Мама вернулась из Мексики, и на выходных я отправилась в Сеул. Ехать за рулем так далеко я не решилась и вместо этого села на междугородний автобус, а затем на такси. Мамина кожа покрылась красивым загаром, и она выглядела намного счастливее, чем раньше.

— Мам, ты что, проколола уши?

— Ну да. Я давно хотела — вот подруга мне и проколола.

Мама невозмутимо тряхнула головой. В ее ушах болтались жемчужные серьги в форме капелек.

— Это Мёнхи мне подарила. Как надену их — настроение сразу поднимается.

Она принесла телефон и показала мне фотографии и видео. На снимках она была в соломенной шляпе и солнечных очках, с небрежной улыбкой на лице. Рассказывая о поездке, мама казалась радостнее, чем когда-либо.

Из Мексики она привезла множество сувениров. Передо мной один за другим начали появляться магнит с изображением Фриды Кало, текила «Дон Хулио», гуакамоле, сальса и украшения ручной работы в виде букв алфавита, сплетенные из разноцветных нитей. Показывая мне каждый из сувениров, мама с энтузиазмом рассказывала, чем отличается вкус гуакамоле в Мексике от того, что она пробовала в Корее, и насколько огромные там фабрики по расфасовке авокадо. Затем она протянула мне четки и сообщила, что помолилась за меня в Базилике Девы Марии Гваделупской. Притом что она была человеком неверующим.

— Ты помолилась за меня? И о чем же?

— Чтобы ты стала сильнее.

— И каким образом я должна стать сильнее?

Мамины слова вызвали у меня внутреннее сопротивление, но я через силу улыбнулась, не отрывая взгляда от блестящих четок. Они были собраны из черных пластиковых бусин с медальоном, изображающим Деву Марию Гваделупскую в голубой мантии.

— Что с твоим лицом? — спросила мама, внимательно всматриваясь в глаза.

— Ничего.

— Что еще за ничего? Говори.

— Что я должна сказать? Ты же сама просила больше не заговаривать об этом. Не упоминать о моем разводе. Что еще я могу тебе сказать?

— Тебе что, больше не о чем поговорить с матерью? Я просто хочу, чтобы ты мыслила позитивно. Прошлое осталось в прошлом. Зачем постоянно оглядываться назад? Надо смотреть в будущее. У тебя с детства была привычка цепляться за старое. Потому ты и говорила, что видишь то, чего нет…

Мама, казалось, пришла в сильное волнение. В этот момент в моей голове поверх ее облика словно наложилось ее лицо в молодости, когда она так же смотрела на меня в детстве. Лицо с выражением страха и отвращения.

— Ты цеплялась за прошлое, потому что была слишком слабой. Вечно витала где-то в облаках и разговаривала сама с собой. Я боялась, что ты снова… — Мама вдруг резко оборвала фразу, на ее лице мелькнуло замешательство. Она словно сама испугалась нечаянно вырвавшихся слов.

— Я устала, хочу поспать. Оставь.

С этими словами я легла и, отвернувшись к стенке, закрыла глаза. Мама вышла из комнаты. Снаружи послышались шум воды в раковине, звон посуды и стук дверки холодильника. Я попыталась успокоиться и сосредоточиться на внешних звуках, но сердце все еще бешено стучало, и меня слегка подташнивало.

Вскоре мама снова тихо открыла дверь и вошла в комнату.

— У тебя правда все хорошо? — спросила она, садясь на кровать рядом.

— Все нормально.

— Я спрашиваю, потому что ты не выглядишь нормально. Ты точно перестала пить антидепрессанты?

— Я же сказала, что бросила.

«Вот только… — хотелось сказать мне, — я хотела бросить таблетки, но мне стало еще тяжелее, поэтому я начала снова их принимать, это не зависит от моей решимости, и я не могу восстановиться так быстро, как хочется тебе». Но я знала, что если произнесу это вслух, то получу в ответ лишь критику и осуждение.

