В конце рабочего дня я был уже не в настроении встречаться с рассерженным на меня мужем, пусть рассерженным и по ошибке. Но я уже предложил Джорджу встретиться и выпить по рюмочке, так что надо было довершать начатое. Он предложил встретиться у него на новой квартире, которую он недавно купил в районе Мэйфэр, поэтому прямо с работы я направился туда.

Огромная квартира располагалась на двух этажах в доме по Маунт-стрит со стороны Гайд-парка. Правда, я знал, что квартира пока необитаема, и мне не очень улыбалось смотреть на голый паркет и вдыхать запах свежей штукатурки.

Джордж уже ждал меня. Ему было только тридцать шесть лет, но он, казалось, сделал все, чтобы выглядеть как минимум на десять лет старше. Родился он в районе Поплар, где Темза делает большую петлю, в которой располагаются основные лондонские доки. Школу он бросил в пятнадцать лет, чтобы помочь своему отцу-инвалиду. К двадцати одному году он ездил за рулем «роллс-ройса», хотя и старого, и хотел продать его.

Невысокий рост усиливал впечатление, что в нем кипит энергия, он все время двигался, ходил небольшими шажками из комнаты в комнату, нагибался, постукивал, измерял, проверял на глаз. Он носил массивные очки, которые то и дело соскальзывали с переносицы, у него были волнистые волосы, посеребренные на висках, и большие усы. По его внешности можно было поверить, что его родители — польские иммигранты, но усвоенное им произношение Восточного Лондона меня удивляло, и я иногда спрашивал себя, не специально ли осваивал он «кокни», чтобы лучше шли его автомобильные дела.

— А, Бернард, приехал, — первым подал он голос, увидев меня. — Рад тебя видеть, очень приятно.

Скорее он приветствовал меня как потенциального покупателя, чем как человека, которого подозревал во флирте с его женой.

— Ну и квартиру ты отхватил, Джордж.

— Подожди, сейчас пойдем выпьем. Пока светло, мне хочется сделать кое-какие измерения. Электричества еще нет, видишь? — И он щелкнул выключателем, чтобы я убедился.

Одет он был в темно-синий костюм с переливом в мелкую полоску, которая делала его еще ниже ростом, чем он был на самом деле. Все на нем было дорогое — и шелковая рубашка, и красочный галстук от Кардена, и даже грубые черные ботинки — потому что Джордж хотел всем показать, что он происходит из бедняков и сам поднялся в жизни.

— Я хочу поговорить с тобой о Тессе, — сообщил ему я.

— Угу. — У Джорджа этот звук мог означать что угодно: «да», «нет», «может быть». Он невозмутимо продолжал измерять комнату. — Подержи. — И он протянул мне конец рулетки, чтобы я приложил его с одной стороны камина. — Здесь будет такой бледно-золотой ковер, — произнес он. — Что ты на это скажешь?

— Очень элегантно, — поддержал я и присел, чтобы помочь ему промерить камин. — Я очень благодарен тебе, что ты позволил ей разделить заботу о моих детях, пока я был в отъезде, — начал я с весьма дипломатичного, по моему представлению, захода.

— Она меня и не спрашивала, — ответил Джордж. — Она никогда ни о чем меня не спрашивает. Она просто делает, что захочет.

Конец ленты вырвался из моих рук и свернулся в корпусе рулетки. Я встал.

— Няня боится оставаться по ночам одна, — пояснил я.

Джордж внезапно выпрямился и посмотрел мне в глаза со страдальческим выражением лица.

— Пять футов шесть дюймов, — сказал он. Закрутив ручкой оставшиеся несколько дюймов ленты внутрь рулетки, он сунул ее под мышку и стал синей шариковой ручкой записывать результаты измерений прямо на руке. — Еще помоги? — Джордж сунул мне конец ленты и попятился по комнате, чтобы измерить ее ширину.

— Я считал, что должен обменяться с тобой парой слов, — неуверенно произнес я.

— О чем?

— О Тессе.

Я пригнулся и приложил конец ленты к стене, а Джордж туго натянул ее и с близкого расстояния стал рассматривать показания рулетки в свете угасающего дня.

— Что о Тессе? — спросил Джордж, снова нанося записи на руку.

