«Богословие вражды» жестоко и загоняет в тупик. Оно не подпускает человека к Богу, заставляя изнемогать в одиночестве, поскольку изображает Бога исключительно карателем и палачом. Кайся, умоляй, выпрашивай прощение, ползай на коленях, ощущай, что ты Ему противен, что Он тебя еле терпит и в любую секунду может перестать терпеть – и нет между вами ничего, кроме твоей преступной греховности и Его гнева.

Но та «позитивная» альтернатива, которую ему часто противопоставляют – назовем ее «богословием позитива», – хоть и куда более благообразна и привлекательна с виду, на деле не менее жестока.

Сатана, враг Божий и человеческий, ловко использует наши слабости, стараясь – увы, не всегда безуспешно – подменить подлинного Христа безобразной маской. Сам ненавидя людей, он и Бога старается выставить человеконенавистником. Желая людям погибели – показывает и Христа желающим погубить миллионы. Боясь и ненавидя Бога – изображает Его так, чтоб и человек испугался и возненавидел своего Создателя и Спасителя.

Но иногда он действует как бы «от обратного»: представляет Бога этаким добродушно-снисходительным дядюшкой, которому совершенно наплевать на человеческие прегрешения. «Я принимаю тебя таким, какой ты есть, а грехов твоих не замечаю».

Эта позиция нередко встречается у современных христианских авторов, пытающихся увлечь свою аудиторию образом «удобного» Бога, Который ничего от человека не требует, а только готов осыпать его Своими дарами, словно добрый дедушка пришедшего в гости внука. И безразлично дедушке, что мальчишка – отпетый хулиган, бьет слабых и мучает котят. Для него внучек все равно самый лучший, а ничего дурного о нем дедушка и слышать не желает.

Душа, измученная постоянным страхом перед Богом-карателем, бросается к такому «Богу-добрячку» с радостью и облегчением, в надежде на любовь, утешение и безопасность. Какое счастье сознавать, что тебя не будут преследовать обвинениями и угрозами, не приравняют к твоему греху, успокоят и утешат, если придешь с чем-то тяжелым и мучительным, на твои провинности закроют глаза…

Но здесь-то и кроется ловушка, незаметная на первый взгляд, но опасная.

Порой нам кажется: лучшее, что с нами может случиться, – если нас примут любыми, безусловно и без всяких требований. Примут, обнимут, утешат. Это и понятно: большинству из нас катастрофически не хватает любви, безопасности, заботы и доброжелательного внимания к себе. Человеческое внимание к нашим проступкам и недостаткам в подавляющем большинстве случаев сводится к укорам, попрекам, наказаниям. Что мы испытываем, когда нас обличают в чем-то дурном? – обычно вину, страх и стыд. Гораздо безопаснее жить, когда окружающие не видят в тебе ничего плохого, а если и видят, то молча с этим мирятся.

Того же мы хотим от Бога. Но желание «не замечай во мне ничего плохого, Господи!» на практике может выйти боком.

Пожалуй, даже ткнуть пальцем в грех и сказать: «Ты будешь за него сурово наказан!» – лучше, чем от греха отмахиваться: мол, ерунда это все, Бог тебя любит и во грехах, Он тебе все уже простил, так что не переживай и смотри на мир проще. Ты хорош такой, какой есть.

По сути, это усыпление совести. Но усыпить ее навсегда не удастся: рано или поздно ты столкнешься со своими грехами лоб в лоб, и будет беда. Потому что человека, сознающего свои ошибки, вины и несовершенства, «богословие позитива» оставляет в таком же одиночестве и безысходном тупике, как и «богословие вражды». Вся разница в том, что этот тупичок расписан веселенькими пастельными красками и на стенах его красуется лозунг: «Не думай о грехе и его последствиях – думай только о хорошем!»

Но как не думать, если грех уже осознаешь и ощущаешь? Он мучает, грызет тебя, ты чувствуешь себя виноватым… но в этом переживании ты одинок. Никто не хочет сходить в твое несовершенство, вживаться в твою боль и исцелять ее. Внутри все ноет и кровит – а тебе улыбчиво желают хорошего дня и советуют «не заморачиваться», ведь все уже прощено.

