Я знал, что меня ждет. Вот почему я старался затянуть завтрак, подольше поиграл с детьми и выбрал темный костюм и простой галстук. Брет Ранселер назначил мне встречу в конференц-зале номер три. Это небольшое помещение на верхнем этаже, в котором обычно наше начальство собиралось, чтобы уютно поболтать вдали от стрекота пишущих машинок, запаха копировальных аппаратов и претящего им вида сотрудников, пьющих чай из чашек без блюдец.

Здесь стоял гробовидный стол, во главе которого в качестве председателя восседал Брет. Я занимал противоположный конец стола. Остальные — Дики Крайер и его друг Генри Типтри вместе с Фрэнком Харрингтоном и человеком по имени Морган, который был генеральным прихвостнем ГД, — расселись так, что по своему расположению подпадали под власть Брета. Брет собирался поставить сцену на самом солидном уровне, и мне при этом отводилась самая ничтожная роль. Брет отвечал за состояние безопасности в правительственных министерствах, и благодаря его стараниям вражеская мышь не должна была бы проскользнуть в коридорах Уайтхолла. Он надел сегодня черный шерстяной костюм — только такой приверженец строгости и опрятности в одежде, как Брет, мог надеть изделие, к которому цеплялась и была видна каждая пылинка и каждый волос, — и белую рубашку с жестким воротничком и старомодными двойными загнутыми манжетами, к которым были необходимы запонки. Запонки Брет нацепил огромные, сделанные из старинных золотых монет, а бело-голубой галстук — из тех, что продают только пассажирам «Конкорда».

— Я прослушал тебя, — произнес Брет. — Ты не можешь сказать, что я тебя не выслушал. Не скажу, что я многое понял, но я выслушал тебя.

Он взглянул на свои часы и пометил время в блокноте, лежавшем перед ним. Брет наизнанку вывернулся, чтобы доказать мне, насколько неофициальный характер носит это мероприятие: никакой стенографии, никакой звукозаписи, никаких письменных документов. Но так Брету было удобнее, потому что не останется никаких других документов об этом заседании, кроме его собственных заметок.

— У меня еще есть тьма вопросов, которые я хотел бы задать тебе.

Я понял, что Брет готов был открыть карты и, как он элегантно выражался, «сыграть на понижение».

Я давно собирался бросить курить, но на этот раз потянулся к серебряной сигаретнице, какая была непременным атрибутом совещаний в комнатах на этом этаже, и взял сигарету. Никто другой не захотел поддержать компанию. Они не пожелали ассоциироваться со мной ни в мыслях, ни в теории, ни в поступках. У меня было такое чувство, что если бы я заявил о своем намерении завязать со спиртным, то все они напились бы вдрызг. Я прикурил сигарету и сказал Брету, что рад буду сделать так, как ему будет угодно.

Кроме меня, никто не улыбнулся. Харрингтон забавлялся своими часами, нажимая на кнопки и желая выяснить, который теперь час в Тимбукту. Генри Типтри, написав на бумаге нечто сугубо конфиденциальное, делился им с соседом по столу Морганом. Брет, кажется, убрал со стола маленькие листочки, которые обычно держал под рукой. Он таким образом показал, что хочет исключить всякие записи. Исключением оставался этот веснушчатый Типтри, который держал перед собой свой блокнот.

Дики Крайер оделся в свой любимый костюм из грубой хлопчатобумажной ткани и купленную в Калифорнии красочную рубашку с таким распахнутым воротом, что видна была золотая цепочка. Теперь мне было ясно: Дики знал, что Генри Типтри состоит в службе внутренней безопасности. Я никогда ему не прощу, что он не предупредил меня об этом в Мехико, когда тот начал вынюхивать обо мне.

Брет Ранселер снял громадные очки в металлической оправе, которыми он пользовался для чтения, и сказал:

— Положим, я предполагаю, что ты твердо решил не вербовать Штиннеса. Положим, я предполагаю, что, начиная с Мехико, а может быть и раньше, ты специально убеждал нас в том, что Штиннес верен КГБ. — Он поднял руку и помахал ею перед собой, давая понять, что об этом можно поспорить. — Это, как ты понимаешь, гипотеза.

Настало мое время отвечать:

— Ты имеешь в виду, что я запугивал Штиннеса? Ты «предполагаешь», будто я сказал ему, что работаю на КГБ и сделаю так, что любая его попытка дать ходу закончится для него плачевно, так?

— О нет! Ты слишком умен, чтобы прибегать к таким грубым методам. Нет, ты не стал бы говорить Штиннесу, что работаешь на КГБ. Ты стал бы валять перед нами дурака и делать вид, что Штиннес боится, что он слишком неуравновешен, чтобы принять какое-то решение.

— Значит, ты считаешь, что я валял бы дурака?

Я понял, что на самом деле нет никакой гипотезы и все сочиняется на ходу.

Операция в Мехико лежала на Дики, и тот быстро почуял, что Брет готов утопить его.

— Я не думаю, что ты располагаешь на данный момент всей необходимой информацией, — вступил в разговор Дики, обращаясь к Брету.

Дики отнюдь не собирался дать себя потопить, пусть даже при этом я останусь на плаву.

— Мы не торопили события, Брет, — пытался я объяснить. — Центр хотел получить Штиннеса тепленьким, готовым говорить и говорить. Так что мы не нажимали на него. Ты сам говорил, что спецгруппе, которая будет снимать с него показания, мало проку от человека, если из него надо будет тянуть каждое слово. Фрэнк наверняка помнит этот разговор.

Брет почувствовал, что его хотят поймать на слове, и принял оборонительную стойку.

— Я этого не говорил. Да откуда мне знать, чего там хочет эта спецгруппа?!

