дядя в кухонном фартуке беззаботно готовит ужин. Рядом с отцом постоянно маячила Хечжин. «Пап, папуль!» — она обращалась к нему как к другу и свободно болтала о том, как прошел ее день. Возвращаясь домой после похода к ним в гости, я мечтала о том, чтобы кто-нибудь обнял меня хотя бы на несколько секунд. Хотя тогда я еще даже не знала слова «одиночество».

Банкет проходил на открытом воздухе. Жених и невеста сидели спиной к озеру за длинным столом, а гости, расположившись за круглыми столиками, наслаждались едой и шампанским. Следуя указаниям ведущего, гости по очереди группками выходили вперед с поздравлениями и песнями. Я сидела рядом с родителями и наблюдала за происходящим.

Понемногу стало смеркаться, перед наступлением полной темноты включились круглые лампочки размером с мяч для пинг-понга, развешанные гирляндами по всей территории. Прибывший примерно к этому времени дядя подошел к нашему столу. Он натянуто улыбался, словно чувствуя себя неловко в подобной ситуации. Я всегда нервничала, когда папа и его младший брат находились рядом. Казалось, они не могут вытерпеть ни секунды в присутствии друг друга. В моем детстве эти двое часто ссорились или разговаривали на повышенных тонах. Папа считал, что двое его младших братьев смогли отучиться в университете только благодаря тому, что он принес себя в жертву, отказавшись от поступления. И это было правдой. Проблема заключалась в том, что, в отличие от самого младшего брата, который часто благодарил отца за его жертву, средний брат так не считал. Он, наоборот, относился к папе нетерпимо, поскольку был уверен, что мать выделяла и любила лишь старшего сына, а его при этом игнорировала. Враждебность дяди по отношению к отцу часто проявлялась в эмоциональной травле меня, однако папа, решительно настроенный игнорировать все нападки брата, упорно делал вид, что не замечает его издевок надо мной, мама же просто наблюдала за всем со стороны.

— Давно не виделись, Чиён. Что-то твоего мужа не видно, — обратился ко мне дядя.

— Надо было мне сообщить вам заранее. Дело в том, что мы развелись. Уже год прошел.

— Мисон, что твоя дочь говорит? Развод? Уже год прошел, а ты молчала?

Он посмотрел на маму, словно не веря своим ушам, и громко расхохотался. Мама, закусив губу, молча смотрела в тарелку.

— Я настояла, что сама расскажу вам, дядя. Развод — дело непростое. Много с чем нужно было разобраться, так что год пролетел незаметно. — Я налила в бокал шампанского и продолжила: — И еще прошу с мамой общаться повежливее — она жена вашего старшего брата.

Лицо дяди перекосилось, отец ударил кулаками по столу. Палочки для еды и вилка упали на пол.

— Что ты сейчас сказала? Опозорила родителей на весь свет — ну как, полегчало теперь? Черт возьми! Развод тебе что, повод для гордости? И вообще, ты кто такая, чтобы поучать взрослых? — пьяным голосом прогремел отец.

Пытаясь успокоить его, сбежались родственники, и он низко опустил голову. Дядя перевел взгляд с меня на отца и обратно, и его губы растянулись в ехидной усмешке. Я никогда не могла понять, как такой человек может быть писателем и преподавать литературу в университете. Испытывал ли он сочувствие к чужой боли хотя бы раз в жизни?

Я сидела на углу кровати в комнате с выключенным светом и смотрела в окно. Не разувшись и не переодевшись. Официанты уже убрали все со столов после банкета и выключили гирлянды во дворе. Все погрузилось в темноту. На улице виднелись только маленькие огоньки от домов на противоположной стороне озера. От волнения я выпила слишком много шампанского, теперь у меня болела голова и пересохло в горле. Сидя в одиночестве в темном номере, я чувствовала себя еще более пьяной, чем во время самого банкета.