«Богословие вражды» и «богословие позитива», во всем противоположные друг другу, сходятся в одном: не дают человеку осознать свои грехи и раны рядом с милующим и прощающим Богом. Милующим – а не карающим. И прощающим – а не отмахивающимся со словами: «Ерунда это все, Я люблю тебя таким, какой ты есть!» Это не любовь – это равнодушие, на бегу бросающее больному: «Не думай о болезни!», чтобы избавиться от необходимости ухаживать за ним и лечить.

Как и богословие вражды, богословие позитива не подпускает человека к Богу – только с другой стороны.

«Греха нет, Бог не осудит»; но Кто не осуждает по справедливости грех – то есть не видит в нем зла, тот не сможет по Своей милости простить и помочь грешнику. Любовь Божья уплощается до показной и пустой «терпимости», превращается в камень вместо хлеба. Твои дела не осуждают, ничего дурного в них не видят – чего же ты еще хочешь? Какой помощи? Ты не в беде. Решай свои проблемы сам.

Поэтому в ситуации критического выбора или осознания своего греха богословие позитива оказывается бесполезно. Хуже того – может ввергнуть человека в отчаяние и утопить.

Есть история о том, как к священнику пришел на исповедь ветеран, во время войны участвовавший в убийстве мирных жителей. Он мучился совестью и искал прощения. Священник оказался «либеральный», «из новых»: он принялся убеждать собеседника, что грех его не так уж страшен, что в тех обстоятельствах и нельзя было поступить иначе, что Господь любит и принимает его любым, даже с кровью на руках… Убийца выслушал его молча, вернулся домой и повесился. Ему не нужно было, чтобы его «принимали любым».

* * *

«Богословие любви» часто путают с «богословием позитива» и, осуждающе и пренебрежительно говоря о первом, приписывают ему черты второго. На самом деле они абсолютно различны и противоположны друг другу.

Главное различие в том, что богословие любви видит своей целью спасение человека, то есть пребывание с Богом в мире и любви. А богословие позитива озабочено комфортным душевным состоянием здесь и сейчас, «заботливо» оберегая человека от всего, что может вытащить его из уютного теплого кокона и заставить задуматься о своем подлинном состоянии.

Богословие любви говорит о близких отношениях с Богом, в которых возможны напряжение и накал. Богословие позитива не допускает близости, сводя все отношения к теплохладному: «Я в порядке, Ты в порядке» и вежливой улыбке с обеих сторон.

Богословие любви видит поврежденность человеческой природы и ищет ее исцеления. Богословие позитива отказывается ее замечать в принципе.

Богословие любви проповедует милость и прощение – богословие позитива отметает нужду в них. Любовь исцеляет боль – позитив ее игнорирует.

Богословие любви протягивает тебе воду, чтобы ты умылся. Богословие позитива говорит: зачем умываться, ходи грязный, ты и так прекрасен! И даже больше: не замечай грязь, ее нет! И шепотом: на самом деле эта грязь и есть ты!

Богословие позитива путает любовь и принятие с попустительством. Любовь и принятие могут ставить жесткие рамки, но это не клетка, а надежная опора и защита; это огражденное пространство, где мы можем безопасно приходить в себя, исцеляться и изменяться к лучшему.

Бог (как и человек, в котором мы встретили любовь и принятие) принимает нас самих – но не то, что нас калечит и разрушает.

А попустительство не ставит ни рамок, ни границ, ничего не требует, не ждет и не хочет – оно убирает все опоры и позволяет разрушаться дальше.

Само наше спасение богословие позитива изображает как какой-то механический процесс, не требующий ни труда, ни внимания к отдельному человеку. Рано или поздно в рай как-то сами собой попадут все, и раскаянные грешники, и нераскаянные, все как-то автоматически там примирятся и обнимутся – так что беспокоиться тут не о чем, меняться и каяться не нужно.

«Бог меня простит, это Его профессия!» – словно говорит богословие позитива словами Генриха Гейне и возлагает на Бога обязанность по спасению каждого человека, при этом самого человека ни к чему не обязывая. Мол, если Ты добрый и любящий, то докажи это, спаси всех, а если не сделаешь этого – значит, не любишь.

Какая плоская карикатура на истинное «спасение всех человеков», которого, по Писанию, желает Бог! И какая дешевая попытка манипулировать Богом.