Дики наклонился в сторону Брета и заявил:

— Кстати, Брет. Ты точно говорил, что Бернард может действовать, сообразуясь с собственными суждениями. И он решил действовать не торопясь.

— Может, и говорил, — уступил Брет, к удовлетворению Дики, и повернул голову в мою сторону. — Но насколько не торопясь? И что ты имеешь в виду под этим «не торопясь»? Пока ты в таком темпе будешь вербовать Штиннеса, он у тебя умрет от старости. Надо немного ускорить это дело.

— Вы тут уже подхлестнули это дело. Придумали волшебный ускоритель — двести пятьдесят тысяч долларов, чтобы Штиннес поскорее решался. И сделали вы это, не информируя меня, хотя задание поручено мне. Я намерен официально возразить против вмешательства в операцию подобным образом. — Я повернулся к личному помощнику ГД. — Вы отметили для себя этот факт, Морган? Я возражаю против такого вмешательства в операцию.

Бледнолицый валлиец Морган располагал двумя немаловажными достоинствами для работы в нашем департаменте: почетной степенью по биологии и дядей в МИДе. Он взглянул на меня, словно на муху, попавшую к нему в рюмку, и ответить не соизволил. В день, когда я уволюсь со службы, пойду к Моргану и дам ему по роже. Устроить себе такой праздник я пообещал себе уже давно.

Брет поспешил разрядить обстановку и спасти меня из дурацкого положения, в котором я оказался по собственной милости.

— Мы хотим ускорить встречу со Штиннесом по причинам, которые должны быть хорошо тебе известны.

— Допросить его насчет бегства Фионы? — спросил я. — Можно передать пепельницу на этот конец стола?

— Это не бегство, дружок. Сбежать — это значит уйти без разрешения. А твоя жена — агент КГБ, передававший информацию о нас Москве.

И он толкнул в мою сторону массивную стеклянную пепельницу, которая заскользила по полированной поверхности стола, как бутылка виски, пущенная опытной рукой бармена в ковбойском фильме.

Я стряхнул пепел и сказал:

— В общем, вы хотите получить от Штиннеса сведения по ее делу, да?

— Мы хотим узнать от него о твоей роли в этом деле. На нижних этажах много людей, которые считают, что вы с женой действовали заодно, как единое целое.

Я заметил, что Фрэнк невольно чуть отшатнулся от стола, как бы не желая ассоциировать себя с теми, кто так думает.

— Но, когда она сбежала, я находился там, в Восточном Берлине. Зачем же мне надо было возвращаться назад и вставлять голову в петлю?

Брет взялся за запонку и покрутил кистью, словно накрахмаленная манжета доставляла ему неудобство. Пристально посмотрев на меня, он произнес:

— В этом-то и была задумка. Разве действительно виноватый вернется в департамент, который предал? И тот факт, что ты вернулся, послужил тебе наилучшей защитой, лучше которой и не придумаешь. Что еще скажешь, это очень даже в твоем духе.

— Подожди, Брет, спокойно, — вмешался было Фрэнк Харрингтон.

Брет задержал взгляд на Фрэнке, что призвано было напомнить ему, кому он обязан своим нынешним положением и кто может послать его на работу в Исландию, если захочет. Фрэнк сразу закашлялся, а Брет снова посмотрел через весь стол на меня.

— В моем духе? — удивился я.

— Именно, — подтвердил Брет. — Блеф в твоем духе. Ты один из тех, кому такие вещи очень даже удаются. У тебя есть хладнокровие — и еще какое!

Я затянулся сигаретой и постарался проявить то самое хладнокровие, которое мне только что приписали. Я хорошо знал Брета: он работал на публику, причем таким образом, что с высоты своего положения изрекал что-нибудь, а потом смотрел, как на это реагируют другие. Он действовал так даже в отношении подчиненных ему технических работников.

— Из тебя получился бы хороший сочинитель, Брет, — ответил ему я, — но эта история не учитывает одного исключительно важного момента. Ты забываешь, что именно я разоблачил Фиону. Она сбежала после того, как я позвонил ей.

— Это твоя версия происшедшего, — возразил Брет. — Но ты к своей выгоде обходишь стороной сам факт, что ей удалось бежать. Я бы сказал, что твой звонок заблаговременно предупредил ее и она благополучно сбежала.

— Но я и Дики сказал.

— Только затем, чтобы он помешал ей забрать детей.

— Оставим в стороне мотивацию с моей стороны, — продолжал я настаивать на своем, — но факт остается фактом: это я обратил ее в бегство. Даже в справках по этому делу отмечено, что она сбежала, не успев прихватить никаких документов и вообще ничего важного.

— Она ничего не взяла, чтобы ее не поймали на таможне. Согласно британским законам, не было никаких юридических оснований не выпускать ее за границу — с паспортом или без паспорта. Она знала, что если у нее на руках нет ничего недозволенного, то мы ничего не сможем сделать против нее, кроме как с улыбкой помахать ей на прощанье, когда ее самолет взлетит в небо.

— Мне не хотелось бы втягиваться в дискуссию о правах британских подданных на выезд и въезд, — с серьезным видом заявил я, будто Брет действительно уклонялся от обсуждения главной темы. — Я лишь говорю, что она была не готова, а если бы она действительно оказалась предупрежденной заблаговременно, то смогла бы нанести нам серьезный урон.

На самом деле Брет просто рвался в дискуссию.

— Она свое дело сделала, ее забег кончился. Доказательств против нее было достаточно. Если бы не ты, ее спугнул бы другой. Но сделал это ты, теперь там на тебя молятся. Такие вещи шахматисты называют гамбитом, правильно? Жертвуют пешку или фигуру, чтобы получить лучшую позицию или атаковать.

— Я не силен в шахматах, — сказал я.