— Она часто ночует в последнее время в моем доме. Я думаю, что должен поблагодарить тебя за это.

Он взглянул на меня и криво улыбнулся.

— Мне нравится Тесс, — продолжал я, — но мне не хотелось бы, чтобы у тебя создалось превратное впечатление.

— О чем превратное впечатление?

— О нас с Тессой.

— У тебя исключительно честные намерения, да? — спросил он на подчеркнуто сильном «кокни». Отойдя в другой конец комнаты, он попробовал пол каблуком на прочность. Пол заскрипел под тяжестью Джорджа. Джордж состроил гримасу, потом подошел к окну и посмотрел на улицу. — Решил взглянуть, на месте ли машина, — сообщил он мне.

— У меня нет никаких намерений, — сказал я ему с некоторым раздражением в голосе, потому что он начал действительно раздражать меня.

— Так, поговорить, да? — Говорил он негромко, но пустая комната резонировала и усиливала звук. — Вы с Тессой просто болтаете, да? Просто за компанию, да?

— Конечно, разговариваем.

— Разговариваете обо мне, я полагаю. Даешь ей советы насчет меня, думаю. Как сделать наш брак нормальным. И так далее, и в таком роде.

— Бывает, — признался я.

— Да, это хуже, — произнес он, не повышая голоса. — Как тебе понравилось бы, если бы твоя жена говорила с другим мужчиной насчет того, что ей делать с тобой? Тебе это понравилось бы, а?

— Не знаю, — признался я. Мне стало не по себе от этого разговора.

— Лучше б она с тобой забралась в постель, такое разовое приключение можно было бы простить. — Он подошел к камину и погладил мрамор. — Это я поставил камин, — с гордостью сообщил он. — Мрамор. Я перевез его из старинного дома в Бристоле. — Он проверил отделку стены, в которой был установлен этот старинный камин. Потом подошел ко мне совсем близко и сказал: — А она имеет наглость говорить мне, как ей нравится разговаривать с тобой. Это выходит за все рамки, Бернард.

Он словно одновременно беседовал с двумя разными людьми. Высказавшись, он отвернулся к стене и провел по ней рукой. Потом ровным голосом произнес:

— Здесь пойдут бледно-серые полосатые обои. Они будут хорошо смотреться с нашей мебелью. Помнишь тот красивый старинный комод, такой с завитками весь? Он сейчас в холле стоит, закрыт, он так не смотрится. А здесь он будет на почетном месте, у дальней стены. А там поставим овальное зеркало — георгианское рококо, с большим венком позолоченных листьев. Красивая штука. Я купил ее на прошлой неделе на Сотби. Очень оригинальное зеркало. Рама у него реставрированная, но сделано великолепно. Я за него здорово переплатил на аукционе.

— Джордж, я хотел бы быть другом вам обоим, добрым другом.

— Почему? — спросил он.

— Почему? — удивленно переспросил я.

— Мы же не родственники по крови, правда? Мы знакомы только потому, что женились на двух кошечках, которые оказались сестрами. Что тебе до меня и что мне до тебя? Почему ты хочешь быть мне другом?

— О'кей, — произнес я рассерженно. — Ладно, не будем друзьями. Но я не трогаю твою жену и не имею такого намерения. И если ты такой тупой, что не можешь понять, ради чего я тут, то катись ты ко всем чертям.

— А в столовой пойдет синяя плитка, — сказал Джордж, отодвигая в сторону дверь на роликах и входя в другую комнату. — Импортная, итальянская. Некоторые говорят, что плитка дает эхо, в комнате шумно. Но для столовой это будет в самый раз. Обеденный стол оставим тот же. Это викторианский хлам, но он мне дорог тем, что это был первый предмет мебели, которым обзавелись мои родители. Отец притащил его, когда они только поженились. — Джордж в очередной раз поправил сползшие очки. — Конечно, лишиться дома в Хэмпстеде — радости мало. Но сейчас вокруг недвижимости жесткая игра идет. Только потеря денег.

— Ты наверняка объяснил это людям, у которых купил эту квартиру, — вставил я в тон ему.

Он понимающе улыбнулся.