— Тогда что это?

Мама протянула мне полупрозрачный пакетик с таблетками. Я мгновенно выхватила его из ее руки.

— Я не нарочно рылась. Просто твой телефон зазвонил, и я хотела подать его тебе, а в сумке оказалось это.

— Ты не могла просто сделать вид, что не заметила?

— Не пытайся все время выбрать легкий путь. В жизни так не бывает.

Однажды, когда я еще жила в Сеуле, мама пришла ко мне домой и наткнулась на мои антидепрессанты. Тщательно погуглив каждое из названий, напечатанных на коробочках, она холодно сказала: «Я в тебе разочарована. Я понимаю, что тебе тяжело, но это не значит, что нужно безрассудно глотать таблетки». Я не хотела с ней ссориться и просто пообещала, что скоро брошу. Если бы я попыталась спорить, она бы заявила, что пережила страдания похуже моих, но не полагалась ни на какие таблетки.

— И каким же образом я выбираю легкий путь?

— Ты сдаешься там, где могла бы справиться своими силами. Вот взять твой брак…

— Хватит, мам. Это уже в прошлом. Ты до сих пор считаешь, что я легко отказалась от своего брака?

— Да, — ответила она и продолжила дальше, будто этого было недостаточно: — Мы с твоим отцом не сдались даже после того, что случилось с твоей сестрой. А ты…

— Да лучше бы вы сдались! Чем жить в тени этого всего, лучше бы вы сдались! Это тебе надо было обратиться к психиатру, мам! Кому-кому, а тебе уж точно стоило бы принимать лекарства!

Придя в себя, я вдруг обнаружила, что размахиваю пакетиком с таблетками прямо перед ее лицом. Мама вытирала слезы тыльной стороной ладони, избегая моего взгляда.

— Мам, прости.

Она продолжала молча плакать, опустив голову вниз.

— Прости меня, я в последнее время сама не своя, — со слезами в голосе произнесла я и потянулась к ней.

Но она тут же оттолкнула меня.

— Давай пока не будем видеться.

С этими словами мама вылетела из комнаты.

Я собрала сумку и вышла на улицу, сердце стучало как бешеное. Мы с мамой многим пожертвовали по отношению друг к другу только для того, чтобы не вступать больше в такие конфликты. Как так вышло, что мы снова свернули не туда? Я в очередной раз оказалась в замкнутом кругу, где для того, чтобы защитить себя, я в конечном счете нападала на маму. Я не хотела ранить ее, но не могла выносить, когда она критиковала меня, не замечая своих недостатков.

Уже за полночь я приехала на автовокзал Хвирёна, села на такси и отправилась домой. Выйдя из такси, я брела к подъезду, когда откуда-то донеслось тихое тявканье. Повернувшись на звук, я обнаружила, что из-под клумбы на меня смотрит маленькая собачка. Я протянула к ней руку, но она быстро попятилась, спрятавшись за куст азалий. Пришлось сделать вид, что я ухожу, чтобы она снова выползла из укрытия. Это был желтый шпиц с черными кругами вокруг глаз. Я взяла его на руки. Песик оказался настолько худым, что можно было пересчитать все косточки, от него несло застоявшимся запахом грязи. Похоже, у него совсем не осталось сил, потому что он даже не попытался вырваться. Не выпуская его из рук, я зашла домой.

Опустив собаку на пол в гостиной, я подала ей воды в глубокой миске. Он накинулся на нее с жадностью. При свете лампы оказалось, что это совсем молодой пес, почти щенок. Я поджарила ему остатки куриной грудки из холодильника, и он тут же проглотил ее, почти не жуя. Голодный. Я дала ему кусочек хлеба, потому что больше ничего не нашлось, и он мгновенно расправился и с ним. Я поджарила два яйца — он и их умял в один присест, начисто вылизав блюдце. «Больше мне нечего тебе дать, — сказала я, — сегодня был тяжелый день. Предлагаю отдохнуть для начала. А утром разберемся со всем остальным».