— Удивительно. А я думал, ты хорошо играешь. Но в следующий раз, когда будешь играть, помни об этом — насчет отдать фигуру ради лучшей позиции, — не забудешь?

— Если для вас все было так очевидно, что ж вы меня, Брет, не арестовали, когда я вернулся?

— Не было уверенности. — Брет заерзал на стуле. Он при любом удобном случае норовил снять пиджак, а тут вынужден был сидеть, как манекен в витрине.

— Меня никуда не вызывали, даже приличного дознания не проводилось.

— Мы решили посмотреть, как ты будешь себя вести со Штиннесом.

— Не слишком убедительно, Брет. Раз вы хотели заполучить Штиннеса, чтобы допросить его насчет меня, — значит, вы сильно сомневались в моей виновности.

— Вовсе нет. Просто Штиннес оказался бы для нас дополнительным козырем. Мы с Дики говорили об этом. Правильно я говорю, Дики?

Брет явно чувствовал, что со стороны Дики он не получает необходимой поддержки.

— Я всегда говорил, что для принятия мер против Бернарда оснований не хватает. Я хочу, чтобы об этом знали все за этим столом. — И обвел всех сидящих взглядом.

Ах, этот старина Дики! Это он сейчас не от доброго сердца так говорил. Он понял, что ему представляется прекрасная возможность, которой он давно дожидался, — вылить на голову Брета большое ведро помоев. Дики сидел за боковой стороной стола, но он был на моей стороне — теперь, когда Брет взял на себя роль обвинителя. Эту компанию не удивишь никакими нюансами в аргументации Дики, составленной с прицелом на любое развитие событий в будущем. И если моя вина будет доказана, то Дики все равно вывернется. Он скажет, что, мол, тогда не было достаточных оснований для каких-либо санкций против меня. Дики не такой дурак, чтобы вот так высунуться и сказать, что я не виноват.

Видя, что Брет на момент растерялся после его реплики, Дики пошел ломить дальше.

— Выходит, раз Бернарду не удалось убедить Штиннеса сбежать, значит, он виновен? — на самых верхних нотах задал вопрос Дики, криво усмехнувшись. Дики тренировал этот прием для высокой должности в Оксфорде, но он слабо подходил человеку в дешевом выцветшем костюме и грубых башмаках. Но Дики продолжал наседать. — Что же происходит?! Это самое настоящее средневековое судилище над ведьмами. Вы бросаете обвиняемого в воду, и если он выплывет, то считаете его виновным и казните.

— О'кей, Дики, о'кей, — поторопился остановить его Брет, подняв при этом руку и заодно полюбовавшись своим перстнем-печаткой, студенческим перстнем и маникюром. — Но есть еще масса вопросов без ответа. Зачем Бернард сделал Бидермана «неприкасаемым»?

Превосходный тактический прием — обращаться с таким вопросом не ко мне, а к Дики Крайеру. Однако Дики отскочил от него, как ошпаренный кот. Он моментально сообразил, что от положения моего душеприказчика — всего один шаг до положения сообщника.

— Да, что ты на это скажешь, Бернард? — передал он мне вопрос, посмотрев на меня с выражением лица, на котором было написано: он помог мне дальше некуда.

И я ответил:

— Мы с Бидерманом вместе учились в школе, я знал его всю свою жизнь. Он никогда не способен был на что-то значительное.

— Не хотелось бы тебе бегло пробежать по списку того, чем располагал Бидерман-бизнесмен? — спросил Брет. — Очень неплохо для ни на что не способного человека.

— Нет, не хотел бы. Я говорю о его действиях как агента. Он ничего из себя не представлял.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил Брет.

— Смерть Бидермана — это отвлекающий момент, стремление запутать нас. Она только доказывает, что он был ничтожным винтиком в механизме КГБ. Нет никаких оснований полагать, что Бидерман имел какой-то доступ хоть к каким-нибудь секретам.

Все присутствующие смотрели на меня совершенно бесстрастно: они не сомневались, что я буду всячески приуменьшать значимость Бидермана.

Впервые подал голос Типтри. Вначале он провел пятерней по рыжеватым волосам, потом коснулся усов, словно хотел удостовериться, что они не отклеились. Он смахивал на молодого актера перед первым выходом на сцену. Первыми его словами были следующие:

— А как насчет тех секретов, что у него обнаружили, а?

— Я хотел бы дождаться их официальной оценки, прежде чем что-то говорить по этому поводу. И даже если это материалы, имеющие какую-то ценность, я даю голову на отсечение, что они ничего не говорят нам о русских, — ответил я.

— Ну да, конечно, что же они могут сказать нам о русских, если этот малый был советским агентом, — произнес Типтри своим отработанным голосом, победно оглядев собравшихся и улыбнувшись.

Тут вступил в разговор и Морган. Он попытался объяснить, к чему я клоню.

— Сэмсон хочет сказать, что из этих документов о строительстве подводных лодок, которые были обнаружены у Бидермана, мы ничего не узнаем о советских целях и намерениях.

— Мы единственно можем понять, — добавил я, — что КГБ избрал этот документ, потому что он затрагивает интересы безопасности и контрразведывательные службы целого ряда стран: Франции, Дании, Норвегии, Британии, некоторых покупателей из Латинской Америки. Сюда вовлечена Мексика, поскольку он там проживал, и Соединенные Штаты, так как у него американский паспорт.

— Но материалы были важны для него, раз его убили, — возразил Типтри.

— Убили его, чтобы повесить это на меня, — отбивался я.

— Хорошо, — продолжал Типтри с демонстративным спокойствием. — Значит, ты не отрицаешь того факта, что дал ему отравленный кофе.

— Но я же этого не знал. Это уже пройденный этап, об этом мы говорили. Сюртэ даже нашла человека, который идентифицировал женщину, что дала мне отравленный кофе.

