На следующий день состоялся первый контакт человечества с живым представителем неккарской цивилизации. Сначала мы запустили андроида, он должен был принести еще воды.

В этот момент Келли присоединился к наблюдению.

– Щас уродец как накинется на Герби, и тот ему прямо с разворота…

– У него программный запрет на причинение вреда, – возразила Лира.

– Людям, красавица, людям! А четырехглазый – не человек, так что его Герби может в капусту покрошить! Как того прозрачного урода на астероиде.

– Это правда? – спросила она меня и, когда я кивнул, воскликнула: – Нужно срочно вернуть его и запретить причинять вред неккарцу!

– Он уже внутри.

Мы уставились на экран. Неккарец при виде андроида вскочил, но не проявлял агрессии – напротив, отошел как можно дальше. Снова полились звуки его непонятной речи. Вероятно, спрашивал «кто ты?», «где я?», просил отпустить. По крайней мере, я бы на его месте говорил именно это.

Герби налил воды в миску и молча вышел. Для начала достаточно. Неккарец не напал на андроида. После его ухода подошел к двери – убедился, что она заперта. Вернулся к столу, выпил воду. Съел еще один кубик.

Три часа спустя я пошел к нему вместе с Герби. Лира рвалась вперед, но я сказал, что такой риск должен взять на себя капитан. Конечно, дело было не в риске. Именно мне надлежало стать первым человеком, которого увидит неккарец. Уверен, на моем месте вы поступили бы точно так же.

Меня бил мандраж, когда Герби открыл дверь каюты. Андроид вошел первым. Я следовал за ним. Было так волнительно увидеть воочию живого неккарца! На мгновение мы оба замерли, разглядывая друг друга. Его глаза, словно четыре черных колодца, уставились на меня. По коже поползли мурашки. Наверное, так же чувствовал себя первый человек, вылетевший в космос. То, что считалось недостижимо далеким, вдруг оказалось рядом и подвластно тебе! От неккарца пахло незнакомыми пряностями и чем-то сладким.

Герби принес ему воды, а я положил на стол планшет. Включил его и сказал громко:

– Смотри!

Указал пальцем на свои глаза, затем на планшет и повторил:

– Смотри!

Я запустил видеоролик на планшете, и мы с Герби вышли из каюты – сначала я, потом андроид. Только после того, как дверь закрылась, я осознал, в каком напряжении был всю эту минуту внутри.

Неккарец догадался, что нужно смотреть видео на планшете. Там был подготовленный нами информационный ролик о человечестве. Самый минимум знаний, подаваемый через картинки и простенькую анимацию. Из аудио было только раздельное и неоднократное повторение некоторых ключевых понятий. Например, когда показывали изображение мужчины и женщины, мой голос произносил «люди». Ролик мы вместе с Герби сделали еще по пути к планете муаорро.

Наш гость просмотрел его с большим вниманием. Затем нажал еще раз – наглядная инструкция о том, как это сделать, была тоже в ролике. Неккарец прокручивал видео снова и снова, при этом пытаясь повторять слова.

– Смышленый, – заметил Келли, когда мы наблюдали в соседней каюте.

– Это ученый, – напомнила Лира. – Меньшего от него я не ожидала.

Вторым человеком, которого увидел неккарец, стала, разумеется, Лира.

– Люди, – сказал наш гость при виде нее.

– Человек, – поправила Лира. – Один – человек. Много – люди.

При этом она показывала на пальцах.

Потянулись дни. Мы с Герби делали все новые ролики для неккарца, а Лира ходила к нему и учила русскому языку. А также готовила ему еду. Надо сказать, он показывал прекрасные навыки подражания. Было что-то пугающее в том, как он не просто повторял слова, но делал это моим голосом, в точности копируя тембр и интонацию. А за Лирой повторял уже ее голосом.

Ксенобиолог ожидала, что неккарец станет учить ее своему языку и процесс пойдет параллельно. Однако он сосредоточился на изучении нашего языка и на своем больше не говорил, когда понял, что мы его не знаем. Это единственное, что огорчало Лиру. Она-то надеялась выучить неккарский.

Интересно, что даже самые невероятные события могут стать рутиной. Оживший неккарец – фантастика, чудо! Но несколько дней спустя уже как бы и не чудо. Просто часть нашей корабельной жизни и научной работы. Конечно, я заходил к нему, принося все новые видеоролики, но Лира общалась с ним больше. Наш гость так быстро учился русскому языку, что уже через неделю мог поддерживать простой разговор. Благодаря которому узнал, что находится на звездолете человеческой расы. Разумеется, он осторожно спрашивал про своих, но Лира уходила от ответов.