— Да, ты прав. Недвижимость — это хорошее помещение денег, Бернард. И когда рынок лихорадит, человек понимающий должен хватать что получше, сколько хватит денег. На Хэмпстеде я толкну тысяч за двадцать пять, а это мне обошлось, я думаю, тысяч на восемь дешевле, чем в спокойные времена. Я проведу это через пенсионный фонд компании и здорово сэкономлю на налогах.

— Тесса считает, что ты ее больше не любишь, — вернулся я к основной теме.

— Бернард, она меня столько времени водит за нос… Да что тебе говорить… Испорченная женщина.

Все правда. Что я мог ответить ему?

— Вероятно, можно еще поправить дело. Она чувствует себя одинокой, ненужной, Джордж. Возможно, ты слишком много времени уделяешь работе.

— Бизнес — это все, что у меня есть, — грустно промолвил Джордж, взял рулетку и неизвестно зачем стал измерять окно в столовой, лишь бы дать занятие рукам. — Она злая и жестокая женщина. Ты даже не знаешь, насколько жестокая. — Он прошел в кухню, и стало слышно, что голос доносится из помещения меньшего размера. — Мне оборудуют тут американские духовые шкафы, самоочищающиеся. Этот идиот, который мне их поставил, все болтал, что немецкие духовки лучше.

— А немецкие что, действительно лучше?

— Мне все равно, какие они, я никогда не куплю ничего немецкого. Отец в могиле перевернется. Хватит того, что приходится продавать эти паршивые машины, которые делают япошки. К сожалению, этот идиот не отличает духовку от пылесоса. Не идти же в магазин и спрашивать, хороший товар они продают или нет.

— И ты не ходишь?

— Это все равно что прийти ко мне в демонстрационный зал и спросить, какой автомобиль самый лучший. Лучший для меня тот, на котором я могу наварить побольше. Нет, настоящие духовые шкафы с самоочисткой могут делать только американцы. — Джордж хмыкнул. — Надо же, она внезапно решила, что ей нельзя пить ничего, кроме шампанского. Это мне обходится в целое состояние, но я ей не мешаю, она это делает нарочно, чтобы позлить меня. Тоже мне, нашла себе развлечение.

— О, об этом я не знал. Она и в моем доме пьет шампанское.

— Она пьет его во многих домах, но везде пьет мое шампанское.

— Возможно, ты прав.

— Зачем она это делает напоказ? — с досадой произнес Джордж. — Надо же иметь голову на плечах. Нет, ей надо везде делать из меня посмешище. — Он открыл верхнюю духовку. — Тесса — она хорошо готовит. Притворяется, что из нее скверный повар. Но на самом деле она смогла бы развернуться на приличной кухне.

— Может, она не понимала…

Он закрыл духовку и с увлечением стал рассматривать всякие приборы, датчики, с помощью которых происходило управление процессом приготовления пищи.

— Все она понимала. Женщины все понимают, особенно что касается амурных глупостей. Все они понимают, не сомневайся. Она понимала, что делает мне больно, ты не думай, Бернард.

Говорил он беззлобно, спокойно, словно обсуждал технические детали духового шкафа.

— Я не знал, что тебя это так угнетает, — мрачным тоном произнес я.

— Не угнетает. Посмотри на эту квартиру. Разве похоже, что ее купил человек, испытывающий чувство угнетенности?

— Тессу очень мучает, что ты ездил в Италию с какой-то женщиной, — нерешительно выдавил из себя я.

— Я знаю. Пусть помучается.

— Если это у тебя серьезно, Джордж, ты должен сказать ей. Так будет лучше для вас обоих.

Джордж вздохнул.

— Мой брат Стефан вместе с женой ездил отдыхать в Рим, и пару дней мы жили в одном и том же отеле. Теперь понимаешь?

— Значит, когда Тесса позвонила и попросила миссис Козински, там подумали, что она спрашивает о жене твоего брата? А чего ж ты не сказал об этом Тессе?

— Она меня никогда и не спрашивала, — ответил Джордж. — Она только читает мне нотации и ругается со мной, а спрашивать меня она никогда не спрашивает.

— Женщины — они такие, — глубокомысленно заметил я. — Ты не думаешь о разводе, значит?