Я добилась своего, рассказала родственникам о разводе при родителях, но не ощущала ни ожидаемого облегчения, ни удовлетворения. Я всего лишь хотела показать им, что не сделала ничего постыдного, но добилась только очередного подтверждения того, как сильно родители стыдятся моего развода. Этого стоило ожидать, но, увидев их поведение своими глазами, я ощутила такую боль, будто мое сердце переехали асфальтовым катком.

Когда глаза привыкли к темноте, я обвела взглядом номер. Стул, холодильник, стеклянные стаканы и одноразовые тапочки. Нужно было включить свет и помыться, но тело меня не слушалось.

В дверь постучали.

Я притворилась, что меня нет в номере. Свет был выключен, и я была уверена, что, если не отвечать, незваный гость уйдет.

Снова послышался стук.

— Чиён, это мама. Открой дверь.

Я легла поперек кровати.

— Я знаю, что ты там. Я ненадолго, открой, пожалуйста.

Раздался дверной звонок. Мне пришлось встать с кровати. Мама обладала несгибаемым упрямством. Было ясно, что она будет звонить в дверь до тех пор, пока я ее не впущу. Не успела я открыть дверь, как мама шагнула в номер, даже не глядя на меня. Она была в праздничном наряде и на каблуках — видно, в номер еще тоже не заходила.

— Ты ушла, пока я ненадолго отлучилась в туалет. А я тебя там жду. Кто же знал, что ты уйдешь в номер, ничего не сказав, — произнесла она, опустившись в кресло у окна.

«Я злюсь, потому что ты ушла не попрощавшись». Мама пришла, чтобы завуалированно передать мне это сообщение. Я легла на кровать и уставилась в потолок.

— Ты ради этого приехала? Я же сказала, что ты можешь не приезжать.

— Точнее, ты велела не приезжать. Потому что тебе неудобно.

— Я не это имела в виду. Я о твоем поведении сегодня, — перешла на шепот мама, словно боясь, что кто-то подслушает.

— А что не так с моим поведением? — в моем голосе звучал вызов. Сердце стучало все быстрее. Я была готова к ссоре и точно знала, что ни за что не пойду на попятную.

— Тебе обязательно было так разговаривать с дядей? Какая разница, как он ко мне обращается, разве можно поучать взрослых? Если уж заикнулась о разводе, так нужно вежливо выслушать, что тебе на это скажут старшие. А ты еще и голову прямо держала, нет чтобы скромно потупиться и промолчать.

— Голову и нужно держать прямо, мам. Чем я так провинилась, что должна склонять голову перед ним?

Мама сняла пиджак, положила его на стол и открыла окно. В комнату ворвался холодный ветер.

— Ты ведь не была такой раньше. Ты умела вести себя вежливо со старшими.

— Какая такая вежливость? А, это когда ты слышишь полный бред, но молча сидишь, прикусив язык? Это называется вежливостью? В таком случае невежливо себя ведет как раз папина семейка. Очнись, мам! Какая разница, как он к тебе обращается? А ты сама не в курсе? Как дядя относился к тебе все эти годы? И тебе все равно?

— Следи за языком.

— Тебе стоило сказать это не мне, а своим свекрови и деверю.

Мама усмехнулась в темноте.

— Ты изменилась с тех пор, как переехала в Хвирён. Не знаю, какое влияние на тебя оказывает твоя бабушка, но ты стала обращаться со мной, словно я тебе враг.

— Неправда.

Боль в висках усилилась, и при каждом слове в голове начинало звенеть.

— Нельзя бороться со всеми по любому поводу, Чиён. Ты просто выбьешься из сил. Это житейская мудрость.

— Но я всегда избегала и уклонялась, мам. И посмотри, что из этого вышло. Я сама не знаю, что я чувствую. Слезы текут, но в груди так пусто, что я ничего не чувствую.

— Не понимаю, о чем ты. Избегать — значит защищать себя.

— Если тебя бьют, подставь другую щеку? Это называется защищать себя?

— Если будешь бороться, тебя ударят и два, и три раза, и все равно ты не сможешь победить. Так не лучше ли просто получить один удар и закончить на этом?

— Откуда ты знаешь, смогу я победить или нет?

Мама ничего не ответила.