Брет опять заерзал на стуле. В своем кабинете он любил в такие моменты покрутиться из стороны в сторону на своем вращающемся кресле. Это был простой стул, но Брет по привычке переносил центр тяжести то в одну, то в другую сторону. Брет поправил меня:

— Я сказал, что Сюртэ нашла человека в своем здании, который вспомнил эту женщину по описанию. Это не одно и то же, Бернард, далеко не одно и то же.

— Ты сказал, что Бидермана при этом в расчет не принимали, — произнес Типтри, выставляя напоказ свою сдержанность, под которой великие умы распознавали обычное невежество. — Не смог бы ты привести здесь хотя бы один аргумент в пользу этого утверждения, чтобы и мы имели возможность поверить в это?

— Бидерман был настолько маловажен для КГБ, что его убили, чтобы повесить убийство на меня. Этого мало?

— Сам знаешь, что это ничего не доказывает, — возразил Брет. — Как мы можем себе представить, Бидерман по уши завяз в работе на КГБ, а ты помогал ему. Так что у тебя был резон убрать его. Поэтому же ты сделал его «неприкасаемым», не зафиксировав этого факта в соответствующих документах службы.

— Мне нужны были кое-какие услуги с его стороны, вот я и умасливал его.

— Какие услуги?

— Я хотел, чтобы он помог мне убедить Штиннеса.

— Какой помощи ждать от столь незначительной фигуры, как ты представил нам Бидермана? — с усмешкой спросил Брет.

— Штиннес поддерживал связь с Бидерманом. Я рассчитывал, что Штиннес предпочтет работать со мной через Бидермана вместо Вернера Фолькмана.

— И почему же не сработала эта связь Штиннес — Бидерман?

— Я думаю, Штиннес собирался воспользоваться этим каналом, но КГБ стал проявлять обеспокоенность и помешал Штиннесу.

— Ну-ка проиграй это место еще раз, только на полускорости, — попросил Брет.

— Я думаю, что Москва велела Штиннесу вначале подразнить нас. Но потом Штиннес сообразил, что у него открывается реальный шанс перейти к нам. Но Москва никому не доверяет, так что, я думаю, они держали под контролем все его контакты с нами. У Штиннеса появился помощник — Павел Москвин, которому Москва, возможно, поручила шпионить за Штиннесом. Вполне может быть, что есть и другие люди, держащие Штиннеса под наблюдением. Мы знаем, что Москва любит держать шпионов, которые шпионят за шпионами, которые шпионят за другими шпионами. Полагаю, что кто-то сверху сказал Штиннесу, чтобы тот не пользовался никакими посредническими услугами Бидермана. На Бидермана у них были другие виды. Он был обречен на смерть.

Брет вцепился в меня взглядом. Мы с ним знали: под «кто-то сверху» я имею в виду Фиону. Я даже допускал, что он скажет это. Однажды я заподозрил его, что он был любовником Фионы. Я и сейчас не отбросил этой мысли. Интересно, знал ли он о моих подозрениях?

— Значит, ты считал, что Бидерман представляет для нас определенную ценность, и поэтому прилепил ему ярлык «неприкасаемого», так? — спросил Брет.

— Да, — спокойно ответил я.

— А не проще ли и логичнее сказать, что ты прикрыл Бидермана, так как тот был твоим дружком?

— Мы сейчас выясняем, что такое простота и логика, или говорим о КГБ? Давайте все-таки ближе к правде.

— А на что похожа твоя правда? — продолжал диалог со мной Брет. — Бидерман — агент КГБ, с которым ты на связи. Ты сделал его «неприкасаемым», чтобы у него никто больше из наших не висел на хвосте. Если Бидерман попадает под прицел разведывательных или контрразведывательных служб НАТО, в этой ситуации ты первым должен был, по твоему замыслу, узнать об этом. А в качестве оправдания контактов с ним — спроси тебя хоть днем, хоть ночью — ты выдвинул бы довод, что, мол, продолжаешь расследовать его деятельность.

— Я не любил Бидермана, никогда не любил. Это вам любой скажет. — С моей стороны это было хилое возражение на убедительные доводы Брета, он на него даже не отреагировал. — Бидерман был убит, чтобы его убийство повесить на меня. Будь он жив, он свидетельствовал бы в пользу каждого моего слова. Это единственная причина бессмысленного убийства Бидермана.

— Ну да, разумеется: все ради того, чтобы доставить тебе неприятность, — съязвил Брет.

Я не стал отвечать. КГБ свое дело сделал, и весьма неплохо. Будь на моем месте другой сотрудник нашего ведомства, я проявлял бы в отношении его не меньшую подозрительность, чем сейчас Брет.

Дики перестал грызть ногти.

— Надо и мне сказать, что я думаю, — нервозно произнес Дики, настраивая себя на то, чтобы поделиться с собравшимися собственной теорией. — Я думаю, Штиннесу всегда было наплевать на Бидермана. В тот вечер в Мехико, когда он впервые установил контакт с Фолькманами, он подошел к их столу вроде как по ошибке, приняв якобы Зену Фолькман за одну из сестер Бидерман. Я утверждаю, что Штиннес подошел именно к Зене Фолькман. Она, знаете, броская такая, а Штиннес пользуется репутацией ловеласа. Но мне кажется, мы уделяем Бидерману слишком большое внимание во всем этом.

— Да, подумайте вот еще о чем, — снова вступил в разговор я. — Предположим, что Штиннеса послали в Мехико только из-за того, что туда приехали Зена и Вернер. Он говорил им, будто приехал туда за несколько недель до них, но у нас нет подтверждения этому. Мы обрадовались, забили в набат. Но попробуйте представить это дело иначе. Попробуем представить, что Штиннес все знал о Фолькманах и намеренно подошел тем вечером к их столику в «Кронпринце». Представим себе, что эта сцена была составной частью написанного в КГБ сценария.