— Нет, Бернард, о разводе я не думаю. — Он перешел в другую комнату, в которой явно раньше располагалась домашняя прачечная: из стены были выведены водопроводные краны для стиральной машины. Стены были покрашены в белый цвет, пол выложен серым кафелем, а в центре находилось углубление и отверстие для стока воды. — Здесь подходящее место заниматься фотографией, как ты смотришь?

— Да, пожалуй, — буркнул я.

— А Тесса говорит, что ей хотелось бы иметь здесь комнату для шитья. По мне это смешно — иметь специальную комнату для шитья. Но раз она этого хочет, я сказал о'кей. Есть еще ванная, из которой я могу сделать фотолабораторию. Хотя, конечно, глупо делать фотолабораторию в комнате с окном, если есть внутренняя комната. — Потом он перешел в следующую комнату и щелкнул выключателем, хотя и знал, что света нет. — Чувства мои к ней умерли, конечно. Какая любовь выдержит такие постоянные удары со стороны неверной жены?

День почти погас, и его профиль на фоне окна был обрамлен красно-золотистой линией. Он снова глянул на улицу, на месте ли машина.

— Мрачные у тебя перспективы, Джордж, — жить с человеком, которого не любишь.

— Ты так считаешь? Для тебя это так, конечно. Но я католик. — Ну конечно, как же я забыл об этом? Надо же было оказаться таким дураком, чтобы упомянуть о разводе! Джордж понял мои переживания и сказал: — Да, никакого распятия в гостиной, никакого золотого креста на шее, но я католик, и моя вера дорога мне. Я встаю в шестом часу, чтобы успеть на семичасовую службу и не опоздать на работу. Папа и мама вставали так же рано, пока папа не упал в трюм и не сломал ноги. Остаток своих дней он провел в каталке. После этого несчастья мама стала возить его на более позднюю службу. В Польше два брата матери — священники. У меня мозгов не хватило для этого занятия, но я настоящий верующий. — Джордж улыбнулся. Полагаю, в этот момент он подумал, как странно слышать такие признания от человека, которого люди считают капиталистом из лондонских низов, склоняющим голову только перед мамоной. — Мне так легче здесь жить. Я посещаю мессу в храме на Фарм-стрит. Я верую, как иезуит. — Он улыбнулся. — До церкви всего несколько шагов. Хорошая такая, маленькая. Экономлю несколько минут, чтобы поваляться утром в кровати.

Он как-то неестественно улыбнулся при этом, а я подумал, что вряд ли знаю другого человека, который был бы так безразличен к нескольким лишним минутам сна, как Джордж.

— Она чувствует себя очень неуверенно, — сказал я, — неуверенно в этой жизни.

— Это она так говорила тебе?

— Она очень ранима, Джордж. Ей необходимо обрести веру в себя. Ты наверняка понимаешь, что под всей этой бравадой прячется колоссальное отсутствие уверенности в себе. Фиона всегда говорила, что у нее — синдром второго ребенка. Теперь я вижу, что и с моими детьми происходит то же самое. Тесса росла в тени своей сестры — умной, с сильной волей.

— Ты еще не упомянул папашу с диктаторскими замашками, — добавил Джордж. Он взял со стремянки шляпу, куда ее до этого положил. — Я вижу, ты много думал об этом. Возможно, мы выбрали не тех сестер. Возможно, тебе удалось бы помешать Тессе сойти с пути истинного — чего не удалось мне.

Трудно было понять, серьезно он это говорил или с издевкой.

— А тебе удалось бы помешать сойти с пути истинного Фионе — чего не удалось мне? Ты это хочешь сказать?

— Кто его знает?

— Я начинаю думать, что Фиона возненавидела меня.

Сам не знаю, почему это мне вздумалось исповедоваться ему в том, в чем я не признавался никому другому. Может, потому, что у Джорджа была манера держаться, как у бесстрастного медицинского специалиста. И как, полагаю, у священника, к которому приходят на исповедь.

— Потому что ты живой упрек ей, — не задумываясь произнес Джордж. Может, эта мысль приходила ему в голову раньше. — На фоне тебя она чувствует себя маленькой. Ты дал ей почувствовать себя незначительной.

— Ты так думаешь?

