После пробуждения я был дезориентирован, пытаясь понять, где оказался. На мою каюту это не похоже… Или похоже?

Затем зажег свет, и все окружающее напомнило: «Ты на флоте, сынок!» Взгляд скользил по суровому интерьеру, пока не уткнулся в стул. На нем висела моя матросская форма. Когда я надевал ее, планшет пикнул – календарь напомнил, что сегодня триста шестьдесят пятый день моего путешествия.

Ровно год прошел с того дня, как я впервые взошел на борт «Отчаянного»… Когда я покидал родную планету, в нашей части Мигори была весна. Цвели деревья и кустарники, клумбы пестрели изысканными флористическими композициями. В воздухе царил запах свежести и ароматы цветов. Прямо сейчас на Мигори происходит то же самое… А я здесь.

Я почувствовал себя очень одиноким.

Раздался звонок, и я вздрогнул – он был неприятным. Такой дребезжащий, пронзительный…

За дверью стояла бодрая и подтянутая Ванда.

– Как спалось?

– Отлично.

– Капитан приглашает тебя на завтрак. Надеюсь, ты сейчас не очень занят?

– Не очень. – Я ответил раньше, чем сообразил, что она говорит с сарказмом.

На корвете матрос всегда свободен для встречи с капитаном.

– Тогда не соблаговолишь ли ты проследовать за мной?

Я, разумеется, соблаговолил, и мы зашагали по коридору.

– А ты тоже приглашена на завтрак?

– Нет, я просто тебя сопровождаю. Умопомрачительная карьера – дослужившись до офицера, оказаться денщиком у матроса!

– Звучит ужасно. Но, может быть, не так ужасно, если этот матрос – я?

– Так еще ужаснее. – Ванда еле заметно улыбнулась.

От ее улыбки у меня в груди разлилось тепло и чувство одиночества отступило.

«Твоя прежняя самка насмехается над тобой», – сказал Гемелл.

«Нет. Это дружеское подтрунивание».

«Твоя нынешняя самка так общалась только с пилотом, когда они конфликтовали».

Я задумался над его наблюдением. Лира и в самом деле никогда не говорила со мной с сарказмом. Весь свой сарказм она направляла исключительно на Келли, чтобы отшить его со всеми этими непристойными предложениями. Но в случае Ванды, наоборот, такая манера разговора нас сближала, как старых друзей.

«Ванда просто другая, и общение у нас сложилось иное», – мысленно ответил я Гемеллу.

Пока мы поднимались на лифте к нужной палубе, она сказала:

– Насчет того робота… Если капитан будет в хорошем настроении, можешь подать ему прошение устно. Лучше всего делать это ближе к концу разговора.

– Спасибо! А почему…

Я осекся, не закончив фразу. Мы все-таки уже не подростки. Ванда – офицер Космофлота, и мне лучше соблюдать умеренность в словах.

Она усмехнулась и велела:

– Спрашивай.

– Почему ты не называешь дядю Филипа отцом? Только капитаном.

– Это корвет Космофлота, Серж. Здесь не существует родственных отношений.

– Хм. А почему дядя Филип устроил тебя служить вместе с ним, если не из-за родственных отношений? – спросил я, поравнявшись с Вандой.

– А это не он устроил. Командование. Такая проверка.

– И на что тебя проверяют?

– Проверяют не меня, а капитана. Удержится ли он от протекционизма.

Звучало не очень.

– Видимо, в таких обстоятельствах ему приходится держать себя с дочерью строже, чем с остальными…

– Ты быстро схватываешь.

Дядя Филип принял меня в среднего размера комнате, по центру которой стоял черный стол и два стула друг против друга. Качество интерьера здесь было лучше, чем в моей каюте, но стиль столь же аскетичный. На двух белых тарелках лежали ровные порции омлета с беконом и тосты, в одинаковых стаканах темнел чай.

– Здравствуй, Сережа! Проходи, садись. Насколько я помню, ты такое ешь. Если, конечно, пищевые предпочтения не изменились.

– Да, ем, – осторожно ответил я, садясь. – Не изменились. Спасибо, сэр!

Дядя Филип был определенно в хорошем настроении.

– Как тебе каюта? Все в порядке?

– Так точно!

Мы начали есть, и по ходу он задавал вопросы. Они все касались Хозяев. Того, что я уже изложил вчера в своем письменном рапорте и в устном докладе, повторять не пришлось. Дядя Филип интересовался тем, что осталось за рамками сказанного мной. Сколько цивилизаций входило в их империю? Как давно она существует? Как далеко распространяется? Как порабощала новые расы? Как те пытались сопротивляться? Какие известны их объекты, помимо астероида и Фомальгаута-2? Где они расположены и чего там можно ожидать? Как вообще выглядели Хозяева? Как коммуницировали между собой и с другими? Как выглядят Смотрители-муаорро?

