Перспектива новой поездки в Мексику — даже без Дики — меня отнюдь не радовала. Мне хотелось побыть дома, пообщаться с детьми, всласть поесть домашней еды, вдоволь послушать Моцарта. А вместо этого придется довольствоваться отелями из пластика, «международной кухней» и мексиканскими песнями.

Мы приятно провели вечер с Джорджем, и домой я пришел в двенадцатом часу. Джордж все рассказывал о том автомобиле: «Внешне такой потрепанный, но под капотом в нем черт сидит». Действительно Джордж питал ко мне такие дружеские чувства или просто подсознательно относился ко мне как к другу по несчастью?

Спать я не мог ложиться, пока с работы не привезут билет на самолет. Мне вдруг стало жалко себя. Я пошел в детскую, взял там в руки дочкину книжку «Шутки и прибаутки», полистал ее и прочел: «Как поймать обезьяну? — Повисни вниз головой на дереве и притворись бананом». Потом взял со стола книжку Билли — стихи для детей, прочел стихотворение Киплинга.

А я обещал купить им батарейки для радиоуправляемой гоночной машинки, починить Салли будильник с утенком Дональдом. В этом году я пропустил дни рождения обоих ребятишек, и вот теперь они уехали к двоюродной сестре Тессы. Я чувствовал себя виноватым перед ними, но не мог же я отказаться от поездки в Мексику. Иначе мне совсем несдобровать на службе.

Если я распрощаюсь с конторой, то у меня нет ведь никакой профессии, которая приносила бы мне сходное содержание. Контора не будет держаться за меня, там, напротив, полно таких, которые станут говорить: ушел — значит, виноват. На сегодняшнем заседании я это ясно понял. У меня не оставалось иного выбора, кроме как быть образцовым и пользующимся доверием сотрудником департамента, демонстрировать высокий профессионализм и показывать хорошие результаты, в то время когда другие занимаются болтовней. И если я выполню свое задание и тем самым освобожусь от бремени подозрений, то уж я утру нос воинствующей некомпетентности в нашей конторе.

В дверь позвонили. Без четверти двенадцать. Припозднились они с билетом. Я даже не услышал мотоцикла. Вспомнив мрачные предупреждения Вернера о боевиках КГБ, я открыл дверь с большой осторожностью и отступил в темноту.

— Здравствуйте, мистер Сэмсон. В чем дело?

Это пришла Глория Кент.

— Ничего, нормально.

— Вы, наверное, ждали, что к вам приедут на мотоцикле, да?

Надо же, сразу прочла мои мысли.

— Да, было такое.

— Можно к вам на минуточку? Я сейчас еду домой, виделась с одним своим знакомым.

— Вы опоздали на последний поезд, — кисло промямлил я. — Конечно, входите.

На ней была меховая шапочка, коричневатое замшевое пальто, отделанное по краям кожей, и большой меховой воротник, пристегнутый к золотистому шарфу, опоясывающему горло. Пальто подчеркивало бедра, а привлеченный к подолу блеском кожаной отделки взгляд не миновал и блестящих кожаных сапожек. Вешая ее пальто, я обратил внимание на ярлык — «Макдуглас, Париж». Пальто было на уровне дорогой шубы. Такое не купишь на зарплату чиновника девятого класса. Мне сразу подумалось, что в Эпсоме люди очень заботятся о своих зубах.

Глория села без приглашения. При ней был маленький чемоданчик.

— Мне хотелось сказать тебе спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что меня не сослали обратно вниз, за то, что позволили мне работать наверху и помогать твоей секретарше. Я подумала, что ты разозлился и постараешься отделаться от меня.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты пострадала из-за моих субъективных суждений.

Глория улыбнулась.

— У тебя не найдется для меня немножечко того приятного коньяку, который мы пили в прошлый раз? По-моему, «мартель».

— Конечно. — Я налил нам обоим понемногу коньяку и подал ей ее бокал. — Ты не оставляла в ванной какое-то масло? «Секрэ де Венюс»?

— Ой, хорошо, что он нашелся. Это ты обнаружил его?

— Нет, сестра жены.

— О дорогой. — Глория засмеялась и одним глотком выпила половину налитого, а потом допила почти все остальное, но закашлялась. — Холодно сегодня ночью, — как бы оправдываясь, произнесла она, потом поставила бокал на стол и положила чемоданчик себе на колени. — Я хотела сказать тебе, что очень переживаю случившееся. Вот я и подумала, что могу хотя бы возместить тебе причиненный ущерб.

После этих слов она открыла чемоданчик. Там в прозрачных пакетах лежали комплекты мужского нижнего белья.

Нет уж, второй раз разыграть себя я не дам. Я подумал, что, наверное, в розыгрыш вовлечена и какая-нибудь ее подруга с нашей работы.

— Это не мой размер, — выпалил я.

Глория, казалось, расстроилась.

— Да нет, твой. «Маркс и Спенсер. Хлопок. Размер большой», — прочла она. — Я обратила внимание, когда… когда резала. Мне очень неловко, мистер Сэмсон. Детская выходка…

— Мы оба вели себя по-детски, — примирительно произнес я.