— Веди себя хорошо, следи за языком, не плачь, не возражай, не злись, не спорь. Я столько раз это слышала, что теперь чувствую себя виноватой, если просто злюсь или грущу. Мои эмоции не находят выхода, и я бросаю их себе в душу, как ненужные отходы. Я не могу вовремя выплеснуть их, и моя душа становится мусоркой. Она грязная, вонючая и доверху набита хламом, от которого я не могу избавиться! Я больше не хочу так жить… Я тоже человек. У меня тоже есть чувства.

Слезы покатились из уголков глаз по вискам. Я тихо всхлипнула. «Вот как. Понимаю. Оказывается, тебе тоже больно…» Ждала ли я, что мама произнесет эти простые слова, посочувствует мне?

— Ты, похоже, слишком много выпила. Поспи, увидимся завтра.

Послышался шорох надеваемого пиджака. Ну разумеется, мама не стала бы оставаться со мной, пока я страдаю или грущу. Ни на одно мгновение. Я ощутила знакомый порыв гнева. Я села на кровати и уставилась на маму, мысленно выбирая, какими жестокими словами уколоть ее побольнее.

— Я терпеть не могла, когда ты приезжала в Хвирён. Просто ненавидела.

Это была полнейшая ложь.

— Могла бы просто сказать мне не приезжать.

Подлые намерения толкнули меня еще дальше.

— Не знаю, наверное, мне просто было жаль тебя.

Глазами, привыкшими к темноте, я видела мамино лицо за мгновение до того, как оно исказилось от боли.

— Ты же спрашивала, почему я выбрала именно Хвирён? Сказать честно? Потому что ты бы никогда не поехала туда. Вот почему.

Мама провела рукой по лицу и спросила, глядя мне прямо в глаза:

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты заплакала, накричала на меня или разозлилась. Если есть что сказать, скажи прямо. Я устала быть мишенью твоих завуалированных нападок.

— Не понимаю, о чем ты.

— Нет, мам, все ты понимаешь.

Она встала и посмотрела на меня сверху вниз.

— Можно ведь просто оставить все как есть? — устало сказала она и развернулась, чтобы уйти.

Но я знала, какие слова заставят ее остановиться.

— А знаешь что, мам? Это ведь ты сделала так, словно моей сестры вообще не существовало на свете.

Мама застыла на месте.

— Ты никогда не говоришь о Чонён. Даже имя ее ни разу не произносила. Как будто ее и не было никогда… Считаешь, это нормально?

Все еще держась за дверную ручку, мама опустилась на корточки и заплакала. Я наблюдала за ней без капли жалости, упиваясь своей жестокостью. Было ли это чувство свободы от того, что запретные слова наконец вырвались наружу? Или радость от точно нанесенного удара мести? Однако оно продлилось не больше мгновения. Придя в себя, я тут же испугалась: сможет ли она простить меня после этого? Не решаясь подойти, я просто наблюдала за ней со стороны. После долгих рыданий мама успокоилась, вытерла лицо и вышла из моего номера. Дверь за ней захлопнулась сама.

В тот год, когда я пошла в школу, мама устроилась оператором в справочную службу. Когда я возвращалась домой после уроков, там никого не было, и я занимала себя всевозможными играми в ожидании ее. А если становилось совсем уж невмоготу, я поднимала телефонную трубку и набирала номер справочной.

«Информационно-справочная служба, слушаю. Чей номер вам нужен?»

Я изо всех сил прислушивалась к голосу оператора. Надеясь, что, если продолжу звонить, когда-нибудь мне ответит моя мама.

«Чей номер вам нужен?»

Я так ни разу и не попала на маму.

«Агентство недвижимости „Кымдонсон“».

Я говорила любое название, которое придет в голову, и слушала ответ оператора. Я набирала номер справочной службы только в те моменты, когда совсем не могла вынести одиночества. А вдруг мама возьмет трубку? Мне казалось, что все мои мечты исполнятся, если я услышу ее голос хотя бы на одну секунду. Я представляла себе детей, которые звонят в справочную с таким же чувством. Детей, которые набирают номер, зная, что им не ответят. И, воображая их, на несколько минут я переставала чувствовать себя бесконечно одинокой.