Я оглядел всех.

— Давай-давай, — пригласил меня продолжать Брет, — мы тебя слушаем.

И я продолжал:

— Он никак не мог принять Зену Фолькман за Поппи Бидерман, их невозможно перепутать, между ними нет никакого сходства. Он прикинулся, будто принял Зену за сестру Пауля Бидермана, чтобы завязать разговор о Бидерманах. Штиннес был уверен, что до нас дойдет, что Пауль Бидерман находится в Мексике, и мы установим контакт с ним. Представим себе, что они намеревались пустить Бидермана в дело уже тогда, когда мы только начали шевелиться.

— Мотивы? — подал голос Дики и тут же пожалел: Дики любил сидеть и кивать головой, словно все, что рассказывают, он знал наперед. Дики коснулся губ пальцами, точно хотел убедиться, что рот закрылся.

— А разве он не сыграл свою роль? Да вы сами посмотрите, какой переполох он поднял у нас в департаменте, — втолковывал я. — Меня обвиняют, что я — агент КГБ, что я убил Бидермана по указанию КГБ. Не так мало. Мы снисходительно смотрим на КГБ, потому что он, видите ли, неграмотно работает, а сами не можем сейчас разобраться, кто на кого работает.

Брет нахмурился. Мои слова насчет неграмотной работы попали в цель. Фрэнк Харрингтон подался вперед и спросил:

— И как далеко они зайдут в игре с нами? Пришлют нам Штиннеса, который завалит нас дезинформацией?

— Это разоблачится в ходе продолжительных допросов и анализа.

— Тогда какого черта они все это затеяли? — спросил все тот же Брет.

— Чтобы заставить меня бежать, Брет, — ответил я.

— Бежать в Москву?

— Все к тому. КГБ посылает Штиннеса в Мексику, чтобы его засекли Фолькманы, потому что считает, что установление связи со Штиннесом поручат мне. А дальше — дальше они планируют убийство Бидермана, и таким образом, чтобы оно инкриминировалось мне. Они, может быть, даже предвидели, что я проведу Бидермана по натовскому разряду «неприкасаемых», такие вещи уже бывали, мы все знаем, а это облегчает их задачу — повесить убийство Бидермана на меня. — Хватало и других фактов в поддержку моей теории — от грубой комбинации с негритянкой до убийства Маккензи, — ноу меня не было никакого намерения даже заикаться об этом. — Так что если все это сложить вместе, у меня не остается другого выхода, как бежать.

— Врачи такие вещи называют «диагнозом из корзины», — прокомментировал мои доводы Брет. — Это когда все симптомы сваливают в кучу, а потом выдумывают заболевание.

— Тогда скажите мне, что в моих доводах не так, — предложил я.

— Мне надо, чтобы ты полностью очистился от подозрений, прежде чем я начну ломать голову, зачем им надо закапывать тебя, — ответил мне Брет. — Как мне кажется, мы еще не скоро подойдем к этому.

Фрэнк Харрингтон обвел взглядом участников заседания и сказал:

— Они многое дали бы, чтобы Бернард прибежал к ним за политическим убежищем. Думаю, мы должны принять во внимание, как Бернард выдержал нынешнее испытание.

До настоящего момента я не исключал, что предложение Фрэнка перейти мне на Восток было сделано по указанию из Лондона, но теперь я пришел к выводу, что это была личная инициатива Фрэнка. Какую же благодарность испытывал я к нему! И пусть Фрэнк казался не очень активным на этом собрании, но это потому, что он мог оказать мне значительно большую поддержку за кулисами, если бы не выказывал себя здесь моим сторонником.

Тут снова ко мне обратился Брет:

— Стало быть, это твое продуманное мнение — что все факты против тебя являются частью плана русских заставить тебя сбежать к ним? — Он сделал паузу, дожидаясь, что кто-нибудь еще вставит слово, но все молчали. И Брет с сарказмом добавил: — А нет ли в этом чего-либо параноидального?

— Нет у меня никакой паранойи, у меня мания преследования, — парировал я.

Брет взорвался:

— Преследования. Позволь тебе заметить…

Фрэнк тронул его за руку, чтобы успокоить.

— Это шутка, Брет, — произнес он, — есть такая старая шутка.

— А, ну да, конечно, — смущенно произнес Брет. Ему стало неловко, что он потерял контроль над собой, хоть и на мгновение. — Да, но трудно представить, что в КГБ могли разработать такую операцию.

Я возразил:

— Могу привести в пример и более глупые идеи, с которыми нам приходилось иметь дело.

Но Брет не стал просить меня приводить эти примеры.

— Однако согласись, излагаемая тобой версия — это не их прежний стиль, верно? Может, новая метла, может, захотели показать, какие они умники. — Все за столом поняли, кого он имеет в виду, но когда Брет вспомнил о том, что никаких записей не ведется, то сказал открыто: — Кто-то вроде твоей жены.

— Да, это Фиона, — согласился я. — Тут она вполне могла приложить руку.

— Она делает все, чтобы ты дал ходу, хочет заполучить и тебя, и детей. Да-а, — задумчиво произнес Брет и, чтобы подчеркнуть свою задумчивость, два-три раза щелкнул колпачком золотой шариковой ручки, которую держал в руке. — И Фиона полагает, что такими методами тебя можно обратить в бегство? Ведь она тебя знает как облупленного. Почему же тогда она встала на неверный путь? И неверный ли?

— Не гони так, Брет, — попросил я. — Оркестр не поспевает за нами.

— Я гоню, потому что у нас есть еще один неразобранный случай. — И взглянул на Типтри.