В какой-то момент я перестал монтировать специальные ролики и начал показывать информационные видео, которые были сделаны в Федерации для школьников. Неккарец смотрел с огромным интересом и демонстрировал просто феноменальные успехи в изучении нашего языка. Даже с падежными окончаниями почти не было проблем.

– Спасибо за еду и воду, – сказал он мне на десятый день моим же голосом.

– Пожалуйста, – ответил я. – Еда нормально усваивается? Нет проблем?

– Проблем нет. Хорошая еда.

Сердце колотилось при мысли о том, что я говорю с живым неккарцем. Я уже разговаривал и с муаорро, и с таэдами, но то было другое. Неккарцам я посвятил значительную часть жизни, они стали для меня в каком-то смысле родными. Но притом оставались мертвыми. И вот я говорю с одним из них, да еще и по-русски!

Интересно, что у неккарца была мимика, но совершенно нечитаемая для нас. Нечеловеческая. Невозможно было понять – он улыбается, хмурится или же это просто естественное движение лицевых мышц при извлечении звуков.

Несколько раз к нему ходил Келли – Лира согласилась, что это имеет смысл для обогащения познаний неккарца о людях.

– Привет, это я, люди, – заявил Келли, показывая на себя пальцем. – Твоя моя понимай?

– Ну зачем он коверкает язык! – воскликнула Недич. – Идиот!

Мы с ней следили через экран планшета в соседней каюте, как обычно.

– Привет, – ответил неккарец голосом Келли. – Моя твоя понимай.

Лира застонала.

– Круто! – продолжил мой друг. – Я пилот этого звездолета. Веду его через космическую пустоту, вжух-вжух. Понимаешь?

– Понимаю. На моем звездолете тоже был пилот. Вжух-вжух. Ты не знаешь, где он сейчас?

– Спроси лучше других. Я был в отключке до недавнего времени. Они знают лучше.

И неккарец спрашивал. Чем лучше он осваивал наш язык, тем чаще задавал и мне, и Лире вопросы, на которые нам приходилось давать уклончивые ответы. Ксенобиолог боялась, что он не выдержит правды и наложит на себя руки. И все же бесконечно уходить от ответов мы не могли.

Наконец однажды за завтраком она заявила:

– Мы должны ему сказать.

– Еще рано, – ответил я.

На самом деле было совсем не рано. Просто никто из нас не знал, как это сделать. И не хотел быть тем, кто сообщит неккарцу ужасную новость о том, что его мира больше нет. Лира продолжила:

– Мы не можем оттягивать это вечно. Он просит доставить его к своим…

– Что такие мрачные? – бодро спросил Келли, заходя в кают-компанию.

– Обсуждаем, как сообщить неккарцу о том, что его цивилизация вымерла. Как и когда.

– Чем раньше, тем лучше, – сказал Келли, открывая холодильник.

– Вопрос еще в том, кто скажет.

– Ну давайте я, – предложил мой друг, доставая замороженный гамбургер и бутылку кваса.

– Нет уж, не надо! – воскликнула Лира.

– А как бы ты это сделал? – поинтересовался я.

Келли положил гамбургер в микроволновку и включил ее, прежде чем ответить:

– Пластырь лучше отрывать быстро. Я бы сказал: дружище, в жизни случается всякое дерьмо. Твоим родичам не повезло: они все померли. Уже давно. Мои соболезнования. Но зато ты живой, а значит, не все так плохо. Ну и вывел бы на позитив в конце.

Микроволновка пикнула, закончив разогрев гамбургера.

– Пожалуй, лучше я ему сообщу, – предложила Лира. – А то после такого объяснения он точно наложит на себя руки.

– Ладно, я скажу сам.

После этой фразы Лира и Келли одновременно посмотрели на меня так, будто именно ее и ждали. Уж не сговорились ли они, чтобы подтолкнуть меня?

– Я скажу… завтра утром.

Целый день на подготовку – казалось бы, немало. Но на самом деле мало!

Я поручил остальным провести экскурсию для неккарца по звездолету – пусть не чувствует себя пленником, – а сам сидел в каюте и думал, как завтра сообщить ему правду. Вспомнились офицер космофлота и священник-капеллан, пришедшие к нам в дом рассказать о смерти отца. Оказавшись на их месте, я впервые осознал, что им было не так уж легко в тот день.