Я отвечал, точнее, Гемелл отвечал моими устами. Он не знал всего, но все-таки знал немало, и кое-что я сам впервые услышал. Завтрак затянулся. Наконец дядя Филип сделал паузу. Кажется, поток вопросов иссяк. Впрочем, последовал еще один:

– Каково это – носить в себе память чужого существа?

– Поначалу было тяжело. Но я привык.

– Это хорошо. Потому что после прибытия на базу таких бесед будет немало, и вопросов гораздо больше. Подготовься.

– Есть, сэр!

– Понимаю, что это утомительно, но перед человечеством встала новая угроза, и ты пока что единственный источник знаний о ней.

– Рад оказаться полезным Родине, сэр!

Невольно вспомнился Зверев. Вовсе я не эгоист! Дядя Филип одобрительно кивнул, а затем спросил:

– Все ли у тебя есть, что нужно? Может, чего-то не хватает?

Я сказал о Герби. Попросил помощи. Капитан Новак сразу связался с Зигмаром и приказал ему осмотреть нашего андроида. А затем позвонил Ванде и велел оказать мне содействие в транспортировке робота к ремонтникам.

– Огромное спасибо, дядя Филип! Ой, простите, капитан, сэр!

Он еле заметно улыбнулся и встал из-за стола, давая понять, что встреча окончена.

Поскольку на «Отчаянный» вход кому-либо, кроме отца и дочери семьи Новак, был запрещен, то мы с Вандой взяли Герби сами и переправили его в ремонтный отсек. Я избавлю вас от долгих описаний и скажу самое главное. Уродливый суровый мужик в серой форме вскрыл верхнюю пластину и хмуро осмотрел внутренности андроида. Что-то проверял неизвестными мне приборами. Вид Зигмара говорил, что все безнадежно, однако рот произнес совершенно иное:

– Восстановлению подлежит.

– Правда? – выдохнул я.

– Но не здесь. На базе.

Я чуть не запрыгал от радости. Сдержался, понимая, что это будет неуместно.

Когда мы вышли, везя Герби на тележке обратно, эмоции все-таки взяли верх, и я схватил Ванду за руку.

– Спасибо! Спасибо, милая!

Последнее слово вылетело как будто само по себе. Просто по привычке.

На лице Ванды вспыхнуло смущение, и она быстро огляделась. Мы были одни в коридоре. Но тут, наверное, есть камеры? Спохватившись, я отпустил ее руку.

– Прости, я не должен был…

– Толкай тележку дальше.

Что я и сделал. Мои щеки горели. Как же неловко вышло…

– Мы не на гражданке, Серж. Это Космофлот.

– Теперь меня посадят на гауптвахту? – Я попытался пошутить, чтобы разрядить обстановку.

– Разумеется. А потом протянут под килем и, наконец, запихают в ствол пушки и выстрелят.

– Значит, моя жизнь отныне в ваших руках, лейтенант Новак?

Ответа не последовало, и я, оглянувшись, увидел, что щеки Ванды порозовели и она смотрит на меня как-то… глубоко, что ли? Что происходит?

«Ты подкатываешь к своей прошлой самке».

Опять он за свое!

«Да ничего я не подкатываю! Просто поблагодарил за помощь, а потом пошутил. Видимо, неудачно».

– Этот робот действительно много для тебя значил, – сказала наконец Ванда.

– Да.

Ну вот, она поняла правильно! Какое-то время мы двигались молча. Навстречу нам прошла группа матросов, и я прижал тележку к стене, чтобы дать им пройти. Они все отдавали честь Ванде, проходя мимо. Затем мы продолжили путь к ангару. Я обдумывал наш последний разговор с дядей Филипом.

– Капитан спрашивал про Хозяев, – сообщил я вслух.

– Мне необязательно это знать, – осторожно сказала Ванда.

Я отмахнулся:

– Здесь нет секрета. Только дурак не догадался бы, что Хозяева вызовут особый интерес у Космофлота. А ты не дура.

– Спасибо за комплимент.

– Я, конечно, понимаю, чем вызван этот интерес. И все же так странно было обсуждать с дядей Филипом вымершую расу пришельцев. Как будто он тоже стал ксеноархеологом!

Ванда засмеялась:

– Твои открытия всех нас заставят стать ксеноархеологами в той или иной степени. Ты вывел свою область науки на совершенно новый уровень значимости. Помню, сколько ты пытался увлечь меня этой темой…

– Безуспешно.