Типтри вступил, как по мановению дирижерской палочки. Может, разговор по новому пункту повестки дня и не был отрепетирован, но некоторые его детали явно обсуждались предварительно. Типтри перевел взгляд на меня и сказал:

— Насчет черной женщины, которая попросила подбросить ее, села в твой автомобиль, и ты отвез ее в аэропорт, а там к вам присоединилась еще одна женщина и вы имели краткий разговор с ней.

Я посмотрел на Типтри, потом на Брета. Я был поражен. Тут уж меня действительно застали врасплох. Специально оставили на конец, оттого и эффект получился потрясающий.

— Это не имеет никакого отношения к работе, — промямлил я.

— Да нет, это все-таки имеет отношение к работе, — не согласился Брет.

— У каждого из нас есть право на личную жизнь, — напомнил я Брету. — Или мы начинаем теперь новую игру? Приходим по понедельникам на службу и начинаем обсуждать личную жизнь друг друга с учетом данных, собранных наружным наблюдением. Прямо сейчас и начнем?

Брет, который всегда был не прочь пригласить на уик-энд в свой дом на берегу реки хорошенькую секретаршу, явно не горел желанием вступать в обмен информацией по этому вопросу.

Брету пришел на помощь Генри Типтри, который взял инициативу на себя.

— Мы контролировали твои передвижения между домом и работой, — сообщил он. — С тех пор как ты вернулся в Лондон, ты находился на подозрении, Бернард. Да ты наверняка и сам об этом догадывался.

— Нет, не догадывался. По крайней мере, я не думал, что вы будете посылать за мной наружку до дома.

— Так что это была за женщина?

— Соседка. Друг у нее работает в аэропорту, я хотел было нанять ее присматривать за детьми. Это квалифицированная медсестра, она ищет возможность подработать в выходные дни. Но мне по нынешним временам нужен человек на всю неделю.

Я сымпровизировал на ходу, и у меня вовсе не было уверенности, что Типтри поверил мне. Он пристально посмотрел на меня, я взглянул на него с выражением ответной антипатии.

— Ладно, оставим пока этот вопрос, — произнес он, как бы делая мне уступку. Я подумал, что он тоже попытался сесть на хвост той черной женщине, только с меньшим успехом, чем несчастный Маккензи. — Перейдем теперь к Маккензи, — сказал Типтри, словно прочитав мои мысли. — Скажи мне, какую работу он выполнял для тебя в то время, когда был убит.

Что это — уловка?

— Я не знаю, когда он был убит, — ответил я. — Я знаю о времени его убийства из заключения медиков.

Типтри недобро улыбнулся.

— Если ты не знаешь, когда он был убит, — повторил он мои слова, как будто не веря им, — то расскажи нам о Маккензи. Ты давал ему кое-какие поручения с разъездами. Но, как я слышал от тебя, ты не любишь прибегать к помощи стажеров. Ты один из тех, что вечно жалуются на низкий уровень компетентности в департаменте и терпеть не могут дилетантства. Так что там насчет Маккензи?

Я постарался держаться ближе к правде — насколько это возможно.

— Он хотел попасть на оперативную работу за границей, — поведал я собравшимся. — Он действительно очень хотел.

Все закивали. Дело в том, что через нас прошло множество стажеров, желавших попасть на такую работу, хотя всевозможные комиссии отсеивали изрядное количество таких кандидатов с извращенными амбициями. Скоро даже самые упорные из стажеров понимали, что их шансы поехать за рубеж на оперативную работу весьма призрачны. У нас редко брали на эту работу людей из только что набранных кадров. Оперативных работников, можно сказать, не посылали отсюда, они были там всегда.

— Ты много раз прибегал к его услугам, — сказал Типтри.

— Он всегда находил время помочь. Маккензи брался напечатать какой-нибудь документ, когда никто из нашего машинописного роя не соглашался посидеть лишний часок после работы. Он мог простоять под дождем всю ночь, наблюдая за каким-нибудь объектом, и при этом не задавать лишних вопросов, мог часами копаться в архивах муниципальных служб — в свидетельствах о рождении, налоговых документах, списках избирателей. А поскольку он был грубоват, одет кое-как, неграмотно говорил и с провинциальным акцентом, ему не составляло труда убедить любого, будто он репортер крупной газеты. Поэтому я с удовольствием прибегал к его услугам.

У Моргана, который говорил с валлийским акцентом и некоторое время пробовал перо в качестве репортера одной большой газеты, на лице появилось подобие улыбки.

— Это вряд ли объясняет нам, что его привело на конспиративную квартиру департамента в Босхэме, — задумчиво произнес Типтри.

— О, все мы знаем, что он делал там: лежал убитый, — возразил я. — Лежал мертвым семь дней, пока наш департамент не хватился и наши не наткнулись на него. Вот так мы следим за нашими конспиративными квартирами.

— Да, действительно распустились, — мрачно согласился Брет. — Я им дам, лентяям. Больше такого не повторится.

— Это утешает. Теперь я буду знать, что смогу спокойно поехать на конспиративную квартиру, сесть в удобное кресло и получить пулю в голову из «магнума» сорок четвертого калибра.

— А откуда ты знаешь, какой был пистолет? — как бы невзначай, в своем любимом стиле, поинтересовался Генри Типтри.

— Какой пистолет, я не знаю, мистер Типтри, знаю лишь, какая пуля. Это пустотелая, она расплющивается и разрывается даже при большой начальной скорости, так что она разрывает человека на куски, куда бы ни попала. И, чтобы упредить следующий вопрос, который, вижу по твоим губам, уже созрел, сразу отвечу, что прочел это в баллистической экспертизе, имеющейся в деле о смерти Маккензи. Может быть, тебе тоже будет полезно прочесть об этом, раз уж тебе так хочется поймать преступника.