Когда я вышла из душа, пес уже спал без задних ног, уткнувшись мордочкой в коврик под раковиной. Интересно, что с ним случилось? Я подошла поближе, но он спал так крепко, что даже не пошевелился. Видимо, он долго пробыл на улице, потому что подушечки ног у него были черными от грязи, а нос совсем сухим. «Спокойной ночи», — прошептала я и тоже пошла спать.

— Это кто у нас тут такой? — с умилением заворковала бабушка, увидев пса.

Он поначалу отнесся к гостье настороженно, но убедился, что понравился ей, и тут же прильнул к ногам, поднявшись на задние лапки. Я рассказала, что случилось. Упомянула, что ищу хозяина, но если не смогу найти хорошего человека, то готова оставить его себе.

— А как его зовут?

— Квири[33]. В ветеринарной клинике спросили, как его зовут, и я сказала первое, что взбрело в голову.

— Так ты у нас Квири. Хороший песик. — Бабушка играючи приблизилась к нему. — Если тебе куда-то нужно или надо помочь, оставляй его со мной. Я присмотрю.

Бабушка достала принесенную с собой одежду и выложила на стол. В прошлый раз она осмотрела мои вещи, раскиданные по квартире, и унесла с собой все предметы гардероба, требующие ремонта. Теперь все потерянные пуговицы были на месте, а порванные подолы тщательно подшиты. Все выглядело так аккуратно, что было совершенно незаметно, что кто-то приложил к этому руку.

— Спасибо.

Бабушка замахала руками со словами:

— Это мне вообще ничего не стоит. Наоборот, даже весело. Может, у тебя еще что есть?

В бабушкином голосе слышалась гордость. Когда я приезжала к ней в гости в детстве, она занималась ремонтом одежды. У нее были золотые руки.

— Я помню, в детстве вы сшили мне платье на швейной машинке. А еще сделали корону из цветной бумаги.

Бабушка с улыбкой кивнула.

— Ремонт одежды… вы бросили из-за зрения? — осторожно поинтересовалась я.

— Да, стала плохо видеть, но больше из-за рук…

— Рук?

— Да, болят. Если берусь за иголку ненадолго, то еще ничего, а вот если долго работать…

Бабушке явно не хотелось говорить об этом. Я поспешила сменить тему:

— А когда вы научились шитью?

— Еще в Тэгу.

Бабушка мечтательно улыбнулась, уносясь мыслями в прошлое.

Однажды бабушка подметала пол, когда тетушка Мёнсук жестом подозвала ее к себе и произнесла:

— А ну-ка, возьми, — приказала она, протягивая бабушке иглу. — Вдень в нее нитку.

Бабушка смочила кончик хлопковой нитки слюной и вдела ее в ушко, тогда тетушка Мёнсук велела ей накинуть нитку на указательный палец и положить его на иголку. Бабушка послушалась.

— Так, а теперь трижды обмотай нитку вокруг иголки, вот так, прижми пальцем, все, вытаскивай иглу.

На конце нитки образовался крошечный узелок.

— Глянь-ка, а ручонки-то у тебя ловкие, — восхитилась тетушка Мёнсук, глядя на узелок. — Так, теперь вытаскивай иголку с изнанки. Расстояние между стежками должно быть одинаковое.

Тетушка Мёнсук показала пример, и бабушка начала медленно шить. К ее удивлению, с иглой в руках беспокойные мысли, не дававшие ей покоя, понемногу стихли. Не сходя с места, тетушка Мёнсук научила ее делать двойную строчку, обметку и подшивочный шов. Бабушка старательно повторяла все, что ей показывали.

— Надо же, неплохо выходит, — рассеянно бросила тетушка Мёнсук, ни к кому не обращаясь, но от этой похвалы бабушкино сердце пустилось в пляс.