– Теперь ты преуспел.

Когда мы подошли к шлюзу «Отчаянного», она сказала:

– Я подожду здесь. Ты ведь справишься дальше сам?

– Да, конечно.

Дверь открылась, и я затащил внутрь тележку с Герби. После наполненных жизнью коридоров и помещений корвета мой звездолет выглядел заброшенным.

Я ощущал себя, словно в склепе, пока вез тележку по пустому коридору. На «Отчаянном» вдруг стало очень некомфортно находиться. Это чувство отторжения усилилось в грузовом отсеке. Четыре замерших таэда напоминали о погибшем пятом и неудачном штурме особняка Босса. Стеллажи, забитые неккарскими артефактами, напоминали о сбежавшем Иши и моей постыдной выходке с его скульптурой. А также о краже, совершенной Келли…

Хотелось скорее покинуть это место. Весь звездолет словно стал памятником моим неудачам и самым ужасным переживаниям, которые довелось испытать. По пути я заставил себя заглянуть в медотсек. Дальше порога не пошел. Моя жена лежала там же, где и раньше, но теперь я вдруг увидел ее замерший силуэт в ином свете.

То, от чего я убегал все прошедшие дни, настигло меня – простая мысль, что на самом деле Лира не выжила. Я не чувствовал пульса, когда нашел ее. После бегства Келли прошло много времени. Она была теплой – или показалась мне теплой, – но это не доказательство. Телу требуется какое-то время, чтобы остыть после смерти…

Прежде я не хотел в это верить, боялся даже думать про то, что ее больше нет. Однако рано или поздно приходится посмотреть правде в глаза.

– Она могла выжить! – громко произнес я самому себе.

Но в голосе не слышалось уверенности. На сердце было тяжело, когда я закрыл дверь медотсека и двинулся дальше по коридору. Напоследок заглянул в свою каюту. Неубранная постель, разбросанная по полу одежда, перепачканная в земле Сальватьерры, а посреди всего этого хаоса со стены мне улыбалась Лира. Точнее, ее портрет.

Я замер, пытаясь вспомнить, зачем сюда пришел.

«Этенул», – подсказал Гемелл.

Да, и в самом деле. Пузырек стоял на столе. Я подошел и взял его в руку. Затем сжал холодное стекло, размышляя.

– Он мне не нужен! – объявил я наконец и поставил его обратно.

Никаких сексуальных приключений с Вандой или кем бы то ни было еще мне совершенно не хотелось. Ничего не будет. В душе моей распространился лед. Не терпелось поскорее покинуть «Отчаянный», что я и сделал. Здесь все было пропитано атмосферой предательства и смерти. И чудовищных неудач, при воспоминании о которых погасла искорка радости от новости, что Герби можно починить. Возможно, Зигмар ошибается и на базе скажут иначе.

Когда я вышел из шлюза, стало легче. Вот Ванда, пышущая энергией даже когда стоит, а там, чуть дальше, матросы, копошащиеся у истребителей, и мичман, извергающий на них потоки заковыристой брани… Я словно выбрался из душного подземелья на свежий воздух. Вернулся туда, где жизнь бьет ключом, где происходят судьбоносные события, в которых я что-то значу и могу приносить пользу. Туда, где я начал жизнь с чистого листа и пока еще не облажался.

– Поработать ртом хочешь? – спросила Ванда. – Время обеда.

– Ага.

Мы направились в кают-компанию. Мой прежний звездолет остался позади – молчаливый и безжизненный.

В этот раз помещение было заполнено. За столами среди множества людей в белой форме выделялся бородатый человек в черном.

– У вас есть священник? – спросил я, когда мы пробирались к свободному столику.

– Да. Капеллан. Как и на каждом корабле флота.

Я вспомнил, что вчера она показывала мне часовню на плане.

– Его зовут отец Варух, – добавила Ванда.

– Ты ходишь на службы?

– Только на обязательные церемонии. В начале полета, в конце и на День Поминовения. А что?

– Да так… Просто необычно смотрится.

– Ты по-прежнему неверующий?

– Я… – Вопрос застал меня врасплох. – Не знаю. Все сложно.

– Бог либо существует, либо нет. Что тут сложного?

– Ну, вера – это ведь не просто признание того, что Бог существует. Это определенные отношения с Ним. Доверие Ему.

– А ты не доверяешь?

– Скажем так, я пока не готов к серьезным отношениям с Богом. И не уверен, что это мое. Но иногда я молюсь. За прошедший год мне всякое довелось повидать, и порой без молитвы было никак.

– Понимаю.

– Правда? Ты тоже скорректировала взгляды? – поинтересовался я, вспомнив, что раньше Ванда говорила о себе как о неверующей.

