Довольно часто приходится слышать и читать, что, ища абсолютной любви в Боге, человек на самом деле ищет себе родительскую фигуру, отца или мать, с которыми в реальной жизни не сложилось. На плечи Бога возлагаются функции родителей, а сам человек словно возвращается в младенчество, когда ему – все, а от него – ничего.
На мой взгляд, последовательность здесь обратная. Не у Бога мы ищем и требуем безусловной родительской любви, а у родителей – безусловной и абсолютной любви Божьей. Но люди такой любовью не обладают – и мы хотим от родителей того, чего они дать не в силах.
Беда эта – а это воистину беда – тянется ни много ни мало, как с момента грехопадения, когда человек, созданный Богом в Его совершенной, абсолютной любви, от этой любви отпал, разорвал связь с Богом и остался вне ее.
Причем отпал дважды: не только нарушив заповедь Божью и вкусив запретный плод, но и не пожелав в этом покаяться перед лицом Божьим и солгав Ему (Быт. 3:9–12).
«Я убоялся, ибо я наг, и скрылся». Но Адам уже не наг – он сделал себе опоясание из листьев. Не телесной наготы он боится (не стыдится, а именно боится!), а открытости перед Богом.
Из-за падения и нераскаяния меняется и отношение к Богу: Он больше не источник жизни, милости и любви, Он – угроза, от которой хочется спрятаться подальше, заслониться чем угодно, хоть змеем, хоть собственной женой. Почему – отдельный разговор. Но взгляд человека на Бога после грехопадения меняется катастрофически.
И страх, и ложь – синонимы небытия, то есть смерти.
Теперь человек отстранен от прямого Богообщения и, следовательно, лишен прямого переживания Его любви. И это не кара: скорее уж, карой было бы оставить человека в раю, перед лицом Божьим, чтобы его мучил вечный страх, от которого ни под каким кустом не укрыться.
Дальше не человек вскарабкается обратно на высоту, с которой упал, а Сам Бог спустится к нему в бездну, познает страх, скорбь и смерть, исполнит и исчерпает весь ужас Самим Собой, чтобы человека спасти… Но до этого еще очень-очень далеко. А пока человек остается наедине с другим человеком.
Его нужда в любви Божьей не исчезла: ведь абсолютная любовь – основа нашего бытия, то, на чем строится человек, без чего он изуродован, ранен, искалечен. Божественная любовь, не ищущая своего – то есть не использующая человека как функцию, не стремящаяся заткнуть им какую-то дыру в себе, создает и питает человека, сообщает ему всю полноту бытия, хранит его целостность.
И, утеряв прямую связь со своим Творцом, человек обращается к «первым после Бога» – к своим личным «создателям».
Но тут и начинается беда. То, что раньше человек получал от Бога – безусловную, абсолютную любовь, теперь он пытается выдоить, вымучить из такого же человека, как он сам, будь то родитель, супруг или ребенок.
После грехопадения долг безусловной любви пал на плечи родителей, как первых после Бога подателей жизни. Но они не могут ее дать, ибо источника любви в себе не имеют. Тоже подточенные грехом, с такой же зияющей дырой в душе, они не только не способны дарить безусловную любовь, но и сами тянут ее с детей. А дети, не зная Бога, требуют безусловной любви от родителей: от кого же еще?
Дети тянут на себя, родители на себя, и выходит не любовь, а сплошные кровавые раны. Благо тем, кому повезло с родителями, с их душевной глубиной и чуткостью: тогда ран немного, и они неглубоки. Но многим не везет – и отчаянная нужда в любви и принятии, без которых невозможна жизнь, остается неисполненной. А затем недолюбленные дети рожают своих детей – и передают им, словно по наследству, эти душевные раны и неутолимую сосущую пустоту…
Эту порочную цепь разрывает Христос. Он – единственный из людей, кто всецело сознает Отца и Его абсолютную любовь к Себе, и Сам любит так же, совершенной любовью.
Ему нет нужды «виснуть» на земных родителях, ища у них одобрения или поощрения. В Нем нет раны глубинной недолюбленности, которая есть, наверное, у каждого из нас – раны недопонятости, страха оказаться недостойным любви. Он целостен и полон, как никто из нас. Вот почему Ему не нужно искать нашей любви, чтобы что-то Себе доказать. Нет нужды требовать от нас каких-то поступков, чтобы в ответ одарить любовью: Его любовь безусловна, ее не завоюешь как приз, не вымолишь и не заслужишь – она просто есть и не исчезнет никогда. Не нужно затыкать нами какие-то дыры в Себе – в Нем нет прорех.