Глория не улыбнулась, а я по-прежнему не знал, как оценить ее теперешние действия.

— Но это же я нанесла тебе ущерб.

— Я уже возместил его. Мне не нужно это.

— Я подумала, конечно, об этом. Но «Маркс и Спенсер» очень хорошо делают нижнее белье. Они даже возвращают деньги, если… — Глория бросила на меня взгляд и достала большой служебный конверт. — Вот твой билет до Мехико и на триста фунтов дорожные чеки. Билеты и чеки сделаны на имя Сэмсона, но я с утра могу поменять имя, если у тебя паспорт на другое имя. Если же берешь все это, то дорожные чеки нужно подписать теперь же. Наши финансисты не любят, чтобы их оставляли вот в таком виде. А твоя секретарша не знала точно, поедешь ты под своим именем или под другим. Она сказала, что ты не любишь делиться с другими такого рода информацией.

— Спасибо, Глория. Сэмсон вполне сойдет.

— Можно я положу эти вещи на место? — спросила она.

Глория встала, допила оставшийся на самом донышке коньяк и пошла к лестнице. Я хотел было сказать «нет», но она уже поднималась по ступенькам. Мне оставалось только пожать плечами.

Прошло минут пять, как она была наверху, когда раздался такой удар, словно загремел с тумбочки телевизор. Я поспешил наверх и вошел в спальню. Там было темно, но при свете ночной лампы я увидел развешанные по комнате одежду и нижнее шелковое белье Глории. Сама же она сидела на кровати совершенно голая. Когда я вошел, Глория перестала заниматься волосами и встала, положив руки на бедра, как будто собралась заняться утренней гимнастикой.

— Что за шум? — вырвалось у меня.

— А как же мне было вызвать тебя сюда? Не кричать же тебе.

— Не надо, Глория. Ты же только что сказала, что идешь от своего друга.

Фигура у нее была волшебная, я не мог не смотреть на нее.

— Нет никакого друга. Я сказала так на случай, вдруг у тебя женщина в доме.

— Что за шутки?

— Никаких шуток. Тогда я отказалась от этого и решила использовать другой шанс. Я уже думала на эту тему. Глупо тогда получилось. — Глория забралась в постель и натянула на себя одеяло до подбородка. Она действительно дрожала. — Ой, какая холодная постель. Ты когда-нибудь слышал об электрических одеялах? Иди и погрей меня.

Я не знал, что делать.

— Не бойся, Бернард, интересы безопасности не пострадают. Я проверена и имею допуск ко всем категориям документов. — Она мечтательно улыбнулась и встряхнула головой, так что ее волосы заиграли в свете лампы. — Иди сюда, человек действия. На работе говорят, что ты импульсивен и действуешь по инстинкту. — Видимо, она что-то прочла на моем лице, потому что быстро добавила: — Нет, на работе никто не знает. Твоя секретарша думает, что я передала билеты дежурному. Я не шучу, клянусь тебе.

Ее молодости и искренности сопротивляться было невозможно. Я стал раздеваться. Глория ничего не говорила, только смотрела и призывно улыбалась. Когда я лег в постель, она потянулась через меня, чтобы погасить лампу. Не в силах сдерживать себя, я схватил ее.

Потом, спустя продолжительное время, я лежал и рассматривал ночной столик, которым когда-то пользовалась Фиона. Из коридора проникал слабый свет, и в этом свете мне была видна книга по истории, которую Фиона так и не одолела дальше тридцатой страницы, ее расческа и аспирин. Вставая, она сразу начинала расчесывать волосы. Она делала это почти рефлексивно, даже полностью не проснувшись.

— Не засыпай, — попросила Глория.

— Напротив, у меня ни в одном глазу.

— Ты сейчас думаешь о жене… о детях.

— Детей здесь нет.

— Да я знаю, дурачок. Теперь, когда я работаю с твоей секретаршей, я знаю про тебя все.

— Так ты выведывала? — спросил я как можно серьезнее.

— Конечно. А разве не в этом смысл нашего учреждения?

— Да, но не друг о друге.

— Иногда и друг о друге, — подправила она меня.

— Да, иногда и друг о друге, — согласился я.

— Я хотела бы, чтобы ты мне доверял. Чтобы по-настоящему доверял.

— Зачем?

— Затем, что я люблю тебя, — промолвила Глория.

— Ты не можешь меня любить. Я тебе в отцы гожусь.

— Какое это имеет отношение к любви?

— У нас с тобой никогда ничего не будет. Ты и я…

У нас не получится ничего серьезного, Глория.

— Слушай, тебе очень не нравится это имя — Глория?

— Почему это?

— Потому что ты так его произносишь… В семье меня зовут Зу — сокращенное от Жужа.

— Так вот, Зу, я нормально отношусь к имени Глория.