— Никто не вешает на тебя смерть Маккензи, — спокойным тоном произнес Фрэнк.

— Только Бидермана, — вызывающе отметил я. — Приятно. Спасибо и на этом.

— Тебе нет необходимости вставать смирно и петь «Правь, Британия», — миролюбиво проговорил Брет. — Никто не предполагает подвести тебя под статью. Мы просто хотим докопаться до правды. Ты в этом заинтересован больше любого из нас.

— Тогда представьте себе следующее. Предположим, что все сказанное мной — правда. Кстати, вы не привели никаких доказательств, что я не прав. И предположим, что предлагаемый мной способ постепенного перетягивания Штиннеса на нашу сторону — наилучший способ заполучить этого человека. Теперь представим себе, что в департаменте, вероятно, есть люди, которых порадовал бы провал моих попыток завербовать Штиннеса. — Я сделал паузу, чтобы мои слова осели в их головах. — И предположим, что они захотели бы добиться этого провала, подгоняя меня и вмешиваясь в мою операцию.

— Давай-ка еще раз, — весьма неприветливым тоном произнес Брет.

— Ты все прекрасно слышал, Брет. Если Штиннес попадет в лапы наших людей, которые будут вести с ним работу здесь, в соответствии с моим планом — внутренне созревший для искреннего сотрудничества с нами, — то он запоет[51]. И я говорю вам, что есть люди — и не в тысяче миль отсюда, — которые очень не расположены к музыке.

— Здесь есть над чем подумать, Брет, — подчеркнул Фрэнк.

Я сейчас, собственно, изложил то, о чем мне говорил Фрэнк в Берлине, и он бросил на меня взгляд и почти неуловимо для других подмигнул.

— Меня ты в это число не включаешь? — спросил Брет.

— Не знаю, Брет. Поговори со своими аналитиками. Я имею дело только с фактами.

— Вот наглец, как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи, — обращаясь ко мне так, словно в комнате, кроме нас двоих, никого не было, сказал Брет.

— Вы меня вполне могли поставить в идиотское положение, Брет. Послушать, что вы тут говорили, — так выходит, что я вел дело Штиннеса жутко некомпетентно. А тем временем Штиннесу предлагают деньги, а мне про это ни слова. Я и начал было думать, что веду дело совсем не так, как от меня этого требуют.

— Ты со мной так не говори, — сделал мне замечание Брет.

— Брет, старина, выслушай меня, потому что я должен высказаться. Все-таки это я веду дело Штиннеса. И, если ты забыл, у нас в конторе давно заведено: если сотруднику поручено какое-то дело, то он вправе поступать по своему разумению. И он действует так, пока не закроет дело или не передаст его другому. И то и другое он делает по собственному хотению. А вы тут усадили меня на горячую сковороду и устроили самосуд, хотите припугнуть меня. Я уже посидел на той стороне, где меня запугивали мастера этого дела, так что вам меня не напугать, Брет. Вы меня ни капли не напугали. А если эта пантомима затеяна, чтобы я сам отказался от дела Штиннеса, то это напрасно потерянное время. Я добью Штиннеса, привезу его сюда, и он заговорит так, словно я спас ему жизнь.

Все были ошарашены моим эмоциональным взрывом. При начальстве так не положено, старших нужно слушаться. Этому любая приличная школа учит своих учеников еще в первом классе. Фрэнк начал покашливать, Морган задрал голову и стал рассматривать потолок, Типтри несколько раз провел рукой по волосам, а Дики выстроил все десять пальцев вдоль края стола, выбирая, который бы отведать.

— Если кто из присутствующих считает, что у меня надо отобрать дело Штиннеса, то пусть встанет и прямо скажет, — добавил я и стал ждать.

Брет с усмешкой посмотрел на меня. Голоса никто не подал. Я встал и продолжил свою речь:

— Тогда я считаю, что дело Штиннеса остается за мной. А сейчас я оставляю вас, джентльмены, чтобы вы смогли подробно, по минутам записать содержание этой встречи. Только не ждите, что я подпишусь под вашими бумагами. Если в ближайшие несколько минут я вам понадоблюсь, то вы сможете найти меня у ГД. Я собираюсь воспользоваться давно заведенным здесь правилом — обратиться напрямую к генеральному директору по вопросу, который считаю жизненно важным для службы.

Брет стал привставать.

— Брет, не надо меня провожать, я не хочу, чтобы ты отговаривал меня идти к старику. Я договорился о приеме сегодня утром, и в данный момент он меня ждет.

Я уже достиг двери, когда Брет пришел в себя, чтобы ответить мне.

— Очень советую тебе достать Штиннеса, — угрожающим голосом произнес он. — Сядешь в лужу с ним — пойдешь у меня простым клерком в секретариат.

— А почему бы и нет? — нашелся я. — Мне так давно хотелось получить доступ к личным делам высоких чинов.

Выйдя в коридор, я глубоко вздохнул. Я избежал пасти кашалота, но предстояло еще побороться с бурным морем.

Встреча с ГД была заведенной формальностью, как и любой разговор с ним. Я не собирался, конечно, говорить с ним о каких-то действительно жизненно важных для службы делах, а просто, пользуясь его добротой, поздороваться с ним, пообщаться. Я всегда придумывал себе важные встречи, когда предполагал, что та или иная встреча, совещание затянутся надолго.

Его кабинет был темным, в нем пахло кожей от кресел и пыльными книгами, наваленными на этих креслах. ГД сидел за маленьким столом у окна, заставленным семейными фотографиями, чашками с чаем, про который он давно забыл, заложенным бумагами и досье. Такое было впечатление, будто входишь в египетскую гробницу поболтать с общительной мумией.