Христос познал всю полноту Отеческой любви, и потому зовет: придите ко Мне, и я успокою вас… не мешайте детям приходить ко Мне… Он усыновляет нас Отцу, но и Себе тоже!
По отношению к Своим ученикам (а значит, и к нам, как их последователям) Христос выступает не только как Господь и Учитель: «Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно говорите, ибо Я точно то» (Ин. 13:13), не только как Друг: «Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Ин. 15:15), но и как Отец. Он зовет их «дети».
«Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие!»
В двух случаях это обращение произносится в самые трогательные минуты и звучит от самого сердца: не только Господь, не только Учитель, ближе, чем Друг.
«Дети! недолго уже быть Мне с вами. Будете искать Меня, и, как сказал Я Иудеям, что, куда Я иду, вы не можете придти, так и вам говорю теперь».
«Иисус говорит им: дети! есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет».
Апостолы – приблизительно ровесники Иисуса. Может быть, на несколько лет моложе. Но какая неподдельная отцовская – именно Отцовская – нежность звучит в этом обращении, в этом усыновлении нас Ему через Отца.
Не только Отцу через Христа, но и Христу через Отца.
И «не мешайте детям приходить ко Мне» – на мой взгляд, не только о маленьких мальчиках и девочках, которые, по мнению апостолов, путались у Него под ногами. Это призыв к каждому из нас – к нашему внутреннему ребенку, который рос в недостатке любви и вырос слабым и больным, словно в нехватке солнца. На которого мы оборачиваемся, чувствуя, что проваливаемся и вязнем в нашей взрослой жизни.
«Не мешайте детям приходить ко Мне!» Может быть, в первую очередь Он хочет получить от нас наши слабости, промахи, раны, ошибки, неуспехи, провинности – все то, что отравляет жизнь недолюбленным детям. Не для того, чтобы осудить, конечно. Разве эти Руки могут коснуться ран, чтобы причинить боль?
Вот этому недолюбленному, недогретому, раненому, тихо плачущему, забытому, забитому, побитому, высмеянному – ДАЙТЕ ПРИЙТИ КО МНЕ. Дайте Мне обнять его и согреть. И от Меня восполните всю глубину и полноту Любви.
Христос усыновляет нас Отцу и Себе. Фактически приказом заставляет на Себя перевести взгляд, к Себе обратить наш запрос о любви.
Вот слова из разных книг, разных столетий, разных Заветов – а звучат как одна реплика, ибо Дух вчера, сегодня и всегда Один и Тот же:
«Не надейтесь на князей, на сынов человеческих, в которых нет спасения».
«…и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах…»
Очень психологически здравые, оберегающие от разочарования слова. В земном мы невольно ищем отражение небесного, и на человеческие отношения переносим то, что можно получить только у Бога. А отсюда – масса злоупотреблений, разочарований и фрустраций.
«Не называйте отцом» – то есть не становитесь добровольно в такие отношения с людьми, в которых ждете безусловных любви, принятия, поддержки и безопасности. Не делайтесь «детьми» по отношению ни к кому, ибо «один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья».
Не ждите, что люди будут принимать и понимать вас, как принимает и понимает Бог: с неисчерпаемым терпением, с бесконечным вниманием и поддержкой. Все люди, кроме Христа, – подранки, у всех своя боль и свои пробоины, и даже лучшие из них будут видеть в вас собственное отражение.
Все, кроме Христа. Кроме Отца.
Только Господу абсолютно ценен каждый человек. Только Господь может по-настоящему простить и не поминать зла – счесть абсолютно ничтожным грех, в котором человек покаялся. Только с Ним можно не бояться, что бездне в нас отзовется бездна в нашем собеседнике, растравливая раны обоих.
Не называйте никого отцом. Не в смысле «отрекитесь от родителей»; но не припадайте ни к чьим ногам, ища того, что можно найти лишь у Бога. Даже если очень хочется припасть, ибо связь с Богом – всегда усилие веры, а связь с человеком такого усилия не требует: человек зрим, его можно коснуться, с ним можно говорить и слышать ответ ушами, а не слухом души.
Но это опасно: бездна бездну призывает, рана растравляет рану, боль умножает боль. В человеческих отношениях всегда нужно об этом помнить, на это делать скидку… и всегда прощать.
Однако, на мой взгляд, сама эта общечеловеческая нужда в принятии – в том, чтобы нас видели целостными и ценными, а не просто набором наших поступков, эта тоска по тому, чтобы быть в чьих-то глазах чем-то большим, чем сумма своих деяний, – и есть свидетельство бытия Божьего. Ибо только Бог может напоить умирающего от этой жажды.