К богословию любви это не имеет ни малейшего отношения: в нем спасение, как частное, так и всеобщее, непредставимо без покаяния и глубокого подлинного изменения самого человека. Да, с помощью и участием Бога – но без потребительского к Нему отношения и попыток взвалить на Него «бремена неудобоносимые».

Бог встречает нас любыми, это правда. «Приходящего ко Мне не изгоню вон»; и Он не гонит от Себя никакого, даже самого страшного грешника, не требует, чтоб мы сначала очистились и отмылись самостоятельно, а потом уже приходили к Нему на порог. Всякий может надеяться, что Бог отворит ему двери и впустит в Свой дом.

Но это не значит, что Он оставит нас такими, какими мы к Нему пришли: в грязи и ранах грехов. Его любовь и забота в том, чтоб нас от греха освободить и очистить, а не оправдать и «легитимизировать» грех. И перед кем-то будет поставлен жесткий выбор: или ты хочешь быть с Богом – или выбираешь бесчинства. Но бесчинствовать в Его доме, рядом с Ним, Он не позволит. Торжествующего упертого грешника рядом с Богом быть не может. Точно так же, как не может быть рядом с Ним человека, который страдает от своего греха без всякой Его помощи и внимания.

Бог принимает тебя как есть – но желает, чтоб рядом с Ним ты делался лучше, а не застывал в своем грехе как муха в янтаре. Нас Он примет любыми. Но не смирится ни с каким нашим грехом, и рядом с Ним мы обязательно изменимся.

* * *

Грех в «богословии позитива» попросту исчезает, реакция на грех объявляется недопустимой, а любовь, лишенная волевого и требовательного начала, превращается в какую-то приторную розовую кашицу. В этой картине мира любовь не допускает ни несогласия, ни возражений, ни иронии – что уж говорить о гневе и обличении! Любой неласковый взгляд – уже «преступление против любви».

Однако, чтобы не приписывать любви несвойственные ей характеристики и не предъявлять к ней неадекватных требований, обратимся к первоисточнику. Посмотрим, как описывает отличительные признаки любви Новый Завет:

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Сказано ли здесь, что любовь не гневается, не обличает и потворствует злу? Нет, об этом ни слова.

Да и евангельский Иисус не чурается гнева. Он говорит резко, не избегая иронии и сарказма (см., например, Ин. 10:32), скорбит о грехах Своих собеседников, обличает их то грозно, то горько, зачастую не стесняясь в выражениях. Но ни на миг не перестает их любить.

Любовь не отменяет напряжения в отношениях, ссор и даже временных разрывов. Позитив, страха ради, закатывает все «опасные» чувства в асфальт и кутает человека в вату, «спасая» от любого дискомфорта.

В результате выходит что-то неживое, резиновое и бесцветное. Ведь подлинно живые отношения двух личностей, человека и Бога, не могут не включать в себя ошибки, провинности и разногласия. Бог бесконечно долготерпелив к нам – но наши грехи не «терпит»: их Он справедливо осуждает, они вызывают у Него гнев. Но гнев Божий не угрожает любви, не прекращает любовь и не сводит ее на нет: он не может нанести любви ущерб, как буря не причиняет ущерба морю.

А вот для «позитива» гнев смертельно опасен: он вышвыривает за границы «зоны комфорта». Это болезненное столкновение с самим собой, в котором человек вдруг понимает, что не так хорош, как о себе думал. Но без этого неприятного осознания невозможно никакое изменение, никакой рост.

Богословие любви вверяет суждение о человеке, его оценку и решение его участи в руки Божьи, ничем от Него не заслоняясь, ничего от Него не отвергая.

Богословие позитива исходит из мысли, что самооценка человека абсолютно истинна, и отвергает все, что может ее поколебать или разрушить.

Любовь доверяет Божьему суду. «Позитив» признает только самосуд и самооправдание.

Любовь знает, что Бог и в гневе не хочет зла и погибели Своему творению. «Позитив» подозревает, что от Бога может исходить настоящее зло, губящее душу, не верит Богу, трусит Его – и избавляется от своих опасений, «запрещая» Богу гневаться и выражать недовольство. Пусть, мол, все наши выкрутасы глотает и помалкивает!