«Информационно-справочная служба, слушаю. Чей номер вам нужен?»

«Мам, это я, Чиён!»

В детстве чувство одиночества струилось по моему телу, как электричество, и любой, кто прикоснулся бы ко мне, заразился бы им от меня. Я думала, что, возможно, в этом и кроется причина того, почему мама больше не обнимает меня, не трогает и избегает моих прикосновений. Такие фантазии помогали мне грустить чуть меньше.

Маленькой мне приходилось сдерживать себя, чтобы не прикасаться к маме, и вместо этого я кружила вокруг нее, как неприкаянный щенок, и наблюдала за ней издалека. Когда мама дремала, сидя на диване, я осторожно подкрадывалась и вдыхала запах ее тепла. Я до слез скучала по ней, даже когда она находилась так близко, что я могла дотянуться до нее. Единственный момент за день, когда мама прикасалась ко мне, — это когда она заплетала мне волосы. Я просыпалась спозаранку, хватала расческу и ждала, пока встанет мама. Она и понятия не имела, с каким мучительным нетерпением я ждала этих моментов.

Я до сих пор не могу забыть этого.

На следующее утро началась свадебная церемония. Мама сидела в ханбоке, который покупала на мою свадьбу, за одним столом со мной. Временами она как ни в чем не бывало бросала мне фразы вроде: «А маленькие свадьбы тоже неплохи» или «Хорошо, что погода не подвела». Я отвечала: «И то верно», «Действительно». Мама опять притворялась, что ничего не понимает. Как обычно, делала вид, что ничего не произошло. Иногда я даже задавалась вопросом: а не страдает ли она избирательной амнезией? Всякий раз, когда случалось что-то неприятное, она просто замалчивала это и убеждала себя, что ничего не произошло. И я тоже следовала этой линии. Всегда молчать и делать вид, будто ничего не случилось.

После окончания церемонии я вышла на парковку, когда мама вдруг догнала меня.

— Еще раз заговоришь со мной в подобном тоне, и я тоже терпеть не стану, — прошипела она, дрожа от ярости.

Что-то незнакомое в мамином облике заставило меня дрогнуть, но с языка сорвалось совсем другое.

— Если ты притворяешься, что ее не было, это не значит, что так и есть. У меня тоже есть право говорить о ней, — тихо пробормотала я, не осмеливаясь повысить голос.

— Это все уже в прошлом. Она не оживет и не вернется к нам просто от твоих слов, — ответила мама, избегая моего взгляда.

— Мам!

Я шагнула к ней, но она попятилась назад.

— Что ты там говорила? Твой дядя презирает меня? Как бы не так, если кто меня и презирает больше всех, так это ты, а не кто-то другой! Ты всегда обесценивала мою жизнь! — мама почти перешла на крик.

Люди на противоположной стороне парковки наблюдали за нами и перешептывались. Мама поправила прическу и ринулась прочь широкими шагами. Полы темно-синего ханбока развевались на ветру, открывая белую нижнюю юбку. Я спокойно наблюдала за ней до тех пор, пока она не скрылась за зданием.

Мама осуждала женщин, которые ругались с мужьями или детьми в общественных местах, женщин, которые всхлипывали и лили слезы в автобусах, женщин, которые громко кричали в телефон посреди улицы, называя их бесстыжими. Она считала, что такое пошлое невежественное поведение подрывает их собственную ценность. Но сегодня она явила мне именно тот облик, которого старательно избегала всю свою жизнь. Хотя упреки больно вонзались мне в сердце, благодаря ее беззастенчивой вспышке гнева я вдруг почувствовала странное освобождение.