Бабушкины первые стежки наверняка были кривыми и неумелыми. Она просто имела в виду, что у девочки неплохо выходит для первой попытки. Но после этих слов бабушка подумала, что может обладать особым талантом. Потому что подобную похвалу она слышала впервые в жизни. С тех пор она целыми днями крутилась вокруг тетушки Мёнсук, старательно обучаясь швейному ремеслу.

Тетушка Мёнсук не отличалась ни чувствительностью, ни способностью выражать эмоции. Сосредоточившись на работе, она постоянно хмурила брови и настолько погружалась в свой собственный мир, что зачастую даже не слышала, когда кто-то заговаривал с ней. Такое за ней водилось не только во время работы. Тетушка Мёнсук не умела подстраиваться под общее настроение и в обычной жизни: когда вся семья покатывалась со смеху от очередного забавного рассказа прабабушки, она одна сидела за столом с суровым выражением лица.

Люди зачастую говорят в лицо хорошее, а за спиной поносят на чем свет стоит или доброжелательно улыбаются, в душе замышляя что-то иное. Возможно, такое поведение заложено в самой природе человека. В этом смысле тетушка Мёнсук больше походила на кошку. Это проявлялось не только в ее привычке бесшумно передвигаться по дому, но и в ее отношениях с людьми. Даже среди кошек ее скорее можно было отнести к тем упрямицам, что никогда не запрыгивают на колени к хозяевам и не терпят ласк от человеческих рук. Кошка, которая всегда сидит спиной к человеку, кошка, которая наблюдает издалека, но тут же отворачивается, стоит только взглянуть в ее сторону. Вот на такую кошку была похожа тетушка Мёнсук. Кошка, мастерски владеющая искусством работы на швейной машинке. Представив себе эту картину, бабушка рассмеялась.

Бабушке нравилось болтать о всяком, сидя со своим шитьем рядом с тетушкой Мёнсук. Она делилась с ней тем, о чем не рассказывала даже прабабушке или Хвичже. Что бы она ни говорила, тетушка Мёнсук никогда не судила ее и не пыталась поправить. Чаще всего эта пожилая женщина вообще оставляла ее без ответа, но ни разу за все время не перебила.

— По пути сюда я видела много сумасшедших женщин, — заявила однажды бабушка, наблюдая за тем, как тетушка Мёнсук снимает с лапки швейной машинки запутавшуюся нитку. — Странно, но мне всегда хотелось подойти к ним, ощутить их боль вблизи.

Тетушка Мёнсук оторвалась от своего занятия и, пристально посмотрев на бабушку, сказала:

— Не знаю, судьба ли тебе всю жизнь провести за шитьем. Но смотрю на тебя, и думается мне, что это от тебя зависит.

С этими словами она поднялась со стула и жестом подозвала бабушку к себе:

— Садись.

Заметив, что бабушка мнется в нерешительности, тетушка Мёнсук поторопила ее:

— Садись, говорю, чего стоишь.

Бабушка осторожно опустилась на стул. В тот день тетушка Мёнсук впервые показала ей, как вставлять иглу в швейную машинку, как нажимать на педаль, что делать, если нить запуталась в лапке, и самое главное — как работать так, чтобы не поранить руки.

— Отвлечешься, и игла воткнется тебе в палец, — строго предупредила тетушка Мёнсук, нахмурив переносицу.

— А у вас такое случалось?

На лице женщины появилась легкая улыбка.

— Я же люблю поспать — что в прошлом, что сейчас. Бывало, начну носом клевать — и случается всякое.

— Ой!

Бабушка поежилась, и тетушка Мёнсук, снова напустив на себя обычный суровый вид, продолжила:

— Ну все, вставай. У меня еще работы непочатый край.

С тех пор тетушка Мёнсук каждый день выделяла время, чтобы учить подопечную работе на швейной машинке. Бабушке нравилось ощущение, когда катушка с ниткой мерно крутилась, а от нажатия ногой на педаль на ткани появлялся ровный шов.