— Предать страну — это как предать любимого. Когда брак расползается по швам, победителей не бывает, здесь проигрывают оба. Каково же Фионе вынести, что ты продолжаешь все там же работать, жить все в том же доме, с детьми? Она с ума сходит, Бернард. Она кажется себе ненормальной девочкой, которая увлеклась игрой в политику. Как эти горластые киноактрисы, которые воображают себя политическими деятелями. Конечно, она тебя возненавидела. — Джордж поиграл шляпой и водрузил ее на голову, давая понять, что хотел бы сменить тему. — Теперь, если ты не передумал выпить, пойдем в «Коннот», это за углом. Посидеть я люблю в отелях и вообще в местах с комфортом. Я не большой любитель всяких забегаловок. Я слишком много в них бываю по делу. И по сандвичу, если не возражаешь. У меня дома ничего нет.

— Приглашение было с моей стороны, — напомнил я ему. — Так что разреши угостить тебя ужином, Джордж.

— Очень любезно с твоей стороны, Бернард. Я вижу, ты все ездишь на своем старом «форде». Разреши мне подобрать тебе что-нибудь получше.

— В перспективе, Джордж. Сейчас мне не к спеху.

— Хорошо, ладно. Нет ничего занятнее, чем продавать человеку автомобиль, — сказал Джордж, и выглядел он при этом весьма серьезным. Теперь, когда наша неприятная беседа осталась позади, он расслабился, сейчас это был совсем другой человек. Очевидно, ему от этой беседы было так же муторно на душе, как и мне. — У меня есть тачка прямо для тебя. Машина прошла через руки пары бандитов, они купили ее у меня специально на дело. Тормоза, управление — чудо, она у меня на шоссе шла как миленькая сто шестьдесят. И дешево пойдет, Бернард. Ну как, заинтересовался?

— А почему дешево, Джордж?

— Кузов паршивый, он даже не стоит того, чтобы с ним возиться. А когда народ приходит покупать машины, тормоза, рулевая система мало кого волнует. Меньше чем каждый десятый заглядывает в двигатель, Бернард. Я покупаю и продаю фактически кузова, я так и говорю своим рабочим.

— Ты меня заинтересовал.

— Конечно. На вид потрепанная машина, а «Мерседес-450» устанет за ней пыль глотать. То есть это машина как раз для тебя. Приходи и посмотри в любое время, я попридержу ее для тебя.

— Спасибо тебе, Джордж.

— Ну и денек сегодня у меня был, — разошелся Джордж. — Сегодня утром позвонили из полиции и сказали, что нашелся холодильник для вина, он серебряный весь, у нас его украли. Не старинная вещь, но симпатичная штука, такая разукрашенная вся. Вот уж не думал, что снова увижу ее. Мальчишка, который работал у меня механиком, хотел продать ее на рынке, по Портобелло-роуд, скупщику старинных вещей. А тот понял, что это краденое, и стукнул полиции.

Джордж говорил «холодильник для вина», а Тесса называла это «ведерком для льда», заметил я про себя. Они часто называли вещи разными именами. У них было так мало общего, что даже странно, как это они поженились.

— Повезло тебе, что ты получил его назад, — сказал я.

Джордж с гордостью оглядел свои апартаменты, когда мы стояли уже у входной двери, снабженной двойным замком и засовами.

— Парень подумал, что это посеребренный «британский металл», он и не понял, что это из чистого серебра. Вот глупый. Отсюда и возникли подозрения, у любого возникнут. Ему девятнадцать лет, он работал по мелочам, но я ему платил очень хорошие деньги. Странное дело — прийти домой и стянуть вещь, да?

— Да, действительно, — согласился я.

Но тут же «иезуит» Джордж заспорил сам с собой.

— С другой стороны, это я подверг его соблазну, правда? Ведь это я пригласил его в дом, где на виду столько дорогих вещей. Так что я тоже несу на себе какую-то часть вины. Я это и полицейскому констеблю сказал.

— А он что?

— А он ответил, что не может вступать в дискуссию по вопросам морали и этики, что ему понимание законов далось и то с большим трудом. — Джордж рассмеялся. — В мотивации преступления — лишь один процент приходится на преступную наклонность, а девяносто девять — на представившийся случай. Я не говорил тебе этого раньше, Бернард?

— Что-то знакомо, Джордж, — ответил ему я.