После свадьбы мама ни разу не позвонила мне. Время от времени я невольно вспоминала все, что сказала ей тогда. О застарелой боли, которая всплыла в тот вечер в темном номере. Тогда я была уверена, что придумала это просто из вредности, чтобы побольнее ранить ее. Однако со временем осознала, что обвинения, которые я кинула ей в лицо, чтобы обидеть, на самом деле не были стопроцентной ложью. Ведь я действительно уехала в Хвирён в какой-то степени для того, чтобы отдалиться от мамы, причинившей мне боль после развода. Слова о том, что она специально делала вид, будто сестры вовсе не существовало в этом мире, тоже были частью моего подсознания. Хотя я не могла признаться даже себе самой в этом и потому не могла осознать и прожить эту утрату до конца.

Мама сказала, что я презираю ее. Поначалу я была уверена, что это бред, но после долгих размышлений пришла к тому, что в моем отношении к ней всегда присутствовала некая доля презрения. Может, это потому, что подсознательно я понимала, что такое поведение — самый эффективный способ атаковать ее? Или таким образом хотела заставить маму хоть немного воспринять меня всерьез? А может, я хотела любым способом добиться хоть какой-то реакции от мамы, которая всегда оставалась неприступной, как бы я ни жаждала, ни плакала, ни молила и ни упрекала ее? Я несколько раз писала и стирала сообщения, но в итоге так ничего и не отправила. С одной стороны, я не могла подобрать слов, чтобы попросить у нее прощения, но с другой — не могла избавиться от страха, что она просто не захочет меня прощать.

Я подолгу не виделась с бабушкой за исключением тех случаев, когда мы случайно сталкивались у баков для сортировки мусора. У меня было много работы в лаборатории, но и бабушка не отставала, будучи все время занятой на поденной работе во фруктовом саду и на фермах. При виде того, как она каждый день садится в грузовик на рассвете и возвращается домой только поздно вечером, меня так и подмывало сказать ей, чтобы она прекратила работать и отдохнула. В тот день, когда мы в очередной раз столкнулись перед мусорными баками, бабушка с загоревшим дотемна лицом заявила, что сейчас должна принимать как можно больше заказов, поскольку зимой работы не будет. Она также похвасталась, что никогда не пропускает звонков от хозяев ферм и фруктовых садов, которые ценят ее за сноровку несмотря на то, что она уже не так ловка, как семидесятилетняя молодежь. Слушая ее радостный щебет, я задумалась, есть ли у нее нормальная страховка и хоть какие-то сбережения. Мне казалось, что работа на ферме — слишком тяжелый труд для человека, который в следующем году будет отмечать восьмидесятилетний юбилей.

Так наступила поздняя осень. Я уезжала на работу и возвращалась домой в темноте, холодный ветер временами пробирал до дрожи. Примерно в тот период появилась вакансия в лаборатории в Тэджоне. Работа там была моей давней мечтой. Некоторое время я была очень занята подготовкой документов. Только после того, как отправила резюме в лабораторию, я смогла наконец найти время, чтобы навестить бабушку.

Я достала из холодильника персики, местами размякшие от долгого хранения, и простерилизовала в кипятке стеклянную банку. Положив фрукты в кастрюлю и засыпав их сахаром, я поставила их на медленный огонь и сварила персиковое варенье. Сложив в бумажный пакет купленный в булочной белый хлеб и взбитые сливки, я заварила кофе из дрип-пакетов, налила его в термос и отправилась в гости к бабушке. Мне хотелось угостить ее чем-нибудь вкусным в благодарность за заботу, которую она проявила, пока я лежала в больнице.

Вскоре после выписки я попыталась дать бабушке конверт с деньгами, чем поставила нас обеих в неловкую ситуацию. При виде конверта на ее лице на мгновение мелькнула обида, но она тут же взяла себя в руки. Натянув на лицо беспечную улыбку, бабушка заявила, что у нее много денег, и велела убрать конверт. Лучше бы она просто продолжала смотреть на меня с обидой. Потому что мой поступок явно обидел ее настолько же сильно, насколько она пыталась это скрыть. Той осенью я часто вспоминала бабушкино лицо, помрачневшее на одно мгновение, а затем снова озарившееся улыбкой как ни в чем не бывало.

— Это варенье из персиков, которыми вы меня угостили.