– Да, пожалуй, хотя до молитв у меня не дошло. На дежурствах бывает много свободного времени, чтобы подумать. Я думала о том, что у каждого базового стремления человека есть то, что способно его удовлетворить. В случае голода – пища, жажды – питье, любознательности – знание и так далее. Как ни крути, но невозможно отрицать, что стремление к бессмертию, преодолению смерти – одно из самых базовых в человеке. А значит, должно быть то, что его удовлетворяет. Вечная жизнь. И Тот, Кто дает ее. Но на этом я пока остановилась. К серьезным отношениям с Богом тоже пока не готова, в этом смысле я сказала, что понимаю тебя.

– Забавно: ты веришь, но не молишься, а я не верю, но молюсь…

– Из нас двоих мог бы получиться один нормальный верующий.

Посмеявшись, мы переключились на другую тему – что будет после того, как «Благословенный» достигнет станции связи.

– Мы получим указания, куда тебя доставить. И доставим.

Когда наш совместный обед уже близился к концу, я сказал:

– Еще раз спасибо за помощь с Герби. Я должен тебе ужин, но не знаю, как вернуть долг? Неужели здесь, в этой кают-компании? Или на корвете есть что-то особенное?

– Возможно. Приходи сегодня в двадцать часов на шестую палубу, каюта двести шестьдесят два.

– Хорошо! Там какой-то ресторан?

– Моя каюта. Посидим, как в старые добрые времена.

Ванда улыбнулась и встала из-за стола. Но перед этим, произнося последние слова, она так посмотрела мне в глаза, что от ее взгляда меня бросило в жар…

Я потерял покой. Вернувшись в каюту, пытался какое-то время работать на планшете, но не удавалось сфокусироваться. Наконец, бросив это, я стал возбужденно ходить из угла в угол.

Как в старые добрые времена! Имела ли она в виду наши разговоры у костра, или же… не только разговоры? Что, если…

Нет, конечно. Она офицер Космофлота, я – матрос, и мы уже давно не подростки. Речь идет лишь про ужин. И все-таки ее взгляд…

Нет, мне показалось. Ничего не будет, мы просто поболтаем. Да я и сам не хочу ничего такого. Никаких приключений. Я женат.

Однако полчаса спустя я пошел в душ.

«Какое убожество. – Голос Гемелла сочился презрением. – Это так ты хранишь верность жене?»

– Я просто принимаю душ. Впервые за несколько дней. Да и вообще… Возможно, я уже вдовец.

«Значит, так ты несешь траур по умершей супруге?»

Мои слова, произнесенные вслух, больно кольнули сердце. Стало стыдно. Как будто я хотел, чтобы Лира оказалась мертва. Нет, конечно нет!

– Успокойся. Я не собираюсь делать ничего аморального. Просто ужин со старой подругой.

«Не просто подругой. Не просто ужин. Откажись».

– Но я ведь уже обещал. Если не приду – окажусь лжецом. А врать грешно, не так ли?

«Тогда начни разговор с рассказа о жене».

– Может быть, так и сделаю!

Выйдя из душевой кабинки, я попытался вернуться к работе. Готовился к будущим допросам, как дядя Филип посоветовал. Делал шпаргалки по основным вехам нашего годичного путешествия.

Сосредоточиться было сложно. За последние месяцы моя жизнь стала совершенно асексуальной. Отчасти благодаря этенулу, отчасти благодаря Лире, отчасти благодаря погружению в интересную работу. Как будто эту сторону человеческой жизни просто выключили во мне. И я чувствовал себя прекрасно! Не было ощущения ущербности или нехватки чего-то. Мне правда было хорошо.

Но теперь словно что-то повернуло во мне этот рубильник в обратную сторону. И сексуальность не просто напомнила о себе, а нахлынула, резко заполнив душу и тело, принеся беспокойство, желание, томление… И необходимость все это подавлять.

Возможно, все-таки стоило принять этенул.

«Еще не поздно».

С минуту я обдумывал это. Вернуться на «Отчаянный»? А могу ли я туда заходить без разрешения дяди Филипа? Здесь корвет Космофлота и куда попало матросы не ходят. Нет, не пойду. Да и не нужно мне это. Конечно, неожиданно проснувшееся либидо доставляет беспокойство, но ничего такого, с чем бы я не сталкивался ранее. Я взрослый человек и могу держать себя в руках.

Вспомнилось, как мы лежали с Лирой рядом и она грустно сказала: «Я понимаю…» Словно ушат холодной воды вылили на меня. Внутреннее пламя погасло. Земля снова стала твердой под ногами.