По ночам бабушке часто снился прадедушка. Во сне война заканчивалась, и она встречала отца, вернувшегося домой. Местом действия всегда выступал их старый дом в Кэсоне. Странно, но во сне появлялся Веснушка, еще щенок, с ушками, плотно прижатыми к голове. «Надо же, пока шла война, Веснушка снова превратился в щеночка», — восторгалась бабушка и вместе с четвероногим другом бежала навстречу отцу. Она знала, что это именно ее отец, но никогда не видела его лица. Очнувшись после такого сна, бабушка чувствовала, как сердце сдавливает тисками, и ее охватывало дурное предчувствие, что прадедушка не вернется с войны. Она не понимала, почему отец решил вступить в армию добровольцем. И просто всем сердцем надеялась, что он не погибнет.

Бабушкой постоянно владело странное чувство вины, будь то во время еды, занятий шитьем, когда она провожала на работу мать и тетушку Сэби или просто болтала с Хвичжой. Особенно остро оно проявлялось, когда во время беседы у нее нечаянно проскальзывала улыбка. Бабушка избегала любых проявлений радости, словно закон отныне запрещал смеху доноситься из их дома.

Однажды в начале зимы тетушка Сэби принесла домой бутылку самогона. Какая-то старушка купила у нее яблоки и вместо денег расплатилась выпивкой. Тетушка Сэби была слишком добра, чтобы отказать ей. Прабабушка, бабушка, тетушка Сэби, Хвичжа и тетушка Мёнсук поставили в центре большой комнаты низкий обеденный столик, водрузили на него миску с кимчи из редьки, расселись кругом и принялись пробовать алкоголь. Прабабушка ради веселья позволила бабушке сделать один глоток. Выпивка оказалась горькой и отвратительной на вкус. Хвичжа тоже рискнула пригубить и тут же сморщилась. Тетушка Сэби выпила залпом целую стопку и начала громко смеяться, хлопая в ладоши. Ее лицо и шея мгновенно пошли алыми пятнами.

— Ты глянь на нее, вся в отца! Что отец твой, что брат тоже пить не умели, — цокнула языком тетушка Мёнсук, глядя на племянницу.

Сама старая женщина быстро поглощала самогон, ловко закусывая его кимчи.

— А вы, тетушка, в монастыре так пить научились? — ткнув в нее пальцем, поинтересовалась тетушка Сэби и снова залилась смехом.

— Эх ты, вот дурная! Пей уж да смейся вволю.

Бабушка до сих пор помнила выражение лица тетушки Мёнсук, с которым она смотрела на племянницу. В тот день она заметила на ее вечно безэмоциональном лице легкую грусть, желание утешить и сожаление от неумения сделать это, а еще — глубокую привязанность и любовь к тетушке Сэби, которой полнилось ее сердце.

От души насмеявшись, тетушка Сэби обняла прабабушку за плечи и прислонилась к ней головой.

— Самчхон, моя Самчхон, — ласково пробормотала она и, улегшись ей на колени, прикрыла глаза.

Прабабушка нежно приложила ладонь к ее лбу.

— Кто ж знал, что ты настолько не умеешь пить… — прошептала прабабушка и усмехнулась.

То ли из-за выпивки, то ли благодаря заразительному смеху тетушки Сэби в тот день женщины хохотали без остановки, наслаждаясь легкой беседой. Прабабушка казалась такой же непосредственной, как в прошлом, а лежащая на ее коленях тетушка Сэби радовалась как ребенок. Это был редкий момент, когда тяжелая атмосфера в доме ненадолго рассеялась.

Однако даже сидя за столом в тот вечер, бабушка не могла избавиться от чувства тревоги. Она боялась, что беда может настигнуть их именно в тот момент, когда они ослабили бдительность, сбросили напряжение, когда были уверены, что ничего плохого не случится, когда почувствовали себя свободнее и избавились от грустных мыслей, когда позволили себе насладиться мгновением. Бабушка была уверена, что если постоянно бояться худшего и дрожать от страха, то, возможно, все обойдется, но стоит только расслабиться на секунду, как жизнь подкрадется сзади и ударит обухом по голове. Несчастья любят такие коварства. Стоит только вздохнуть с облегчением и решить, что жизнь наладилась, — они сразу тут как тут.