Я намазала кусочек хлеба вареньем и взбитыми сливками и протянула бабушке. Затем налила в кружку кофе из термоса и поставила на стол. Она откусила кусочек хлеба и запила его глотком кофе.

— У тебя шея болит, а ты стояла и варила варенье?

— Уже почти не болит. А варить варенье интересно.

— С черным кофе хорошо сочетается. Вообще-то я не люблю кофе без сахара, но вместе со сладким, оказывается, вкусно. А ты чего просто смотришь? Давай тоже налетай.

Я послушно откусила кусочек хлеба. Уже было начало второго, а это был мой первый прием пищи. Глоток горячего кофе согрел меня изнутри.

— Я помню, как вы угощали меня консервированными персиками, когда я приезжала в Хвирён в детстве. Вы клали персики в глубокую миску и мелко крошили лед. Получалось не сладко и очень вкусно.

Бабушка хотела было что-то сказать, но внезапно передумала и молча отпила кофе. А затем снова посмотрела на меня.

— Я очень берегла те персики. И угощала ими любимых людей, когда они приезжали в гости.

— Мама обожает персики. Она рассказывала, что постоянно ела их, когда была беременна мной.

— Мисон приезжала пожить в Хвирён, когда носила тебя. Вместе с Чонён. Помню, как мы все вместе сидели и ели персики.

Бабушка впервые произнесла имя моей сестры. До этого она только мимоходом называла ее «твоя сестра». Я уже давно не слышала, чтобы кто-то произносил имя Чонён вслух. За балконом виднелся кусочек моря. Оно сверкало, как белая целлофановая пленка, отражая солнечные лучи.

В январе 1963 года пришла телеграмма из Тэгу. Отправителем значилась Хвичжа.

Бабушка тоже засобиралась ехать, но мать остановила ее. Сказала, что ехать на автобусе с маленьким ребенком — дело нелегкое, да и к тому же ей нужно закончить в срок большой заказ на пошив костюмов. Бабушка понимала, что мать права, но упрямилась как маленькая.

— Я же говорила вам, что тетушка Сэби выглядит больной! А вы хоть попытались выслушать меня тогда, матушка? Все в порядке, с Сэби все в порядке… Вот что вы мне твердили. Почему вы всегда так себе ведете, матушка? Почему не слушаете, что я вам говорю?

Прабабушка, торопливо собиравшая вещи, остановилась и холодно посмотрела на дочь.

— Думаешь, я не знала? Моя Сэби до смерти ненавидит, когда люди беспокоятся о ней и жалеют ее. Такая уж она есть. Если Сэби захотела дожить сколько ей осталось по-своему, что я могла сделать, скажи на милость?.. Если она хотела, чтобы я притворялась, что ничего не происходит, как бы тяжело мне ни было… Я так и сделала.

Прабабушка вытерла слезы и продолжила собирать вещи.

Да, матушка не могла не знать. Если даже я это заметила, матушка уж точно все знала. Бабушка молча наблюдала за тем, как мать берет вещи и встает.

— Бабуль, ты куда? — спросила проснувшаяся вдруг мама.

— Мне надо ненадолго съездить повидать подругу.

— А ты там будешь ночевать?

— Да, буду.

— Одну ночь?

— Нет, десять ночей.

Услышав этот ответ, мама ударилась в слезы, а прабабушка молча открыла дверь и вышла из дома.

Тетушка Сэби еще оставалась в слабом сознании. Она лежала на одеяле и слегка подмигивала, когда прабабушка пыталась заговорить с ней.

Взгляд тетушки Сэби проникал в ее тело, проходил сквозь сердце и достигал того самого укромного места, что люди зовут душой. Там маленькая прабабушка, которой не было еще и пяти лет, сидела и держала в кулачке нагревшийся на солнце камешек и шептала ему: «Дружок, мой дружочек!» Она отчаянно мечтала получить хотя бы частичку тепла, но ужасно боялась людей. Прабабушка сидела, сжавшись в комочек, в уголке двора и смотрела на свою тень.