Ничего не будет. Это просто ужин, не более. Я люблю свою жену.

После некоторых размышлений мне пришлось задать страшный вопрос:

– Гемелл, я не был объективен в тот момент. Скажи, как по-твоему – Лира была жива, когда я ее нашел?

«Да. Лира жива».

На душе полегчало, и я вернулся к работе. Улыбнулся, отметив, что Гемелл наконец-то назвал Лиру по имени.

Незадолго до назначенного времени я опять посетил душевую кабинку. Почистил зубы, побрился, аккуратно причесался. Какое-то время придирчиво разглядывал свое отражение в зеркале.

«Ты собираешься с ней переспать».

Не ответив, я вышел из душевой в каюту, а затем из каюты в коридор. Тут никого не было, и мои шаги гулко раздавались в тишине.

«Ты собираешься с ней переспать», – занудно повторил Гемелл.

«А что, если и собираюсь?» – с вызовом подумал я, чувствуя нарастающее раздражение. Мне надоело оправдываться перед паразитом, поселившимся в моем разуме. Я всегда хотел стать отцом, иметь наследника, и лучше даже не одного. Увидеть детей, а потом внуков. Разве это не естественное желание? Что плохого в нем? Я последний мужчина в роду. Неужели род Светловых должен прерваться на мне? Лира – прекрасная девушка, но с ней у меня никогда не будет детей. А с Вандой будут. Могут быть…

«Ты хочешь сделать это не ради детей, а ради своей похоти».

«Да отвали уже, паразит! – мысленно крикнул я. – Чтобы я тебя больше не слышал! Хватит лезть в мою жизнь! А не заткнешься – расскажу о тебе Космофлоту, и уж они точно найдут способ, как вырвать тебя из моей головы, дрянь!»

Гемелл замолчал, а я тяжело дышал от внезапной вспышки гнева. Что он себе позволяет?! Это моя жизнь! Да, в конце концов, может, я хочу переспать с Вандой, и если она хочет того же, в чем проблема? Это естественная потребность организма, даже Лира это понимала и разрешила мне! Наш брак с ней, можно сказать, фиктивный, и с Вандой я был раньше, чем познакомился с Лирой.

«Прелюбодеяние – смертный грех, который разрушит ваши жизни».

«Ты еще возникаешь, тварь?! Я ведь говорил тебе, что не считаю себя верующим, меня вся эта тема с грехами не касается! И кто ты вообще такой, чтобы говорить об этом? Жалкое отродье вымершей расы рабов, ты не способен даже креститься, животное, ты вообще никак не относишься к той религии, которая тебе так нравится!»

«Зато ты относишься. Ты крещен».

«Да заткнешься ты уже или нет? Я слишком долго потакал твоему религиозному бреду!»

«Сергей, ты потерял всех. Неккарца, пилота, самку, недосущество, а теперь и меня. Если сделаешь то, что задумал, то потеряешь и себя».

«Клянусь, если ты не заглохнешь прямо сейчас…»

«Я закончил. Все уже сказано».

«Отлично! Наконец-то! Забейся куда-нибудь и не отсвечивай! Я не только слышать, а даже чувствовать тебя не хочу! Нашел, чем грозить! Потерять тебя – моя мечта с первого же дня знакомства!»

Гемелл не ответил. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Потом еще раз. Надо успокоиться перед встречей с Вандой. Гемелл позволяет себе слишком много. Личная жизнь – это личная жизнь.

Подойдя к лифту, я дождался кабинку и, войдя внутрь, нажал кнопку с цифрой «6». Понемногу гнев погас. Весь стресс предшествующих безумных дней выплеснулся из меня через эту вспышку. Гемелл сам виноват. Нечего было лезть со своими нравоучениями. Может, я и не собираюсь спать с Вандой, но это не его дело! Да и мало ли чего я хочу? Вообще-то, Ванда может вовсе не испытывать ко мне влечения, а тот намек мне просто показался…

Дверцы лифта раскрылись, и я вышел в коридор шестой палубы. По указателям сориентировался, в какую сторону идти. По пути встретился незнакомый лейтенант, и я вскинул руку, отдавая честь:

– Добрый вечер, сэр!

Он кивнул на ходу, даже не глядя на меня, и пошел дальше.