Такой образ мыслей передался ей от прабабушки. Стоило бабушке сказать вслух, что она счастлива, рада или довольна, — мать сразу же одергивала ее и предупреждала, что такими словами она непременно накликает беду. Она утверждала, что чем красивее дети, тем они глупее, чем счастливее человек, тем лучше он должен это скрывать — иначе злые духи позавидуют его счастью. Бабушка сказала, что, оглядываясь назад, понимает, что больше всего в жизни сожалеет об одном. О том, что вместо того, чтобы наслаждаться моментами смеха, радости и тепла, она поддавалась тревоге. На свете есть вещи, которых не избежать, как ни старайся. От них не уйти, даже если изо дня в день трястись от страха и не позволять себе наслаждаться прекрасными моментами.

Словно в насмешку над бабушкиными страхами, та ночь пролетела, но ничего плохого так и не случилось. Разве что ученый-конфуцианец, живший по соседству, заявился на следующий день в своей шляпе и с укором заявил, что слышал посреди ночи разнузданный женский смех, доносящийся из-за их ограды. Тетушка Мёнсук молча покосилась на него и снова склонилась над швейной машинкой. Прабабушка театрально низко поклонилась, рассыпавшись в извинениях, и господин удалился. Хвичжа закрыла лицо руками и затряслась от смеха.

Так пролетело время, и наступил июль 1953 года, было провозглашено перемирие[34].

Прабабушка с бабушкой плакали, держась за руки, но не осмеливались заговорить вслух о прадедушке. От страха, что могут потерять его, если сболтнут лишнее. Никто не был ни в чем уверен до того самого момента, когда прадедушка открыл калитку и ступил во двор. Сколько же раз бабушке снилось, что ее отец вернулся… Вот только во сне у нее не получалось испытывать исключительно радость от возвращения отца, лица которого ей не удавалось разглядеть. Подобные сны снились ей так часто, что она и впрямь позабыла, как выглядит его лицо.

Прадедушка не погиб, не попал в плен и не получил ранений. Он вернулся домой вскоре после объявления перемирия. Когда нога мужа ступила во двор, прабабушка не бросилась к нему и лишь молча ощупала его глазами. Прадедушка немного поколебался, прежде чем одной рукой притянуть ее к себе. Бабушка, Хвичжа и тетушка Сэби окружили их, утирая слезы. Тетушка Мёнсук отвлеклась от швейной машинки и молча наблюдала за происходящим.

В отличие от бабушкиных снов, в реальности у вернувшегося отца имелось лицо. Коротко остриженные волосы, загорелая дотемна кожа и знакомые черты. Только теперь на его лице еще светилась довольная улыбка, которой не замечалось за ним в прошлом. Прадедушка смотрел на дочь с удивлением, словно увидел что-то необычное. Оказавшись в его объятиях, бабушка подумала, что не забудет этот момент никогда в жизни.

После возвращения прадедушка проспал целые сутки. Проснувшись, он жадно проглотил две тарелки ячменной каши и только после этого заговорил с женщинами, смотревшими на него во все глаза.

— В армии я встретил земляка. Он поведал мне, что видел в Сеуле моего второго брата и отца с матушкой. Они бежали из Сеула, не погибли там.

Бабушка впервые видела, чтобы отец рассказывал о чем-то с таким восторгом.

— Так вот, земляк спросил у моего батюшки, куда они собираются, и тот ответил, что они пойдут в Хвирён. Он уже знал, что там собрались многие из провинции Хванхэдо.

— И что теперь? — осторожно поинтересовалась прабабушка.

— Как что? Надо ехать.