По глазам подруги прабабушка поняла, что тем человеком, которого она так отчаянно звала в детстве, еще не зная его, была именно тетушка Сэби. «Ты слышала мой голос. Ты ела еду, приготовленную мной, и нахваливала ее. Ты называла меня Самчхон. Сэби, ты звала меня своей Самчхон».

— Сэби.

Тетушка Сэби моргнула.

— Это я, Самчхон.

Прабабушке показалось, что на лице подруги на мгновение мелькнула слабая улыбка. Вскоре тетушка Сэби закрыла глаза и заснула.

Комнату Хвичжи снимала коллега тетушки Сэби из типографии, женщина по имени Кёнсун. Именно она заметила, что состояние тетушки Сэби резко ухудшилось, вызвала врача и отправила телеграмму Хвичже. Кёнсун выглядела на двадцать с небольшим, у нее была короткая стрижка, одета она была в вельветовые брюки и собственноручно связанный черный свитер. Она сидела нахохлившись в уголке двора и курила сигарету.

— Врач не знает, что это за болезнь, — какое уж тут лечение! Я думаю, дело может быть в ранней менопаузе. Матушка Хвичжи говорила, что месячные у нее перестали приходить лет после тридцати, это ведь странно? — сказала Кёнсун, исподлобья глядя на прабабушку.

Та слышала об этом впервые в жизни.

— И давно она так лежит?..

— Когда я отбивала телеграмму, она еще могла сама ходить в туалет. А с тех пор, как Хвичжа приехала, и того не может… Сама велела ни в коем случае не сообщать дочери, а как та приехала, страшно обрадовалась. Я понимаю, что она не хотела, чтобы Хвичжа видела ее больной, но ведь девочке это как нож в самое сердце…

— А где она сейчас?

— Пошла на рынок еды купить.

Женщины долго сидели в тишине, съежившись от холода и глядя в разные стороны.

— Ох, я же забыла представиться. Я мать Ёнок.

— Знаю. Матушка Хвичжи много о вас рассказывала.

Кёнсун посмотрела на прабабушку красными от усталости глазами. Вскоре открылась калитка и во двор вошла Хвичжа. Ее щеки раскраснелись от мороза, а глаза выглядели опухшими.

— Тетушка, сколько же времени прошло! — голос Хвичжи сел от долгих рыданий.

— Хвичжа!

— Вы, должно быть, утомились с дороги. Не стойте на морозе, пойдемте скорее в тепло.

— Хорошо, хорошо.

Прабабушка, Хвичжа и Кёнсун зашли в дом и, накрывшись одним одеялом, принялись наблюдать за тетушкой Сэби.

— Она уже второй день ничего не ест, — прошептала Хвичжа.

Хотя в печи горел огонь, сквозь щели в глиняных стенах задувал сквозняк, и нос щипало от холода.

— Если честно, я обижена на всех. И на матушку, и на вас, тетушка, и на тебя, Кёнсун. Если бы хоть кто-нибудь из вас сказал мне правду, я ведь могла приехать раньше и повидаться с ней. Могла бы поговорить с матушкой, пока она еще была в сознании.

— Говори тише. Ты ее разбудишь, — укорила Хвичжу Кёнсун.

— А я и хочу, чтобы матушка услышала. Как она могла так со мной поступить? Она ведь всегда твердила мне, что нельзя обманывать, так как она могла обмануть меня? Если бы я знала, что так выйдет, не поехала бы ни в какой Сеул! Зачем мне учиться в университете, если ему и не место было в моей судьбе? Чтобы хорошо устроиться в одиночку? Она бросает меня одну-одинешеньку на целом свете! И как я должна жить дальше?

— Хвичжа, тише-тише. — Прабабушка погладила девушку по голове.

— Что мне теперь делать?..

— Хвичжа, твоя мать все слышит, — тихо утешала ее Кёнсун.

— Сэби понимает все, что у тебя на душе. Ты говори дальше, Хвичжа. Говори все, что хочешь сказать ей. Сэби бы не хотела, чтобы ты держала это в себе. Так что можешь говорить все как есть, — наставляла прабабушка.