Богословие любви знает, что даже Свой гнев Господь обращает нам во благо – поэтому не надо его отрицать, пытаться от него бежать или прятаться.

«И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится? Ибо Он – как огонь расплавляющий и как щелок очищающий, и сядет переплавлять и очищать серебро, и очистит сынов Левия и переплавит их, как золото и как серебро, чтобы приносили жертву Господу в правде».

А богословие позитива считает, что Бог не может быть ни щелоком, ни огнем. С Ним ты никогда не нарвешься на настоящее «выяснение отношений», которое, точно вспышка молнии, высветит нечто, доселе тебе неизвестное, и переплавит тебя, как золото и серебро, очистив от грязных примесей.

Богословие любви требовательно к человеку, ибо желает для него самого лучшего. Оно хочет, чтобы человек очистился и раскрылся во всей своей полноте, чтобы освободился от всего, что его сковывает, уродует и ранит, и стал тем, кем задумал его Бог. Богословие позитива ничего не требует и оставляет человека в оковах, жертвуя его душой ради неверного сиюминутного покоя.

Любовь никогда не перестает. А «позитив» разрушается – только пальцем ткни.

* * *

И запугивание, и дурная снисходительность одинаково лишают человека главного: не дают принять от Бога исцеление, ясно ощутить, как Его любовь и милосердие меняют и исцеляют тебя. Не дают ощутить себя прощенным… и на самом деле любимым. Ведь прощение – это один из прекрасных синонимов любви.

Просьба о прощении, отклик на эту просьбу, принятие прощения – все это удивительные, личные, очень глубокие отношения любви. Та ее грань, где беззащитная уязвимость, слабость, доверие одного соединяются с великодушием, заботой, силой и верностью Другого.

Прося о прощении, ты полностью вверяешь свою судьбу Богу: пусть будет, как Он решит. И в этом нет ни малейшего унижения. Из этих Рук можно принять прощение, можно дать им поднять себя, не чувствуя себя размазанным и раздавленным. Это не подачка, не брошенная свысока милость – это подхватывает тебя сама Любовь, которая ждала твоего обращения и теперь искренне ему радуется.

Не может быть одного на всех ответа, как рождается наша ответная любовь к Нему. Но, может быть, часто она рождается там, где Его ласка касается нашей предельно уязвимой открытости – и этой нежданной, незаслуженной ласке невозможно не отозваться всем сердцем.

Его прощение говорит о том, что ты для Него нужнее и важнее всех своих поступков, что твоя ценность в Его глазах ничуть не умаляется твоими винами и ошибками. Сквозь все, что ты натворил, Бог видит тебя – и любит больше, чем ты сам себя любишь, больше, чем можешь даже помыслить.

Важно не отмахиваться и не прятаться от осознания своих грехов, хотя оно бывает очень тяжелым и болезненным. Господь из самого зла творит добро, и осознанный и раскаянный грех превращается в прочнейшую связь любви с Ним.

Боль от осознания своего несовершенства переживается рядом с тем, кто не оставит и не перестанет любить ни на миг, с каким бы ужасом ты ни смотрел на самого себя. И Его любовь оказывается сильнее и важнее ненависти к себе. Она поистине воскрешает – и дает силы жить дальше.

Прощение – это жизнь в любви, где не страшно ошибиться, не страшно быть несовершенным, ибо любовь от этого не проходит и не перестает. Вот истина о любви, к которой ни «богословие вражды», ни «богословие позитива» не дают подступиться.

* * *

Иногда приходится слышать упрек: мол, я слишком мало пишу о покаянии. Да и вообще из моих текстов создается впечатление, что грешить не страшно, каяться не обязательно, а Господь так милосерд, что на все закроет глаза и абсолютно всех пропустит в рай. А то и насильно затащит. Словом, беспокоиться не о чем.

Не поверите, но именно о покаянии я и пишу.

Просто покаяние начинается не с того, чтобы провозгласить себя худшим из негодяев и начать охать и стенать по этому поводу. Покаяние – на иврите «тшува», буквально «обращение» или «возвращение» – начинается с Христа.