Да, разумеется, мы спрятали трупы двух неккарцев, чтобы они не попались нашему гостю на глаза во время экскурсии. Это было бы совсем ни к чему.

Итак, подготовка. Мой опыт видеоблогерства опять пригодился. Я знал, что слов будет недостаточно, поэтому смонтировал небольшой ролик про то, как выглядят города неккарцев сейчас. Какими их нашли люди шестьдесят лет назад. Это было несложно, а вот подготовить речь… много что приходило в голову, но все не то.

Я советовался с Герби, но предложенный им вариант был слишком сухим и отстраненным. С Лирой советоваться не стал – если бы она знала, что сказать неккарцу, то вызвалась бы это сделать сама.

Ответственность давила на меня с каждым часом все больше. Если я ошибусь, контакт с неккарцем может быть потерян навсегда.

Еще днем мне пришла мысль о том, кто мог бы разделить со мной эту ношу, но я отмахнулся. А ночью, уже выключив свет и ложась в постель без малейшего понимания, что же говорить завтра, я сдался.

– Гемелл! Мне нужна твоя помощь.

Молчание.

Вздохнув, я продолжил:

– Ты обещал молчать, но я освобождаю тебя от этого обещания. Уверен, ты в курсе того, что происходит. Мне нужно подобрать правильные слова, чтобы рассказать неккарцу правду. То, что с ним произошло, со всем его народом, это ведь и твоя ответственность, не правда ли? Разве не хочешь искупить хотя бы отчасти свой грех? Ты мне поможешь?

Он не отвечал, и я успел проникнуться ужасом от мысли, что ноша предстоящего разговора так и останется лишь на мне. Как вдруг в глубине моего сознания раздался знакомый низкий голос:

«Помогу».

Завтрак в меня не лез – из-за волнения было не до еды. Выпил кофе. Медленно, чтобы оттянуть неизбежное. Лира и Келли при этом сидели напротив и смотрели прямо на меня. Когда в чашке не осталось ни капли, я вздохнул и поднялся.

– Что ж, начнем.

– Мы будем в коридоре, – заверила девушка. – Если что-то пойдет не так, сразу вмешаемся.

Лира считала, что неккарец из-за шока попробует убить себя, а Келли считал, что он попробует убить меня. Гемелл же считал, что не будет ни того, ни другого, потому что этот неккарец – трус.

Когда я вошел в каюту, наш гость встал. Опустившись на стул возле стола, я попросил неккарца сесть на койку.

– Как тебе наш звездолет? – спросил я, когда мы уселись друг напротив друга.

– Очень впечатляет! Совсем не как наши. Вы сделали эту каюту в знакомом для меня стиле. Я тронут.

– После того как мы вернули тебя к жизни, понадобилось время, чтобы ты немного освоился. Мы думали, что это поможет.

– Да, конечно. Очень мудро. Но я уже освоился.

– Мы тоже так думаем. Поэтому я хочу рассказать тебе правду. Надеюсь, что ты уже готов к ней.

– Конечно, готов!

Нет. К такой правде невозможно подготовиться.

– Это тяжелые новости.

Неккарец выпрямился.

– Я хочу их узнать.

Я вздохнул. Офицеру и капеллану нужно было принести нам весть о смерти всего одного родственника. А мне предстояло сообщить этому существу о смерти всех его родственников. И вообще всех. Я чувствовал, что от этого разговора может зависеть не только его, но и моя жизнь. Но его – в большей степени. Можно ли умереть от горя?

«Не тяни», – подтолкнул Гемелл.

– Твоей цивилизации больше нет. Ее уничтожили враги. Очень давно. Ты последний живой неккарец.

Он молчал несколько секунд, вглядываясь в мое лицо четырьмя неподвижными глазами, а потом спросил:

– Это точная информация?

Я достал планшет с подготовленным вчера роликом и показал ему.

– Мы нашли вашу цивилизацию шестьдесят лет назад. И там все выглядело вот так, – прокомментировал я, пока неккарец смотрел. – Ни одного выжившего, куда бы мы ни прилетали.

Лицо неккарца словно окаменело.

– Сколько наших планет вы нашли? – наконец спросил он.

– Семь.

– Вы нашли не все! У нас их двенадцать! На оставшихся пяти могут жить мои соплеменники!

Я молчал, не находя сил сказать ему всю правду. Убить последнюю надежду.

– Я помогу вам найти оставшиеся планеты. Пожалуйста, отвезите меня на ближайшую!