— Матушка, неужели вы пришли пешком из самого Сэби, держа меня за руку, в разгар войны, чтобы вот так просто все закончить? Вы так настрадались, чтобы отправить меня в Сеул, а теперь решили сдаться? Матушка, ну кто так поступает? Неужели вы думали, что я похвалю вас, если вы будете терпеть и скрывать все от меня? Нет, матушка, нет! Нисколечко я вас не хвалю! — выкрикнула Хвичжа и уронила голову.

Она была права. Если Сэби умрет, Хвичжа останется одна-одинешенька на всем белом свете. Прабабушка не знала, как утешить девушку, и просто молча смотрела в стену перед собой. По щекам без конца катились слезы.

Прабабушка, Хвичжа и Кёнсун решили спать по очереди. Пока двое спали в маленькой комнатке, одна присматривала за тетушкой Сэби в ее спальне. Когда Кёнсун уходила на работу, прабабушка и Хвичжа сменяли друг друга. Состояние тетушки Сэби становилось хуже день ото дня. Она больше не реагировала на звуки и дышала так тихо, что приходилось прислушиваться, чтобы понять, дышит ли она вовсе.

Это была четвертая ночь, которую прабабушка проводила в Тэгу. Она легла рядом с Сэби. Придвинувшись так близко, что их носы почти касались друг друга, прабабушка обняла подругу. Сквозь ее тонкую кожу прощупывались острые, как металлические звенья, позвонки. Прабабушка прикоснулась пальцами к лицу подруги. Ее щеки на ощупь казались прохладными и гладкими, как шелк. Тетушка Сэби задрала подбородок и слегка приоткрыла рот. Прабабушка поднесла руку к ее носу. Пальцев коснулось теплое слабое дыхание, как у ребенка. «Ты не можешь просто порадоваться тому, что мы с тобой вместе сейчас? Разве этого недостаточно?» Прабабушке казалось, что она как наяву слышит ласковый голос тетушки Сэби, как в ту ночь, когда они вместе лежали в доме Самчхон в Хвирёне.

— Хорошо, Сэби. Я сделаю по-твоему, не переживай, — прошептала прабабушка, глядя в лицо тетушки Сэби.

Ставни застучали на ветру.

— Сэби… Твоя подруга Самчхон всю жизнь только и думала о том, как бы выжить, как бы не умереть. Как зверь, как насекомое, копошащееся в грязи… Я всю жизнь только и делала, что старалась выжить. Да я ведь матушку свою бросила, спасая свою шкуру… — Прабабушка замолчала, прислушиваясь к дыханию тетушки Сэби. — Когда я убежала в Кэсон, оставив матушку… Когда в тот холодный день позволила тебе одной пойти в Тэгу… Я твердила себе, что ничего не поделать, что так надо, но сердцем понимала: так нельзя.

Из дома напротив послышались радостные мужские голоса, но вскоре гомон отдалился и стих.

— Сэби… Мне кажется, после смерти мне не увидеть тебя снова. Хоть и говорят, что все слеплены из одного теста, но слишком уж мы с тобой разные… Когда я умру, не встретить мне ни тебя, ни мою матушку. Потому что мы попадем в разные миры. Ни за что не пустят меня туда, где будешь ты, Сэби. Так что здесь наши пути расходятся. Это конец…

Прабабушка двумя руками погладила лицо подруги.

— Моя Сэби, отправляйся туда, где тебе больше не придется страдать ни от холода, ни от голода, где тебе не будет тяжело, не о чем будет больше волноваться, где ты встретишь тех, по кому ты так тосковала.

Вскоре тело тетушки Сэби затрясло мелкой дрожью, и она начала задыхаться. Кёнсун ушла на ночную смену, а Хвичжа спала в соседней комнате. Прабабушка сходила и разбудила ее. Тело тетушки Сэби менялось на глазах. Постепенно ее грудь перестала вздыматься, остановилась дрожь. Тетушка Сэби испустила последний вздох. Прабабушка и Хвичжа упали на нее, сотрясаясь в рыданиях. На часах было пять часов утра.