Я тоже продолжил свой путь, думая о том, как из меня сейчас вылетело уставное приветствие. Так, словно это всегда жило во мне. Может быть, и впрямь Космофлот во мне глубже, чем я думал? Что, если это мой путь? Впервые с детства я представил себя в капитанской форме. И в адмиральской… И Ванда рядом… И наши дети… Как красиво это может быть! Новая флотская династия с прошлым, которым можно гордиться, и будущим, ради которого стоит жить. Правда, придется тогда развестись с Лирой…

Я замедлил шаг, вспомнив о Лире. Как она лежит сейчас, одинокая и замороженная, в темноте медотсека… А когда очнется, будет думать, что все как прежде…

Вспомнилась наша первая брачная ночь, как она плакала рядом со мной, и я остановился посреди коридора. Не лучше ли сейчас развернуться и пойти в медотсек «Отчаянного», посидеть рядом с Лирой? А Ванде написать, что не могу прийти…

Несколько секунд я обдумывал это. Поступлю так и останусь цельным…

Но я ведь уже пообещал Ванде, что приду! Это просто дружеский визит, я не собираюсь с ней спать. Даже если и хочется… Нет, ничего не будет.

Я продолжил идти.

Мы просто поговорим с Вандой о том о сем и разойдемся. Наверняка я неправильно понял ее знаки, и она не хочет… чего-то большего, чем разговор. Так что прямо сейчас я ничего плохого не делаю и никого не предаю, а просто иду поговорить с подругой детства. И никакого прелюбодеяния не будет, и всей этой чуши, про которую говорил Гемелл.

Вот и дверь ее каюты. Смотрю на строгие черные цифры «262». Помедлив секунду, я нажимаю звонок.

Последние мгновения, когда еще можно развернуться и уйти. Но вот дверь открылась. Пепельные волосы Ванды были мокрыми и зачесанными назад, а на ней красовался лишь короткий голубой халатик. Судя по всему, она только что вышла из душа. Мысли о том, чтобы уйти, испарились. Будь что будет!

– Привет! Я рано?

– Нет, – с улыбкой ответила она. – В самый раз. Заходи.

И я шагнул внутрь – как в омут с головой.

В каюте царил полумрак, горел лишь ночник над столиком, на котором стояли две рюмки, бутылка коньяка и тарелка с бутербродами. Воздух был пропитан сладким ароматом духов, которого я не чувствовал днем.

Следуя за Вандой вглубь каюты, я любовался ей со спины. Хотелось ускорить шаг и обнять ее сзади, одновременно целуя в шею, как ей нравилось когда-то… Но я сдержался.

Минутой спустя мы сидели за столиком друг против друга и чокались рюмками.

– Ванда, за тебя!

Крепкий алкоголь обжег рот и горло. Отдышавшись, я сказал:

– Горжусь тобой! Ты добилась, чего хотела, стала офицером Космофлота. Знаю, чего это стоило, оттого и не пошел по тому же пути.

Мы рассмеялись, и она снова наполнила рюмки. Маленькие капли воды виднелись у нее на руке и на стройных ногах, которые едва прикрывал халатик.

– За тебя, Серж! – сказала Ванда.

После того как мы снова чокнулись и опустошили рюмки, она продолжила:

– Ты добился намного большего, чем я.

– Стал преступником, беглецом от Спецконтроля и в итоге матросом, чтобы спастись от преследования? Достижения так себе.

– Не прибедняйся. Все офицеры только о тебе и говорят. Ты нашел живого неккарца. И открыл новую цивилизацию, установил с ней первый контакт. Каждое из этих открытий навсегда вписало твое имя в историю. Даже если я стану адмиралом – что крайне маловероятно, – это ничто по сравнению с тем, что сделал ты в свои двадцать семь. Адмиралов пруд пруди, а такие вещи случаются раз в несколько веков. Ты выбрал правильный путь.

Пока она говорила, я взял бутерброд, украдкой осматривая ее тело. Халатик не столько скрывал его, сколько подчеркивал. Это было то же самое тело, что сводило меня с ума десять лет назад. И влечет сейчас.

Откусив бутерброд с рыбным паштетом, я прожевал и сказал:

– Я всего лишь находил что-то, а ты стала кем-то. За первым стоит везение, а за вторым – труд. Мне не всегда будет везти. Кажется, уже перестало. Если честно, я вообще не знаю, что меня ждет на этом пути.

– А я прекрасно знаю, что меня ждет на моем, – с грустью сказала Ванда. – Поверь, это гораздо хуже.

– Тогда отчего бы не выбрать другой путь?

– А ты чего не выберешь? – Она улыбнулась, глядя мне в глаза.

Мое сердце екнуло. Этот взгляд зеленых глаз, в котором вся душа Ванды открыта нараспашку… Сколько раз она смотрела на меня так, когда мы сидели вдвоем и между нами не было никаких секретов…

– Кажется, именно сейчас я выбираю другой путь, – ответил я.

Голова потяжелела, видимо, от алкоголя. Но пламя внутри разгорелось еще сильнее.