— Ну как же, конечно, я вас помню, — первым делом сказал ГД. — Ваш отец, Сайлес Гонт, возглавлял наше европейское направление, когда я пришел сюда.

— Нет, Сайлес Гонт был моим дальним родственником, по жене, — напомнил я ему. — А моим отцом был полковник Сэмсон. Когда Сайлес Гонт командовал европейскими делами, отец был резидентом в Берлине.

ГД неуверенно кивнул:

— Контроллер по Европе, иберийский стол… Любопытные у нас названия должностей. Мне всегда казалось, будто я работаю в отделе вещания на заграницу в Би-би-си. — Он усмехнулся. Эту шутку я слышал от него не в первый раз. — Ну как дела, все нормально?

ГД относился к категории людей, которые не приемлют другого ответа, кроме как хорошо и выше. У меня было такое представление о нем, что если бы он услышал от меня, будто дела идут плохо, то выпрыгнул бы из окна, не тратя времени на его открывание. Думаю, что и остальные охраняли настроение ГД в разговоре с ним. Почему в департаменте и царил такой беспорядок.

— Да, сэр, — ответствовал я. — Все идет очень хорошо.

Ух и молодец же этот Бернард Сэмсон, и правдив без меры.

— Я всегда хочу держать руку на пульсе событий, — сказал ГД, — вот почему я послал за вами.

— Да, сэр, — поддакнул я.

— Этот чертов доктор велит пить мне поменьше жидкостей. Вам, я думаю, не понравится этот лимонный чай, так что можете пойти и налить из моего буфета чего-нибудь поприличнее. Что вы сказали?

— Благодарю вас, сэр.

— Я все время внимательно слежу за событиями в мире, — промямлил ГД. — Хотел бы услышать от вас, что происходит сейчас в Вашингтоне.

— Я только что из Берлина, сэр. Я работаю в германском столе.

— Не важно, не важно. Расскажите, что происходит в Берлине. Так как ваше имя, вы сказали, повторите?

— Сэмсон, сэр. Бернард Сэмсон.

Он долго разглядывал меня.

— Сэмсон, да, конечно. У вас была эта ужасная проблема с женой.

— Да, сэр.

— Мистер Харрингтон рассказал мне о ваших затруднениях. Он сообщил вам, что мы надеемся изыскать дополнительные финансовые возможности для вас?

— Да, сэр. Это мне очень помогло бы.

— О детях не беспокойтесь. С ними ничего не случится, я вам гарантирую. — ГД улыбнулся. — Сейчас же обещайте мне, что вы перестанете волноваться за детей.

— Да, сэр. Я обещаю.

— Сэмсон. Да, конечно. Я всегда плохо запоминал имена, — признался он.

Выйдя от ГД, я прошел в туалет и у сушилки для рук оказался вместе с Фрэнком Харрингтоном.

— Теперь тебе лучше, Бернард? — шутливо спросил он.

— Лучше, чем раньше, или лучше, чем этой публике, собиравшейся у Брета?

— Да, ну ты нас всех, друг мой, осадил! Ты победил за явным преимуществом, всех до одного. А что ты делал у ГД, просил его, чтобы он ушел в отставку? — Увидев, что я озираюсь по сторонам, он успокоил меня: — Все нормально, здесь больше никого нет.

— Я сказал вам всем, что должен был сказать, — ответил я.

— Отлично сказал. Брет пошел домой менять подштанники.

— Значит, день прожит хорошо.

— Ты недооцениваешь эффекта своего эмоционального взрыва. Брет сам виноват, себя пусть и винит. Насчет самосуда — это ты в самую цель попал. Брет расстроился, даже нам сказал, что расстроен. Он десять минут потом потратил, чтобы сбить эффект твоего выступления. Но, Бернард, должен сказать тебе, что ты склонен перебарщивать.

— Это предупреждение, Фрэнк?

— Совет, Бернард, совет.

— Чтобы я следил за своим языком?

— Нет, вовсе нет. Я всегда восхищаюсь твоими тирадами, если только они не предназначены мне. Мне понравилось, как ты напугал их до полусмерти.

— Напугал?

— Конечно. Они же понимают, как легко ты можешь одурачить их. Брет до сих пор не может забыть твоей шутки, связанной с его прошлогодней поездкой в Берлин.

— Я уж и не помню, чего я наговорил.

— Ну а он не забыл. Ты тогда сказал, что он съездил подняться по ступенькам пропускного пункта и взглянуть через Стену. Ему это не понравилось, Бернард.

— Но он действительно смотрел. Он вместе с толпой туристов из автобуса, которые выстроили там очередь, поднялся по ступенькам и посмотрел через эту проклятую стену.

— Да, это было. Поэтому он и не смеялся вместе со всеми, когда ты так сказал. Если бы об этом сказал Дики или еще кто-нибудь без опыта загранработы, он перенес бы это. Но когда об этом говоришь ты — это наносит удар по его достоинству, а достоинство для Брета значит очень много.

Говоря об этом, Фрэнк все время улыбался, желая показать, какая это была хорошая шутка.

— Ну и что?

— Ты все сделал одним махом, дружище Бернард. Нельзя разом восстанавливать против себя сразу всю аудиторию. Это очень опасное занятие, старина. У них появляется общность, которая их сплачивает. Так что уясни это себе на будущее, идет?

— Идет, Фрэнк.

— Твой отец получил бы удовольствие, привелись ему увидеть это представление, которое ты нам закатил. Он не одобрил бы этого, конечно. Это не его стиль, мы оба знаем это. Но он получил бы удовольствие, Бернард.

Почему это последнее замечание Фрэнка пролило такой бальзам мне на душу? Неужели мы никогда не избавляемся от всесильной власти отцовской любви?