Во мне проснулся ксеноархеолог. Пять новых планет неккарцев! Еще неизвестных нашей науке и никем не тронутых! Сколько всего там можно найти и изучать… А что, если и впрямь на какой-то из них удалось выжить неккарцам?

«Не удалось, – сказал Гемелл. – Скажи ему правду. Он вспомнит».

– Пожалуйста, отвезите меня, – повторил неккарец. – Я не знаю, чем отплатить, но сделаю все что угодно! Все, что смогу.

– Мы можем отвезти тебя, – ответил я. – Но там ты увидишь то же самое.

– Как вы можете знать, если вас там не было?

– Потому что я знаю, как действует оружие, которое было применено.

– Но ведь я выжил! Значит, и другие могли.

Я вздохнул. Это было слишком тяжело. Гемелл подсказал наводящий вопрос:

– Что ты помнишь последнее перед тем, как оказался в стазисе?

– Смерть. Мои спутники погибли один за другим. А я… был парализован.

– Парализован кем?

Он ответил не сразу:

– Там было… существо. Прозрачное.

– Оно убило твоих друзей. Ты это помнишь?

– Да.

– У этого существа была технология. С помощью которой можно через одного представителя уничтожить всю расу. Ты помнишь, как оно проникло в твой разум?

Молчание. Неккарец отстранился.

– Да. Я надеялся, что мне просто показалось. Что я сам все это вообразил под воздействием страха… Значит, то существо истребило мой народ?

– Да.

– Как вы узнали об этом? От него? Вы с ним общаетесь? Оно здесь?

Неккарец вскочил, озираясь. Мне стало страшно. Сейчас он вполне может напасть на меня! Особенно если узнает, что то существо находится внутри меня.

«Повторяй за мной», – приказал Гемелл и произнес слова, которые я повторил:

– Оно нейтрализовано. Сядь, пожалуйста, и я расскажу.

Сработало – неккарец сел.

– Мы попали в ту же ловушку, что и твой экипаж. То существо – смотритель аванпоста – парализовало меня, как и тебя. И оно хотело уничтожить человечество через меня точно так же, как сделало это с твоим народом.

– Как вам удалось спастись?

«Бог помог».

– Просто повезло. Помнишь нашего металлического помощника? Робота?

– Да. Герби.

– Он смог убить Смотрителя раньше, чем тот выполнил задуманное.

– Почему он уничтожил мой народ?

Как сказать правду, не создавая при этом у него комплекса вины? Кто сможет вынести ответ: «Твой народ погиб из-за того, что вы туда прибыли?»

«Начни издалека».

Так я и сделал.

– Смотритель был рабом высокоразвитой цивилизации, называвшей себя Хозяевами. Его поставили охранять аванпост, который вы нашли раньше нас. – Я отыскал на планшете изображение бункера и показал неккарцу. – Вы проделали вход в стене, чтобы проникнуть внутрь. Это было расценено как насильственное вторжение. Атака.

– Долгое время мы изучали объект снаружи, – перебил неккарец. – Приборы показали отсутствие жизни. Мы сочли его заброшенным.

– Я понимаю. Мы совершили ту же ошибку. Объект активировался после проникновения. Охранная система распознала нас как нарушителей. И вас. Она вывела из спячки Смотрителя, а тот должен был выполнить программу, заложенную в него Хозяевами.

– Почему он просто не сказал, чтобы мы ушли?

Я даже опешил от такой наивности.

– Потому что большинство нарушителей вряд ли послушается простых слов. Хозяева были жестокой расой и предпочитали уничтожать то, что могло быть угрозой.

«Я оставил трупы неккарцев в качестве предупреждения. Если вас даже это не остановило, слова бы тем более не помогли».

– Но если они хотели уничтожить нарушителей, почему не уничтожили только нас троих, кто проник туда?

Тяжелый вздох вырвался из моей груди. Объясняя логику Хозяев, я как будто оправдывал ее, и от этого было особенно противно. Но все же надо было ответить.

– Когда мы проникли на этот аванпост, то, с точки зрения Хозяев, все люди стали нарушителями. Поскольку человечество получило информацию об этом объекте и после устранения первых людей-нарушителей пришли бы вторые, возможно, более подготовленные. Самым надежным устранением угрозы они сочли уничтожение всего человечества, как бы чудовищно это ни звучало. К счастью, с нами это у них не получилось, а вот с вами…

– Получилось, – закончил он.