– Мне так хорошо с тобой, – признался я. – Вспоминаются наши разговоры в юности…

– Только разговоры? – Она многозначительно улыбнулась.

– Не только, – ответил я, не отводя взгляда.

Пламя желания, бушевавшее во мне, отражалось в ее глазах. Теперь я это видел. И наше взаимное влечение как будто наполнило пространство между нами и стало осязаемым… Она взялась рукой за край столика, чтобы подняться, и я почувствовал это. Мы встали одновременно и шагнули друг к другу, я схватил ее в объятия, прижав к себе, ощущая жар ее тела, а наши губы слились в поцелуе. Я словно тонул в ней и жаждал погрузиться все глубже. Утонуть насовсем. Крепко прижимая к себе Ванду левой рукой, правой я заскользил по ее спине вниз, к поясу. Нужно всего лишь развязать пояс…

И вдруг все как отрезало.

Будто внутри меня щелкнули каким-то рубильником, и влечение к Ванде исчезло.

А вместо него вспыхнул вопрос: что я делаю?

Прервав поцелуй, я отстранился и ошеломленно посмотрел на женщину перед собой, все еще держа ее в объятиях. В наступившем эмоциональном онемении мне внезапно стало ясно, что я никогда не любил Ванду.

Да, я знаю ее с детства, и мы многое друг другу доверяли во время разговоров у костра. Она по-своему дорога мне, но это не любовь. Мои подростковые чувства держались лишь на физическом влечении к ней и физической близости. На похоти, как сказал бы Гемелл. Потому-то эти чувства так быстро угасли, как только физическая близость прервалась.

Даже ее лицо никогда не казалось мне красивым. Только тело.

Конечно, осталось много ярких воспоминаний, но, что бы нас ни связывало в прошлом, у нас как у пары нет будущего. Мне это стало ясно, едва исчезло вожделение. Я не буду счастлив на Космофлоте рядом с Вандой, она не будет счастлива в лаборатории рядом со мной. Насколько нелепым было думать, что она бросит карьеру, чтобы рожать мне детей! Да если бы и бросила – Ванда не тот человек, с которым я хочу и могу прожить жизнь.

А с Лирой хочу. Даже при «выключенных» эмоциях я ощущал любовь к ней. Вспомнил, как драгоценно и красиво то, что было между нами. И только что я все это предал. Ради чего?

Как я докатился до такого?

Прошло не более трех секунд с того мгновенья, как я прервал наш поцелуй. В глазах Ванды огонь желания сменился растерянностью и тревогой.

– Что не так? – спросила она.

И, кажется, уже догадалась, что я скажу. Как же тяжело дались мне эти два слова:

– Я женат.

То, как изменилось ее лицо, я не забуду никогда.

– Почему не сказал раньше?

– Искал подходящий момент, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Ты сильно ошибся с выбором! – Резким движением она вырвалась из моих объятий и оттолкнула меня. – Любой предыдущий момент был гораздо более подходящим!

Вернувшись к столику, она налила в рюмку коньяку и залпом выпила. Потом уселась на стул, не глядя на меня. Какое-то время мы молчали. Я понимал, что надо как-то объясниться, но не мог подобрать слов.

– Это та в медотсеке? – спросила она наконец.

– Да.

– Почему не носишь кольцо?

– Ношу, но снял, когда оказался здесь. Чтобы не усложнять…

– Именно тем, что снял, ты все и усложнил.

Я не нашелся, что ответить.

– Расскажи мне о ней.

Отойдя в другой конец каюты, я осторожно присел на краешек кровати.

– Ее зовут Лира. Мы познакомились около года назад, когда я принял ее в состав команды. Поначалу она меня ужасно раздражала. Но потом постепенно…

– Мне не нужна история. Расскажи о ней самой.

Я помолчал, подбирая слова. Затем сказал:

– Она очень умна и любит ксеноархеологию так же, как и я, если не больше. Так глубоко проникает в суть вещей! Не остановится, пока не разгадает загадку. Она лучший ученый, чем я. С ней легко и всегда интересно. Внутренне сильная и одновременно такая ранимая. Добрая. И очень надежная. Никогда не подведет, никогда не предаст…

Я осекся, произнеся последние слова.

– Не то что ее муж, – процедила Ванда.

– Я не хотел ей… изменять, но когда увидел тебя здесь, то все, что у нас было, сразу вспомнилось и ожило, и… я запутался…

– Мне-то не ври! Ты просто хотел погулять от жены и для этого использовать меня «втемную». Да, Серж, ты и впрямь сильно изменился. Но совсем не в ту сторону, как я решила вначале. Столько лет я жалела, что мы расстались, а теперь не жалею!