— Куда…

— Надо скорее ехать к отцу. Ёнок, пришла пора и тебе жить рядом с дедушкой и бабушкой.

— Мы уезжаем из Тэгу? — задала вопрос бабушка, сознавая, что спрашивает очевидное.

Тэгу был их убежищем после эвакуации, но они не собирались оставаться там навечно. Бабушка понимала, что когда-нибудь им придется уехать, но она так привыкла к жизни с тетушкой Сэби, Хвичжой и тетушкой Мёнсук, что необходимость покидать их стала для нее потрясением.

— Пока нам нельзя возвращаться в Кэсон. Но ничего, поживем в Хвирёне с дедушкой и бабушкой, а там, глядишь, и на родину вернемся.

Поведение отца казалось бабушке до странности жизнерадостным. Он словно парил в облаках. Он был оптимистичен до абсурда и часто пускался в длинные рассуждения о том, как хорошо они заживут в Хвирёне. Он с аппетитом ел, чересчур часто улыбался и цеплялся к каждому прохожему, чтобы поболтать. Не только бабушка замечала, что в подобном поведении отца кроется что-то большее, нежели простая радость от возвращения живым с войны. С первого взгляда прадедушка выглядел нормальным, но что-то явно надломилось в нем. С тех пор до самой смерти он то парил в облаках, то брыкался, словно тонул в трясине, то снова воспарял в небеса.

Бабушка не верила отцу, когда он утверждал, что его родители находятся в Хвирёне.

«Почему я не могу поверить батюшке?» — задавалась вопросом она, сидя на крыльце. Возможно, потому, что ей не хотелось расставаться с Тэгу, с домом с высокой оградой, с тетушкой Сэби и Хвичжой, с тетушкой Мёнсук. Возможно, проблема была не в отце, а в ней самой. В последний месяц перед отъездом бабушка беспричинно злилась то на тетушку Сэби, то на Хвичжу, то на тетушку Мёнсук. Она не хотела этого делать, но так случалось помимо ее воли.

В тот день бабушка тоже с самого утра пребывала в сварливом настроении. Тетушка Сэби подошла к ней и мягко сказала:

— Тебе необязательно так себя вести.

Бабушка ничего не ответила и только молча взглянула на нее.

— Помнишь, как мы уезжали в Сэби? Нам ведь уже приходилось расставаться.

— …

— Я знаю, что вы с моей тетушкой сильно привязались друг к дружке, — неожиданно заметила тетушка Сэби.

Бабушка закусила губу.

— И я знаю, как ты любишь Хвичжу.

— Тетушка, я…

— Просто поплачь.

Глядя, как бабушка тыльной стороной ладони утирает слезы, тетушка Сэби тихо продолжила:

— Ёнок, я говорю тебе это не просто так. Мы еще встретимся. Вот увидишь. Я знаю это, потому и не грущу. Мы обязательно встретимся снова.

Бабушка кивнула, хотя и не поверила уговорам тетушки Сэби.

Зато тетушка Мёнсук не стала говорить ничего. До самого последнего дня в Тэгу она обучала бабушку швейному мастерству. И вела себя как обычно. Даже ее манера молча слушать бабушкину болтовню, не отрываясь от швейной машинки, оставалась неизменной до самого конца.

Было раннее сентябрьское утро. Не успев даже позавтракать, семья бабушки подхватила свои вещи и вышла во двор. Тетушка Сэби и Хвичжа последовали за ними.

— Вот, съешьте хотя бы это, — с этими словами тетушка Сэби протянула рисовые шарики.

Путники пережевывали еду, стоя во дворе.

— Не торопитесь. Вот, водички попейте. Самчхон, дай сюда этот узел, я подержу.

В этот момент тетушка Мёнсук вышла из спальни и остановилась на крыльце. Немного постояв, она прошла в большую комнату, села перед швейной машинкой и, сложив обе руки на колени, уставилась на бабушку и ее родителей, жующих рисовые шарики.