Повисла пауза. Ему требовалось время на то, чтобы все это переварить. Нестерпимо хотелось уйти, но я заставлял себя сидеть. В такой момент неккарец не должен быть один.

– Если бы мы не вошли в тот объект, мой народ остался бы жив, – медленно проговорил неккарец.

Вот он и подошел к краю этой бездонной пропасти под названием «вина». Нужно было удержать его от падения.

– Виноваты не вы, а Хозяева, – быстро сказал я. – Они убийцы. А ты и твои спутники просто совершили непреднамеренную ошибку. Это не ваша вина.

Неккарец опять замолчал, обдумывая что-то.

«Их вина тоже есть».

«Какая вина, Гемелл? Что ты несешь? Из-за того, что они просто вошли в старый бункер?»

«Этот бункер был построен не ими. Владельцы бункера не приглашали их войти. Проникновение со взломом на чужую собственность является преступлением по вашему гражданскому закону и грехом по закону Божьему. У неккарцев это тоже не считалось нормальным. Если кто-то вломится на твою дачу и заберет оттуда то, что ему понравится, вряд ли тебя удовлетворят его слова о том, что дом ему показался заброшенным. Или что он хотел таким образом обогатить свои знания о тебе. Если одно и то же действие является плохим по отношению к твоей даче, каким образом оно станет хорошим по отношению к зданию, построенному другой цивилизацией? Хозяева жестоки, но если бы неккарцы просто жили своей жизнью и не вламывались на мой аванпост, никто бы их не уничтожил. Я бы их не уничтожил».

Тон Гемелла был раздраженным. Воспоминания о том событии взволновали его.

«На самом деле это твоя вина, – мысленно ответил я. – Она тебя жжет, вот ты и хочешь свалить ее на других».

«Мной двигала программа, которой я физически не мог противиться. Неккарцами – нет. Они могли не прилетать, а прилетев, могли ограничиться внешним осмотром и улететь. У них был выбор, а значит, есть и вина».

Я спохватился, осознав, что общаюсь с Гемеллом так, словно он и в самом деле был Смотрителем-муаорро, а не порождением моего расколотого сознания, возникшим на субстрате чужих воспоминаний. Моему второму «я» точно не нужно терзаться виной, так что если он считает, что не виноват, то и ладно. И он действительно не виноват, потому что не является Смотрителем аванпоста. Гемелл – лишь эхо воспоминаний убитого существа.

– Где сейчас эти Хозяева? – спросил неккарец, снова уставившись на меня.

– Судя по всему, они давно уничтожены другой космической цивилизацией.

– Значит, все, кто причастен к истреблению моего народа, уже мертвы. – Голос его дрогнул. – Кроме меня.

Мне стало страшно. Опасения Лиры о том, что на фоне потрясения от новостей он наложит на себя руки, казались теперь весьма обоснованными. Вот, допустим, схватит сейчас со стола «авторучку» и пробьет себе какую-нибудь артерию… И что я буду делать?

– Ты не виноват.

– Я не виноват, – повторил неккарец со странной интонацией: то ли утвердительной, то ли вопросительной. – Могу ли я попросить у вас больше картинок с наших планет?

– Да. Я принесу все, что у меня есть в базе. Это много.

– Спасибо. Если позволите, я хотел бы побыть один. Какое-то время.

– Конечно. – Я встал и показал на «авторучку». – Можно я возьму это?

– Да.

В коридоре меня ждали Герби, Лира и Келли.

– А ты мастер убалтывать! – похвалил пилот. – Когда он вскочил, то готов уже был броситься на тебя, но ты так хладнокровно его усадил!

Лира считала, что неккарец собирался покончить с собой, но тоже была в восторге от моих способностей переговорщика. И они оба одобряли то, что я вынес «авторучку», чтобы он не убил себя или меня.

Поручив им продолжать наблюдение за нашим гостем, я отправился в свою каюту. Сказал, что буду готовить для него материалы по неккарским планетам. Но на самом деле рухнул на койку в изнеможении. Надо было немного прийти в себя после напряженного разговора.

«Ты стал слишком изнеженным, – заметил Гемелл. – Вставай, у тебя много работы!»

– Слушай, спасибо за помощь при разговоре, но теперь ты можешь опять вернуться к молчанию.

«Нет».

– В смысле «нет»?

«Я дал тебе обещание молчать, а затем ты освободил меня от этого обещания. Второго обещания молчать я не давал».

– Да чтоб тебя!