Глория засмеялась, на мгновение прижала меня к себе, а потом склонила надо мной голову и, как бы в ярости, укусила меня за плечо. Потом она внезапно сделалась серьезной и, погладив голубое полосатое одеяло, спросила:

— А были с тобой в этой постели другие женщины? После того как жена ушла от тебя?

Я не стал отвечать.

— Глупый вопрос, я как-то не подумала.

— Да нет, все нормально. Что же мне, давать обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь?

— Ты все еще любишь ее?

— Я скучаю по ней. Живешь с человеком, имеешь детей, они вырастают на ваших глазах. Совместные треволнения, переживания, вместе делили горести… Она часть моей жизни.

— Как ты думаешь, она вернется?

— Я думаю, это не лучшая тема для разговора. В конторе есть официальная бумага по поводу нее. Вопрос об исчезновении моей жены подпадает под компетенцию закона об охране государственной тайны.

— Бог с ней, с конторой, Бернард. Я говорю о тебе… — Последовала продолжительная пауза. — И обо мне.

— Она никогда не вернется. Такие люди не возвращаются.

— Я чувствую, ты негодуешь. Ты не опечален ее уходом, а негодуешь. Тебя трогает не политическая измена, а измена тебе. Вот что заставляет тебя так сильно переживать ее бегство.

— Ерунда, — отрезал я.

Глаза у меня привыкли к тусклому свету из коридора. Глория привстала, опершись на локоть, чтобы лучше видеть мое лицо. Одеяло сползло с ее плеч, я видел и угадывал ее наготу.

— Никакая не ерунда. Твоя жена убежала не потому, что читала «Капитал». Она, должно быть, работала вдвоем с глубоко законспирированным советским офицером. И длилось это многие годы. Тому дали задание, у них получился роман, он ее соблазнил. Не знаю, насколько искренними были их физические отношения, но твоя жена была соблазнена.

— Мысль романтичная, Зу, но эти вещи так не делаются.

— Женщина ориентируется на личностные связи, она не верит в абстракции, как это водится у мужчин.

— Ты позволила разыграться своему воображению, потому что данный конкретный советский агент — женщина. Но большинство шпионов — мужчины.

— Большинство шпионов — гомосексуалисты, — заявила Глория.

Возражать ей было трудно. Очень многие высокопоставленные деятели в западном обществе являются гомосексуалистами, скрытыми или активными. А КГБ в своей работе имеет возможность выявлять их, поддерживая обширные регулярные контакты в нашем обществе. Наши люди на Востоке лишены права свободно перемещаться, и их личные контакты крайне редки.

— Гомосексуалисты — это наиболее социально подвижные элементы западного общества, — произнес я.

— Неразборчивые, ты хочешь сказать. Одна ночь — с членом кабинета министров, другая — с техником из лаборатории. Ты это имел в виду?

— Именно это.

— Надеюсь, ты не считаешь меня неразборчивой, — спросила Глория, переключившись, по распространенной женской привычке, с общего разговора на личности.

— А ты не?..

— Только без колкостей, дорогой. — Она положила ладонь мне на лицо и спросила: — О чем ты думаешь?

Я вспомнил разговор Штиннеса с этим мрачным типом — Павлом Москвиным — в доме Бидермана на берегу океана. «Торопишься применить силу, когда нужно применить искусство соблазнить», — сказал тогда он. Я сам часто прибегал к подобному образу. Я объяснял Дики, что мы фактически не вербуем Штиннеса, а хотим перевести его в свои штаты. Вербовка — это только соблазнение, говорил я ему, а переход на нашу сторону — это вроде развода. Вербуя иностранца, рисуешь ему романтическое будущее. Но такого, как Штиннес, романтикой не купишь. Такой может клюнуть на обещание дома, автомобиля и приличного денежного содержания.

— Ни о чем, — ответил я.

— Ты вдруг иногда оказываешься далеко-далеко, — заметила Глория. — Как будто меня здесь и нет, будто я тебе больше не нужна.

— Прости. — Я обнял ее и притянул к себе. Кожа у нее была холодной, и она прижалась ко мне, желая согреться, а я натянул одеяло до самых глаз. Глория поцеловала меня.

— Ты здесь, и ты мне нужна, — прошептал я.

— Я люблю тебя, Бернард. Знаю, ты считаешь меня незрелой для этого, но я ужасно люблю тебя.

— Ты очень даже зрелая, — ответил я Глории, гладя ее.

— О да, — мечтательно промолвила она и тут же, словно торопясь поймать промелькнувшую мысль, спросила: — Ты не будешь прятать меня от своих детей?

— Нет, не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я умею обходиться с детьми.

— Ты и со взрослыми неплохо обходишься.

— О да, — согласилась она.

Глория лежала, крепко прижавшись ко мне, а я старался не заснуть как можно дольше, потому что боялся, что меня снова во сне посетит кошмар, которые мне снятся после смерти Маккензи, и я закричу и вскочу весь в поту, как это уже было со мной два-три раза до этого. Но внезапно я отключился. И ничто мне не снилось в эту ночь. Глория очень благотворно на меня воздействовала.