– Ванда, прости! Я ужасно…

– Терпеть не могу баб, которые уводят чужих мужиков! И ты меня хотел превратить в такую! – Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. – Если бы ты не был так важен для отца, я бы преподала тебе хороший урок, – стальным голосом произнесла Ванда, глядя на меня с такой яростью, что я невольно вздрогнул. – С этого момента наши отношения будут исключительно формальными.

– Послушай, мне правда…

– Матрос Светлов, вам следует немедленно вернуться в свою каюту.

– Я искренне прошу прощения…

– Дверь вон там.

Я медленно вышел на негнущихся ногах. И когда услышал, как захлопнулась дверь, осознал: моя жизнь разрушена. И, что гораздо хуже, не только моя.

Пока я брел по коридору, какая-то часть меня говорила, что ничего страшного не случилось. «Что-то меня удержало на самом краю… Кто-то удержал. Очевидно, Гемелл. Он такие штуки умеет проворачивать. Как бы то ни было, удалось не зайти слишком далеко. Да, с Вандой, очевидно, отношения испорчены. Но Лире можно просто ничего не говорить, когда она очнется…»

На этой мысли мне стало невыразимо тошно от себя самого. И я еще смел возмущаться поступком Келли! Мол, как это он нас предал? Меня предал? Но вот я сам предал Лиру. И как быстро это случилось! Как легко…

Как?

Я могу молчать и, наверное, буду молчать, но этого уже не сотрешь. Выбора, который я сделал. И того, кем я в результате этого выбора стал.

Часть меня не сдавалась, говоря, что я драматизирую. Произошедшая ошибка не столь велика. Возможно, это все случилось на фоне отходняка после ферусена. И весь стресс, что накопился за предыдущий день, создал такой вот исключительно неблагоприятный фон…

Но чем больше я пытался оправдаться, тем противнее мне становилось. И не только из-за того, что случилось в каюте Ванды. Гемелл хотел уберечь меня, а я наговорил ему таких чудовищных вещей! И теперь он молчит. Я потерял его. Своего последнего друга. Как и всех до него. Остался один со всей своей грязью. Нестерпимо хотелось отмыться, но как отмоешься от себя самого?

«Грех – это не часть тебя. Это враг, поселившийся в тебе, но не ты сам».

Я облегченно воскликнул:

– Гемелл, ты снова здесь! Спасибо! Спасибо большое! Что мне делать?

«Иди к часовне».

– Я не помню, где она.

Проходящий мимо мичман-азиат с удивлением оглянулся на меня, но мне было плевать на то, как я выгляжу.

«Я помню ее местоположение на схеме. Следуй моим указаниям».

Это было несложно.

«Что надо будет сделать в часовне?» – спросил я, нажимая кнопку лифта.

«Пойти на исповедь к священнику. Покаяться в грехах».

Хорошо! Что угодно, лишь бы избавиться от этого мерзкого чувства… Я даже ускорил шаги, когда вышел на нужном этаже. Я спешил в часовню!

– Прости, пожалуйста, за все, что наговорил тебе в коридоре! Я так боялся, что больше не услышу тебя…

«Если бы не начал раскаиваться, то не услышал бы».

Вот они, полукруглые коричневые ворота из настоящего дерева, а над ними – икона Христа. Я побежал быстрее…

Ворота оказались закрыты.

Из висящего рядом расписания следовало, что сегодня часовня работает до двадцати часов. Я был растерян. Как будто Бог ждал меня, но я опоздал, и от осознания этого холодные мурашки поползли по спине.

– Что теперь?

«Теперь, Сергей, свернуть уже не получится. Машина летит в пропасть».

– Но я ведь могу прийти завтра. Часовня будет открыта.

Задрав голову, я с надеждой посмотрел в глаза Христа на иконе.

«Можешь. И, надеюсь, придешь. Но покаяние не работает так, как ты думаешь».

– В смысле?

«Представь человека, преданного греху пьянства. В пьяном виде он заснул на снегу и отморозил пальцы. Их ампутировали. Затем он взялся за ум, покаялся, перестал пить. Простил ли Бог его грех? Да. Но вырастут ли его пальцы?»

– Нет…

«Покаяние и работа над собой могут с Божьей помощью освободить тебя от внутреннего врага. Уберечь от будущих падений. Сделать мудрее. Но ты больше никогда не будешь таким, каким был до того, как пошел на ужин со своей предыдущей самкой. И каким был бы, если бы не пошел. Некоторые вещи невозможно исправить, Сергей. Некоторых последствий невозможно избежать. Глубоко внутри ты знаешь, что это правда».

Эти слова прозвучали подобно похоронному колоколу.