— Тетушка, идите сюда. Они же уходят, — позвала ее тетушка Сэби, но старая женщина, не сдвинувшись с места, только что-то произнесла.

Ее голос прозвучал так тихо, что тетушке Сэби пришлось попросить ее повторить погромче. Тетушка Мёнсук немного помолчала, прежде чем снова сказать.

— Счастливого пути, — коротко бросила она и отвернулась к стене.

Прабабушка и прадедушка долго прощались с тетушкой Мёнсук. Они благодарили ее за то, что позволила пожить в ее доме, обещали, что не забудут ее доброты до самой смерти и что когда-нибудь обязательно отплатят ей тем же. Неестественно прямая спина тетушки Мёнсук слегка дрогнула. Низко опустив голову, она сказала:

— Ну, идите.

— Тетушка! — позвала ее бабушка.

Она хотела подойти к ней поближе, чтобы попрощаться, но не осмеливалась, боясь, что тетушка Мёнсук этого не одобрит. Со страхом и печалью в душе бабушка окликнула ее еще несколько раз. Тетушка Мёнсук продолжала сидеть спиной, притворяясь, что ничего не слышит. Затем она повернулась и, строго нахмурившись, жестом приказала им уходить. Бабушка понимала, что на самом деле тетушке Мёнсук тоже тяжело, но ничего не могла поделать. Сердце разрывалось так, что, казалось, она не вынесет больше ни минуты.

— Матушка, пойдемте, — сказала бабушка.

— Попрощайся с тетушкой. Куда это ты собралась не попрощавшись? Она ведь так о тебе заботилась.

Бабушка повернулась к тетушке Мёнсук и вежливо поклонилась.

— До свидания, — тихо прошептала она и выбежала из калитки.

Спускаясь вниз по холму, бабушка чувствовала, как в груди все горит пламенем. Она не понимала, от чего ей так больно: от расставания с тетушкой Мёнсук или от ее холодного поведения.

Так и не разобравшись в своих чувствах, вся в слезах, бабушка пришла с родителями к автовокзалу. Тетушка Сэби вытерла ей слезы своим платочком и прошептала на ухо:

— Точно тебе говорю: мы еще увидимся. Я положила тебе монетку в карман юбки — потратишь сама, ни с кем не делись.

С этими словами она вложила платок бабушке в руку.

— Онни, пиши мне обязательно, ладно?

— Хорошо.

— Кушай хорошо.

Хвичжа сняла очки и потерла кулачками покрасневшие глаза.

— Ты тоже.

— Еще увидимся.

— Да, еще увидимся.

— Еще увидимся, онни.

— До встречи!

В ожидании автобуса тетушка Сэби и прабабушка крепко обнимали друг друга. Тетушка Сэби заботливо похлопывала по спине еле сдерживающую рыдания прабабушку и через силу улыбалась.

— Сэби, когда вы бежали из Кэсона…

— Знаю, — перебила прабабушку тетушка Сэби. — Знаю, я все знаю, Самчхон.

Тетушка Сэби знала, о чем думает прабабушка. Знала, как совестно ей было все это время за то, что они практически прогнали мать с дочерью, когда те пришли просить у них помощи в Кэсоне.

Окно в автобусе было таким грязным, что сквозь него почти не были видны лица тетушки Сэби и Хвичжи. Но, возможно, это было и к лучшему — не стоило им видеть выражений лиц друг друга в тот момент. Для бабушки тетушка Сэби всегда была той, кто уезжает, а мать — той, кто провожает. Она помнила, как они прощались на вокзале в тот день, когда семья Сэби уезжала из Кэсона. Тогда бабушка и не подозревала, что пролетит время и она сама будет уезжать, а тетушка Сэби окажется провожающей. Автобус двинулся с места, и бабушка прильнула к стеклу, глядя, как быстро удаляются силуэты тетушки Сэби и Хвичжи, машущих им вслед.