Мы обращаемся к Нему, возводим глаза на Него, и именно это нас меняет. Взгляд на Него творит с нами что-то такое, отчего грех становится не только очевиден, но и остро, болезненно чужд. В свете Христа грех выцветает и меркнет. Глядя на Его прекрасный образ, ощущая и осознавая Его любовь, мы ясно чувствуем, что прежняя наша жизнь несовместима с ЭТИМ – а терять ЭТО уже совсем не хочется.

Так Закхей сперва увидел с дерева Христа и услышал от Него совершенно неожиданные слова: «Я буду у тебя ужинать» – а уже потом, полный счастья от близости к Нему, покаялся и обещал вчетверо возместить обиженным ущерб.

Господь не сказал Закхею: «Сперва покайся, лишь после этого Я окажу тебе милость и сяду с тобой за стол». Он прекрасно знал, что без Него, без Его близости покаяния не произойдет. А если вдруг и произойдет, то без Его поддержки осознание своей вины может попросту сломать человека.

Первое, что нас меняет, – взгляд на Него и осознание Его доброты, незаслуженной и нечаянной, и теплой, такой… бережной, неунизительной для нас.

Мне очень-очень важно в своих заметках дать, хотя бы в самом первом приближении, словесный портрет такого Христа. Чтобы при взгляде на Него сердце потянулось к Нему – и испустило первые ростки покаяния, которое дальше рядом с Ним вырастет и даст плоды.

Мне возражают на это: но ведь Сам Иисус часто говорил грозно и гневно, нередко поминал гнев Божий и геенну огненную – почему же я этого не делаю? Ведь если грешников не припугнуть, они совсем распояшутся!

А я отвечаю: но ведь это Иисус. Он мог делать и говорить все, что Ему было угодно, не боясь довести людей до ужаса или отчаяния. Потому что это был Он. С Его лицом, Его взглядом, Его голосом. Он был Собой, и для Его слушателей это было величайшим утешением и ободрением. Говорить о Его доброте не требовалось – она была очевидна. И все мои тексты, вместе взятые, не стоят одного Его взгляда, улыбки, кивка.

То, что Он добрый, было очевидно всем вокруг. Иначе не толпились бы кругом Него люди, матери не несли бы детей под благословение, а самые последние и отпетые грешники, отбросы общества, поскорее убирались бы с Его дороги, не смея глаз на Него поднять, не то что сесть с Ним за один стол.

От Него Самого можно выслушать все что угодно. Но только от Него. Когда это не абстрактные угрозы и упреки, а слова Того, Кто уже проявил к тебе милость, участие, заботу. Того, с Кем хочется быть просто потому, что это Он.

Его доброта ведет к покаянию – а страх и педагогика запугивания покаянию скорее препятствуют.

Страх наказания мешает раскаяться и измениться по-настоящему. В испуге душа судорожно сжимается; думаешь уже не о том, где ты оступился и как это исправить, а только о том, как бы увернуться от наказания.

Ради этого можно мимикрировать, изобразить раскаяние, можно даже искренне пожалеть, что вляпался и теперь огребешь. Но того, о чем говорит Господь: «Сын Мой, дай Мне твое сердце» – в этом не будет.

Ты так и не изменишься по-настоящему – не выберешь добро и не отречешься от зла искренне, а не под страхом плетки. Возможно, начнешь «держать себя в руках» и «выполнять правила», но эти изменения не коснутся твоего сердца.

Быть может, ты спасешься от кары; но захочешь ли дальше быть с Тем, от Кого исходила такая угроза?

Нет, никакие страхи, никакие указания и запреты, никакие обещания блаженства и наград не затронут так глубоко, не коснутся и не потянут к Нему так властно, как Его любовь.

Великодушие и милосердие трогают куда глубже, куда сильнее угроз и кар.

То же мы читаем и в Новом Завете. Нигде в Евангелии не встречаем, чтобы грешник изменился от угроз Христа; зато Его милость трогает, пленяет, покоряет и заставляет тянуться к Нему и самых отпетых.

Меняет не страх. Подлинно меняет Его доброта.

Он добр – и Его слушают неотступно, даже когда Он говорит горькие и резкие слова.

Он добр – и к Его ногам хочется сложить меч и сесть там же, у Его ног, без угроз и принуждений.

Не от страха – от желания коснуться этой доброты, быть ей сопричастным, служить ей не за страх, а за совесть и за любовь.