«В эти последние времена у всех христиан должна быть усиленная молитва к Божией Матери – Заступнице рода христианского. Ей ныне поручен грешный, погибающий мир. На Нее одна наша надежда. Пред иконой Пресвятой Богородицы усердно помолитесь и пролейте слезы. Она утешит вас, Она покроет вас от злых людей, Она ни за что не покинет вас в трудную минуту».

Подобные тексты – а их бесчисленное множество – вызывают странное чувство. Вроде бы все очень благочестиво, но… «На Нее одна наша надежда» – а на Христа, выходит, мы больше не надеемся? «Она утешит, Она покроет, Она ни за что не покинет» – а Господь покинет? Или уже покинул, отдав грешный и погибающий мир в нежные, добрые, но все же не Свои руки?

Откуда эта странная мысль? Нет, Христос не отступил от мира: Он по-прежнему слышит всякую молитву, видит всякую, даже непролитую слезу. И единственный наш Спаситель – Он Сам, более никто.

Почему же Ту, которая ВМЕСТЕ с Ним, наша проповедь пытается поставить ВМЕСТО Него? Почему Та, кто безусловно и беззаветно молится за нас Своему Сыну, вместе с нами полагаясь и уповая на Его любовь и милость, становится вдруг самостоятельным источником и милости, и любви?

Можно понять, почему мы видим в Божьей Матери воплощение заступничества. Нет, это не только отголосок византийских порядков, требовавших искать себе ходатаев перед императором. За этим представлением стоит глубокая и верная мысль.

Чем более ты Христов, чем ближе к Нему, тем больше разделяешь Его желание о спасении всех. Ты буквально соединяешься с Ним в этом желании – и чем глубже познаешь Бога, тем больше хочешь, чтобы никто не был лишен этого познания, ибо оно и есть жизнь.

А спасти может только Он; поэтому, где Он спасает – там мы просим: «Помилуй!» Мария – это действительно предельная мольба, воплощенная мольба о спасении всех нас. Кто ближе к Нему, чем Она? Кто лучше, кто глубже понимает Его желание спасти и соединить с Собою? Кто, как не Она, может во всей полноте разделить со спасенным радость о спасении?

Чем ближе любовь к Христу, своему Источнику, тем она сильнее. И любовь Богородицы ко всем нам истекает из этого Источника. Не сама по себе любит нас Богоматерь, а через Своего Сына – и именно потому любит так сильно, что так невозможно близка к Нему.

Не Она у Креста усыновляет Ему людей, а Он – Ей.

Молитва Богоматери к Сыну прекрасна тем, что это диалог самой прекрасной, самой чистой любви, Божественной и человеческой, исполненный милости и жизни – диалог, в котором звучат наши имена.

Но все-таки спасти нас – в первую очередь Его желание. И кощунственная дикость начинается там, где Богоматерь, как воплощенная мольба, внезапно противопоставляется Христу – воплощенному равнодушию.

Оказывается вдруг, что сами мы, в нашей боли, грехах и ранах, не нужны нашему Спасителю. Он четко делит людей на тех, кто стоит Его милости и внимания, и кто не стоит. И, если бы не мольбы Богородицы и других святых, не снизошел бы даже бросить взгляд в сторону «постылых».

Вот как выражает эту мысль – увы, очень распространенную мысль – один известный священник в проповеди на воскрешение сына наинской вдовы:

«Одна у нас надежда – Матерь Божия, Которая Своим плачем пробудит жалость Своего Божественного Сына. Жалость не к нам, потому что по своим грехам мы уже недостойны никакого сострадания, а жалость к слезам Своей Пречистой Матери, Которая оплакивает наши души, потому что мы также и Ее дети. Взглянув на скорбные слезы Владычицы нашей Богородицы, быть может, и нашей душе Спаситель скажет: «Тебе говорю, встань. Подымись с одра вечной смерти войти в жизнь, уготованную праведникам, ради слез Моей Пречистой Матери, ради молитв Моих святых».

Считается, видимо, что такая картина должна побуждать к покаянию – но… не знаю. Меня не побуждает. Пытаясь вообразить себе такое, я впадаю в какое-то оцепенение: смертный холод разливается по телу, и уже что воля, что неволя – все равно.

«Ради слез Моей Матери, ради молитв Моих святых… Но не ради Моей любви к тебе, не ради Моего желания тебя спасти. Ты не Мое дитя. Ты Мне чужой, постылый подкидыш. Я согласен, как хороший Сын, исполнить просьбу Матери – но Сам век бы тебя не видал». Вот что говорит человеческому сердцу такая проповедь.

Я не нужен Господу моему – какие адские муки могут быть страшнее?

«Встань и иди…» Господи, как тут встать? От таких слов и руки отнимаются, и ноги…

Нет в Христе сострадания к грешникам: кайся, проси, плачь, кричи – не докричишься. Ему все равно. Он пришел лишь к праведникам. Да и к их просьбам о милосердии снисходит, как к какой-то слабости, простительной, но недостойной Его Самого.

От этой картины веет холодом такой фантастической вселенской нелюбви, такого тяжелого равнодушия, которые полностью стирают грань между раем и адом, вечной жизнью и вечной гибелью. Между сыновством и сиротством.

И даже Пречистая, в этой логике, ничего здесь не сможет поделать. Умолить Сына помиловать грешника – еще возможно, но как умолить Его полюбить?

Душа леденеет и никогда не отогреется: нет любви, которая ее отогреет. Есть лишь чужой праздник, на котором ты вечно будешь сидеть в углу, тщетно пытаясь напиться из пустого стакана.

Но зачем рай, если Христос меня не любит? Что это вообще за рай? Господь и Спаситель мой не любит меня: и что обрадует, что утешит?

Зачем помилование, если мы с Ним все равно не соединимся в вечной радости, зачем-то обещанной в Евангелии?

Зачем нужна вечность без любви?

Без нее и рай превращается в ад.