Но не было бы жажды без Умеющего напоить.
Отдавая Богу свою слабость и боль, можно вырасти в Его меру. И говорить с Ним уже как взрослый, лицом к лицу.
На примере апостолов («дети») мы видим, как Он относится к выросшим детям: хранит, но и возлагает ответственность, оберегает, но относится совершенно как к взрослым, способным без всяких шуток и оговорок продолжить Его дело на земле.
Это относится и к нам. И, придя в Церковь, мы не должны застревать в позиции вечного дитяти, чье дело – только внимать, слушаться и получать а-та-та за непослушание.
Спору нет, большая часть церковной традиции поддерживает и подпитывает в нас это инфантильное самоощущение. «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец», «послушное чадо Церкви». Мы обязаны Церкви послушанием, обязаны чтить и исполнять ее решения, мы ее чада, верные дети… всегда дети, вечные малыши в пеленках.
Но здесь возникает вопрос, на который я уже давно не могу найти ответа.
Если Церковь – мать, значит, мы, ее чада – уже не она? Ведь мать и ребенок – это отдельные личности и разные организмы. Выходит, никто из нас не может сказать: «Церковь – это мы» и понести полноту ответственности хотя бы за то, на что мы можем влиять. Церковь – мать, мы – ее дети: это означает, что мы с ней существуем по отдельности. Может быть, в любви, но по отдельности.
Есть Церковь, есть ее дети. Дети – это мы. А сама она – это кто?
Кто же в Церкви взрослый? Кто воплощает эту материнскую фигуру, кто должен взять на себя ответственность не за выполнение решений, а за их принятие?
Епископат? Священники? Выходит, Церковь делится на две касты, взрослых и детей? Получается, «вырасти» из детей можно одним-единственным путем? И стать плотью матери-Церкви доступно лишь избранным?
Все-таки христианство – религия взрослых. Тех, кто готов принять на себя ответственность за свою веру и за ее последствия. Да, мы призваны «стать как дети» – но не призваны превращаться в несмышленышей. «На злое будьте младенцы, – говорит апостол Павел, – а по уму будьте совершеннолетни».
Взрослый, в котором сохранилось нечто прекрасно-детское, – совсем не то же, что не взрослеющий годами и десятилетиями Питер Пэн. Детская душевная чистота и зрелая ответственность – не антонимы: христианину необходимо и то, и другое.
Не спорю, что нужно слушаться – точнее, прислушиваться: к традиции, к словам и мыслям тех, кто дольше нас идет этим путем. Но стоит ли этим и ограничиваться? Считать себя младенцем в вере благочестиво и смиренно, но нужно же когда-то сказать: я больше не младенец, теперь я отвечаю и за себя, и за других. Теперь я взрослый, и моя ответственность – растить других. Церковь – это я, и все упреки, которые хотелось бы обратить к ней, я должен обратить к себе самому. Создаю ли я вокруг себя ту атмосферу, которую желал бы видеть в Церкви? Я сам отвечаю перед Христом за ту часть Церкви, которая создается мною.
Бесспорно, взрослость не по разуму тоже способна принести немало проблем. Мало ли чему научит тот, кто «осознал себя взрослым», будучи, в лучшем случае, задиристым подростком!
И все же, мне кажется, любому, кто приходит в Церковь, особенно в сознательном возрасте, стоит сразу сказать себе и хорошо запомнить: я – взрослый. Я сам отвечаю за то, что слышу и что принимаю из услышанного. Я должен уметь сам разобраться, где истина, а где ложь. А для этого нужно не только потреблять манную кашу с ложечки, но и самому жевать взрослую пищу: иначе никогда не научишься отличать кусок хлеба от осколка камня.
Конечно, иногда очень хочется голодным галчонком разинуть клюв, расслабиться, довериться – и чтобы галушки духовного познания сами прыгали в рот. Но Царствие Небесное-то силой берется.
«Диавол, как лев рыкающий, бродит, ища, кого поглотить» – и наивно думать, что в церковную ограду ему хода нет. Именно там, где люди собираются вместе ради любви к Богу, духи зла становятся особенно активны, их нападения – особенно яростны. «Темные двойники» и ложные идеи, о которых говорю я в этой книге, – лишь очень немногие из ухищрений врага, из тех капканов и петель, которыми он пытается пленить и опутать как можно больше людей, уводя их от Христа и ссоря с Ним.
Чтобы уметь распознавать эти сатанинские уловки, чтобы защищаться от них самому и защищать других – нужно быть взрослым. Скажу больше: нужно быть воином.
«Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною, и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие».