От этого времени у меня остались самые хорошие воспоминания. Этенул не лишил меня любви к Лире. Может быть, даже сделал ее чище. Мы ходили друг к другу, ей нравилось лежать в моих объятиях, иногда мы целовались – и внезапно этого оказалось вполне достаточно для счастья.

Мы не спали вместе, поскольку койки в каютах были рассчитаны на одного человека. Но проводили друг с другом почти все время. Мы говорили, смеялись и не могли насытиться общением. Каждый день я открывал что-то новое в Лире, и это было так захватывающе! Узнавать ее все больше… Какая она замечательная и, под внешним налетом жесткости, тонкая и ранимая. И мудрая.

Все было соткано из множества светлых моментов, небольших, простых, но таких счастливых… Вот, например, я, проснувшись, спешу к ней в лабораторию – Лира, конечно же, там. Сидит над растениями с Фомальгаута-2.

– Привет! – говорю с порога и иду к ней.

– Привет! – обернувшись, улыбается она. – Соскучился по ксенофлоре и ее загадкам?

– Нет. Просто подумал, что надо проведать жену и напомнить ей, что люблю ее. А то вдруг она забыла?

Подойдя, целую ее в шею. Лира отстраняется, но не сразу. Делает вид, что недовольна, но я вижу, что ей нравится.

– Не забыла.

– Значит, не стоило напоминать? – игриво спрашиваю я.

Пауза, многозначительный взгляд.

– Стоило.

Взгляды, жесты, улыбки, голоса – все складывалось в прекрасный узор нашего семейного счастья. Мы не просто рядом, как раньше, мы – вместе! Удивительно близкие друг другу, единые, свои…

Из того времени мне особенно запомнился один момент. Выбивавшийся.

Мы лежали на кровати в ее каюте. Лира положила мне голову на грудь.

– Когда-нибудь я тебе надоем, – тихо произнесла она. – И наши странные отношения тоже.

– Ничего подобного не слу… – начал я, но Лира прижала ладонь к моим губам.

– Я это сейчас не тебе говорю, – продолжила она все тем же мягким тоном. – Не тебе нынешнему. Я это говорю тебе будущему. Тому, кто поймет, что пора двигаться дальше. Кто найдет кого-то, с кем будет более счастлив. Рано или поздно ты найдешь, несмотря на Гемелла и все прочее. Я хочу сказать: я понимаю.

Она убрала ладонь, позволяя мне говорить.

– Это самое мрачное, что я когда-либо слышал. И я, разумеется, приложу все усилия для того, чтобы такого меня никогда не появилось. Зачем ты вообще думаешь о столь ужасных вещах?

– А тебя разве не пугает будущее наших отношений?

– Страх перед будущим не должен отравлять настоящее. А иначе получается, что будущее, которое может и не наступить, лишает нас настоящего, которое уже есть.

– Звучит разумно. Но страх все равно остается.

Я сжал ее крепче и поцеловал. А затем сказал:

– Что бы ни ждало нас в будущем, мы встретим это вместе.

В самом ближайшем будущем нас ожидало научное счастье вдобавок к семейному. Иши наконец разговорился про свою цивилизацию. Если раньше он избегал этих тем, то теперь, после недели чтения книг по неккаристике, нашего гостя словно прорвало.

– Домыслы ваших ученых возмутительны! Просто какая-то карикатура на нашу цивилизацию, – сказал он. – Я должен это исправить. Запишите мой рассказ!

Так мы стали делать уникальные записи. Неккарец садился перед камерой и начинал говорить по той или иной теме, которую сам выбирал заранее. Мы могли задавать вопросы, и он исчерпывающе на них отвечал! Почти во всех его рассказах были потрясающие данные, существенно корректирующие или даже опровергающие наши представления об их цивилизации.

Мы узнали, насколько это общество было гармоничным, его государственное устройство – мудрым, а культура – возвышенной. Становилось особенно горько при мысли о том, что такая благородная и добрая раса уничтожена.

Доступ к уникальным сведениям из первых рук вскружил нам голову. Мы с Лирой взахлеб обсуждали каждый рассказ Иши, вносили черновые пометки, на основании которых подготовим книгу по цивилизации неккарцев. Да, мы решили с ней написать книгу в соавторстве. Ну а затем, когда возмущенные неккаристы обрушат на наш труд град критики, опубликуем подтверждающие видеозаписи Иши. А уже когда те станут сенсацией и вызовут, в свою очередь, обвинения в подделке, представим миру и самого неккарца. Живьем. Тогда уже никто не посмеет запереть Иши в какой-нибудь лаборатории, поскольку его существование станет всем известно.

Я опасался, что женитьба на Лире испортит мои отношения с Келли. Ну, ревность, обида и все такое. Но нет, мой друг больше не возвращался к этой теме и общался со мной по-прежнему непринужденно и открыто. Единственное, что изменилось, – он перестал подкатывать к Лире с непристойными предложениями.

– Если бы я знала, что так будет, то вышла бы замуж за тебя еще раньше.

– На Капири?

– На Фомальгауте-2. Как только он пробудился, сразу бы ему сказали, что мы женаты.

– На планете таэдов нас некому было поженить.

– А как же сами таэды? Заключили бы брак по их правилам. – Она смеялась.

– Генерал Иуэ сказал, что у них было принято при заключении договора отрезать себе конечность. Неизвестно, какая дичь у них предполагается при заключении брака. Так что я бы не рисковал.

– По-твоему, я не стою риска?

Вот как женщины умудряются так перекручивать слова?

– Стоишь! Но я бы не хотел рисковать тобой.

Что касается Гемелла, то Лира заваливала меня кучей вопросов о нем, помечая что-то при этом в блокноте. Такие сеансы проходили по утрам, после завтрака. Мы оба ей отвечали. Иногда речь шла о его прошлом. Но в основном я очень подробно пересказывал то, как мы с Гемеллом общались начиная с Лодвара.

Через десять дней полета Лира объявила вердикт:

– Ты не сумасшедший. В тебе действительно есть сознание другого существа. Это не какая-то отколовшаяся часть твоего сознания.

«Как я уже говорил, тебе повезло с самкой. Она умнее тебя».

– Как ты пришла к такому заключению?

– Во-первых, речь таэдов. Как свободно он говорил за тебя на Фомальгауте-2! Здесь недостаточно иметь память о языке, для свободного общения нужен навык. Во-вторых, он имеет возможности влияния на человеческий мозг, которых ты никогда не имел и другие люди не имеют. В частности, волевым усилием замедлять восприятие времени. Или отключать эмоции. Ну а в-третьих, тот второй Смотритель на Белом Объекте распознал его как своего во время соприкосновения умов. Если бы Гемелл был просто фантомной личностью психически больного человека, другой муаорро это бы увидел. И, скорее всего, уничтожил бы тебя. Но он доверял Гемеллу настолько, что предпочел сам пойти на смерть, лишь бы не убивать вас.

Первые две причины меня не убедили – я и сам о них думал время от времени. С ними, на самом деле, все не так однозначно. Но третья причина… это действительно аргумент, и я был поражен тем, что не заметил его сам. Как я мог упустить это?

«Просто ты немного туповат».

«Да неужели? А что ж ты сам не сказал мне об этом аргументе? Видимо, тоже туповат?»

«У меня не было мотивации переубеждать тебя. На самом деле в некоторых отношениях мне было выгоднее, чтобы ты считал меня своей второй личностью. Таким образом я казался менее чужим в твоих глазах».

Значит, я все-таки не сумасшедший… Меня охватило странное чувство. С одной стороны, облегчение, а с другой – замешательство. Похоже, Гемелл прав. Безумие это, по крайней мере, что-то понятное и свое, человеческое, в отличие от инопланетянина, застрявшего в твоей голове. Такое положение вещей делало не только Гемелла более чужим по отношению ко мне, оно делало и меня более чужим для остального человечества. Я какой-то урод. Гибрид. Симбиот.

«Все люди симбиоты. В вас живет множество других организмов. Например, целые колонии бактерий в ваших желудках необходимы для правильного пищеварения».

«Но они, к счастью, помалкивают и не болтают голосами в голове!»

– Ты сейчас разговариваешь с Гемеллом? – улыбнувшись, спросила Лира.

– Да, – спохватился я. – Это так заметно?

Она кивнула:

– Я раньше все гадала, что означают эти моменты, когда ты вдруг зависаешь. Списывала на рассеянность, присущую гениям.

– Но оказалось, что это всего лишь пришелец в моей голове.

– Да, всего-навсего.

«Вот видишь, она считает меня гением, а не туповатым!»

«Влюбленность лишает ее объективности. А я в тебя не влюблен».

– И что он сейчас говорит?

– Что ты умная.

«Это я говорил раньше. А сейчас я сказал, что влюбленность не позволяет ей заметить, насколько ты туповат».

– Очень любезно с его стороны. Что ж, значит, я не замужем за сумасшедшим.

– Да. Ты замужем за симбиотом, в сознании которого поселился инопланетный паразит.

– А Гемеллу не обидно, когда ты его так называешь?

– Да какое мне дело до его чувств? Он не заботился о моих чувствах, когда влез ко мне в голову!

– И все-таки?

Я впервые задумался об этом.

– Не знаю. Он никогда не жаловался. Думаю, Гемелл не чувствует обиды.

«Чувствую, конечно, но терплю и смиряюсь. Пребывание в тебе очень помогает совершенствоваться в добродетели смирения».

– Так ли уж он мешает тебе?

– В смысле? Разумеется, мешает!

– Вчера я пересматривала свои заметки за все десять дней наших бесед. Не считая панической атаки, ты не упомянул ни одного случая, когда Гемелл бы как-то навредил тебе или твоим интересам. При этом указал как минимум двенадцать случаев, когда он существенно помог. Без него мы не оживили бы Иши. Три раза он спас тебе жизнь. Один раз – мне. Потому что если бы те бандиты сделали то, что хотели…

– Тебя спас Герби.

– Потому что ему это приказал Гемелл.

Ее слова заставили меня задуматься. Действительно, мое отношение к Гемеллу по инерции определялось самыми первыми эмоциями, которые я испытал, узнав о нем. Но с тех пор многое произошло. И я узнал его лучше. Почему же по-прежнему он меня раздражает?

Поразмыслив, я понял: потому что его присутствие мне навязано. Это естественное чувство сопротивления чужой воле, которая ограничивает тебя. Меня бесит то, что я не могу от него избавиться. Если бы Гемелл существовал вне меня, в своем собственном теле, как Иши, то мы бы уже, наверное, стали друзьями.

«Да-да, Гемелл. Не ты один тут терпишь и смиряешься».

«Ты терпишь, но не смиряешься. Потому тебя и злит все это. Смириться – значит признать то, что ты заслужил случившееся с тобой, и благодарить Бога за это».

«Уж благодарить за тебя Бога я точно не буду, даже если стану верующим!»

«Значит, и дальше будешь страдать от того, что не в силах изменить».

Я пишу здесь лишь самое главное. А так, конечно, в полете происходит еще много всякой всячины. Например, выяснилось, что за время стоянки на Кесуме наш звездолет колонизировали тараканы – потомки тех, кого невольно перевезли на астероид с Земли еще первопроходцы. Эти мерзкие насекомые размножались на «Отчаянном» с невероятной скоростью и расхаживали с таким наглым видом, словно это был их корабль. К сожалению, у нас не имелось никаких инсектицидов для осуществления дезинсекции, а спорадическое уничтожение отдельных особей тапкой не помогало решить проблему их присутствия в целом.

Лира поручила Герби красить тараканов в разный цвет в зависимости от места их обнаружения, обещая, что это поможет найти их убежище. В итоге звездолет наполнился красными, зелеными, желтыми и синими тараканами, Лира погрузилась в самозабвенное изучение их маршрутов и взаимодействия, а Келли наловил разноцветных насекомых, сделал миниатюрную трассу и стал устраивать тараканьи бега. Наконец я прекратил весь этот дурдом, когда прочитал, что мерзкие создания умирают при температуре минус четыре по Цельсию. Нам пришлось выморозить весь звездолет на несколько часов. Пока мы, сгрудившись, пережидали внешний холод в медблоке, Гемелл в моей голове разглагольствовал о том, что греховные страсти – это паразиты души, и если бы я со своими внутренними паразитами боролся столь же рьяно, как с внешними, то уже давно бы стал святым.

Тараканы исчезли, но в результате от перепада температур и замерзания жидкостей сломалась канализация, и была целая история с тем, как мы ее чинили. А потом вдруг заболел Иши, животом. Как оказалось, неккарцы не только травоядные, но и насекомоядные, и все это время он втихую жрал крашеных тараканов и в итоге отравился нанесенной на них краской. Лира с ума сходила, не зная, что делать, ведь у нас не было ровным счетом никаких лекарств для неккарца. Боялась, что Иши вот-вот помрет, но его организм в итоге справился сам. В общем, всякое происходило в полете, но я не пишу подробно о таких вещах, поскольку они не имеют отношения к истории, которую я здесь рассказываю.

Однако кое-что стоит описать подробнее. Однажды, когда мы уже приближались к окончанию перелета, Лира пришла ко мне и выглядела очень озабоченно.

– Иши сегодня утром сказал, что у них не было смертной казни, равно как и эвтаназии.

– Да, они дорожили жизнью. За всю историю у них произошло лишь семнадцать убийств.

– Он упоминал об этом. Я смутилась, поскольку читала кое-что иное. Решила сейчас проверить. В их городе на Кеплере-62 было обнаружено захоронение костей пятидесяти двух особей со следами насильственной смерти. Им всем проломили головы. Причем в разное время.

– Может быть, какая-то ошибка?

– Я тоже так подумала. И полезла проверять. Здесь есть фотографии образцов. Смотри сам.

Она протянула мне планшет. Усевшись на койку, я внимательно прочитал статью, описывающую открытие. А затем стал рассматривать приложенные фотографии черепов.

– Эти травмы не могли быть получены в результате естественных причин? – спросил я, уже зная ответ.

– Нет, – печально ответила Лира. – Почему он нам солгал?

– Пойдем спросим.

– Лучше ты один.

Она и раньше так поступала. Предпочитала общаться с Иши только на позитиве, а проблемные темы доверяла мне.

Что ж, я встал и пошел к его каюте, прихватив с собой планшет Лиры.

– Привет! Ты не занят?

– Для тебя всегда свободен, капитан Светлов. Проходи.

Я прошел в его каюту. Иши выглядел, как обычно, непринужденно. А мне было очень неудобно задавать вопрос:

– Слушай, ты сказал, что у вас не было смертной казни. И всего семнадцать убийств за всю историю.

– Совершенно верно.

– Тут просто у нас возник вопрос… – Я протянул ему планшет с фотографиями. – Как тогда объяснить вот это? Подобные захоронения найдены во всех ваших городах.

– Значит, вы нашли их, – произнес он, разглядывая фотографии.

– Да. И здесь явно больше семнадцати.

– Это не убийство. Это другое. Как я уже говорил, репродуктивный долг был некомфортным для нас. Некоторые отказывались от его исполнения. Если неккарец делал это трижды, его подвергали Общественному Порицанию. Так называлась данная процедура.

– Какое, блин, порицание? Им проломили череп и сбросили в яму! Это убийство!

– Нет, это просто исполнение нашего закона.

– Значит, смертная казнь! А ты сказал сегодня утром на камеру, что у вас ее не было!

Какое-то время Иши молчал, уставившись на меня четырьмя черными глазами, а затем ответил:

– Ладно. Сергей, я скажу это в первый и последний раз и только тебе, потому что ты меня спас и ты мой друг. У нашей цивилизации было не все гладко. Были нехорошие вещи по нашим понятиям, были нехорошие вещи и по вашим понятиям. Но я буду о них молчать. Более того, я буду лгать, чтобы скрыть неприглядные стороны нашего общества.

Я был обескуражен.

– Зачем тебе это делать?

– Разве не очевидно? Чтобы оставить о нас хорошую память.

– Но не лучше ли почтить память о вашей цивилизации правдой о ней?

– А разве ты почтил память своего отца публичными рассказами о его недостатках? Или говорил только хорошее?

– Я понимаю, о чем ты, но все же…

– А когда вы ставите памятник какому-нибудь герою, разве скульптор изображает с точностью все изъяны лица и фигуры, которые были у реального человека? Разве он не стремится изобразить его красивее, чем в жизни? Я много думал о том, для чего Создатель продлил мою жизнь. И, кажется, понял. Пусть невозможно спасти нашу цивилизацию, но я могу рассказать о ней другим, и это будет словесный памятник моей погибшей родине. И всем, кого я знал. Он должен быть красивым. Я надеюсь, что ты меня поймешь и не осудишь.

– Я понимаю и не осуждаю, – начал я.

«А я осуждаю!» – буркнул Гемелл.

Я проигнорировал его и продолжил:

– Но как ученому мне жаль, что столь огромная область знаний о прошлом окажется намеренно искажена.

– Не печалься, это у вас не впервой. Думаешь, Инка де ла Вега не сделал в своей «Истории» то же самое, что собираюсь сделать я?

– Что еще за Вега?

Неккарец довольно защелкал.

– Ого, я уже знаю человеческую историю лучше, чем человеческий ученый! У вас на Земле в древние времена была империя инков. Она развивалась своим уникальным путем в полной изоляции от других земных империй. А потом пришли испанцы и завоевали их.

– Я знаю про инков, но не очень много и не слышал про этого, как там его?

– Гарсиласо де ла Вега. Это единственный из инков, который оставил после себя письменный текст. И не просто текст – а подробную историю и описание устройства империи инков. Сам он перешел к испанцам, выучил их язык, взял их имя, принял их веру и благодаря всему этому смог оставить после себя книгу. Почитай как-нибудь. Читая ее, невольно восхищаешься этой погибшей империей. Я еще не очень хорошо разбираюсь в человеческих чувствах, но мне кажется, что многие поколения испанцев, читая эту книгу, испытывали стыд за то, что их предки уничтожили столь прекрасную цивилизацию. Конечно, де ла Вега кое-что приукрасил, а кое-что скрыл. Но я его понимаю. И сделаю то же самое.

– Рано или поздно исследования неккаристов разоблачат твою ложь. Может быть, не во всем, но в чем-то точно.

– Скорее всего. То же было и с Инкой де ла Вега. Например, ваши археологи доказали, что жертвоприношения детей были неотъемлемой частью культуры инков, хотя он это пылко отрицал. Однако он все равно является единственным инком, оставившим письменное свидетельство о своей цивилизации. Никто и никогда не сможет этого затмить, и любые исследования будут лишь комментарием к его свидетельству. А кроме того, у меня будет возможность, которой не было у Веги. Извини, Сергей, но я буду высмеивать ваших неккаристов. Конечно, не тебя и не Лиру, мы ведь друзья, но остальные… Поверь, со своими нелепыми гипотезами они дают просто массу поводов их высмеять. Так что в итоге их критика в мой адрес будет выглядеть весьма сомнительно в глазах самих же людей.

Это звучало ужасно, и как бы хорошо я ни относился к Иши, все мое естество как неккариста восставало против такого масштабного плана фальсификации науки. И не только мое естество – Гемелл тоже был возмущен.

«Теперь я чуть меньше жалею, что уничтожил расу, порождавшую столь наглых лжецов!»

А еще это создавало проблему для нашей с Лирой книги. Как распознать, где Иши нам солгал?

– Я понимаю тебя, – через силу проговорил я, – но, надеюсь, ты тоже понимаешь, что я не смогу в этом участвовать.

– Конечно. Я бы ни за что не потребовал от тебя такой жертвы. Единственное, что я прошу, – оставить этот разговор между нами. Хочу также напомнить, что я рассказываю много правды о нас и даю столько достоверной информации, сколько ваши ученые никогда бы не узнали сами. Ну а некоторые приукрашивания… прости мне их. Я не смог спасти свой народ. Все, что мне осталось, – это рассказывать о нем. Я уже выучил ваш язык и взял одно из ваших имен. Насчет религии пока что не спешу, но, как видишь, я иду по пути Гарсиласо де ла Веги. Здесь должна быть улыбка, но улыбаться я так и не научился.

– Может быть, лично для меня ты мог бы подсказать, что из твоих рассказов является приукрашиванием?

– Хорошо.

– Спасибо.

Помедлив, я положил руку ему на плечо и ободряюще сжал:

– А перед камерой делай, что считаешь нужным. Я понимаю.

– В самом деле понимаешь?

– Да.

Но вовсе не одобрял. И решил когда-нибудь рассказать об этом разговоре. Что, собственно, сейчас и делаю.