Молчать он и впрямь не стал. А мне пришлось встать и начать готовить обещанное неккарцу – все фото и видео неккарских планет. Их у меня оказалось много. Долго колебался: включать ли то, что я снял во время научной экспедиции? Вдруг та мертвая неккарка с ребенком окажется его родственницей? Шанс один на миллион, и все же… Теперь мои восторженные научные комментарии казались неуместными. Но Гемелл убедил меня включить.

Неккарец смотрел материалы несколько дней. Затем спросил, можем ли мы отвезти его на одну из их планет. С помощью Герби он определил ее положение на наших картах.

– Когда-нибудь в будущем отвезем, – пообещал я. – Но прямо сейчас нам надо вернуться на территорию Федерации. Нашей человеческой цивилизации.

– Понимаю. Если я буду жить в человеческой Федерации, мне нужно больше знаний о человечестве.

– Без проблем. У нас масса материалов по истории и культуре человечества.

Мы открыли ему доступ к электронной библиотеке, и неккарец стал поглощать информацию с утра до вечера. Скорость усвоения им языка поражала. Конечно, он иногда мог перепутать на слух фразы типа «Он же ребенок» и «Он жеребенок», допускал неправильные фразеологические конструкции, но это мелочи. Время от времени я с тревогой гадал, сможет ли он действительно прижиться в человеческом обществе? Одних успехов в освоении языка тут недостаточно. Нужно как-то стать своим, оставаясь при этом навсегда иным. Справится ли последний неккарец с этим вызовом?

– Вообще-то это скорее вызов для нас, человечества, – сказала Лира, когда я поделился с ней своими размышлениями. – Справимся ли мы? Окажемся ли достаточно гостеприимными и добрыми?

Неделю спустя неккарец заявил нам:

– Я выбрал себе человеческое имя.

– Прекрасно! И какое же?

– И́ши.

Как оказалось, такое имя дали в начале двадцатого века последнему индейцу из племени южных яна на Земле. Что ж, я оценил символизм. Лира же спросила, почему бы ему не использовать его настоящее имя. Неккарец сказал, что для нашего слуха оно неблагозвучно.

Иши как ученый был нашим коллегой, и его энтузиазм в изучении новой расы я вполне понимал. Он часто задавал вопросы о человеческой истории, с ним было интересно разговаривать.

Как-то раз он спросил:

– Наша родная планета была сердцем цивилизации, ее управляющим и интеллектуальным центром. А у вас родная планета, как я понимаю, уничтожена?

– Нет. Земля существует и по-прежнему населена, – ответил я.

– А как же многочисленные упоминания про войну Федерации с Землей?

– Война была. Мы победили и поместили нашу прародину в карантин.

– И там по-прежнему живут люди?

– Да. Причем большая часть.

– И вы с ними не общаетесь?

– Не общаемся.

– Получается, человечество расколото?

– Можно и так сказать.

– Нас бы это ослабило.

– А нас сделало сильнее. Ибо все, что ослабляет, мы оставили и заперли на Земле.

– Я все еще не понимаю.

– Хорошо. Я расскажу с самого начала.

Разговор занял много времени, поскольку Иши часто задавал вопросы о том или ином термине и приходилось его подробно объяснять.

Я вкратце рассказал, как мужественное и честное Средневековье уступило место больному Новому времени, в которое начали распространяться червоточины деструктивных идей и паразитические модели поведения… Позднее они усилились и стали мейнстримом. Мнимый либерализм, гедонизм и нигилизм поразили человечество задолго до того, как начались полеты к звездам. Но поразили не всех. И когда наступила Эпоха Расселения, осваивать новые планеты стали многие из тех, кому безумные порядки нравственно деградировавшей Земли были не близки. Наконец-то они смогли обрести настоящую свободу жить так, как считали правильным!

Конечно, в странствия к звездам отправились не только они: полетело много и авантюристов из числа типичных земных разложенцев. Но в течение первых десяти лет стало очевидно, что гедонисты и эгоцентрики, прекрасно существующие в развитом обществе, совершенно не приживаются в только зарождающихся обществах, существование которых проходило в каждодневной борьбе за выживание на новых рубежах. Вместо праздности и развлечений их ожидала жизнь, неразрывно связанная с постоянным трудом, жертвенностью и смирением перед общим благом.

В итоге гедонистам пришлось либо вернуться на Землю, либо перестать быть гедонистами. Многие колонии тогда попросту исчезли. Выжили только самые упорные. Те, в которых люди хорошо знали, зачем они здесь. Прошла еще пара десятков лет, и пропасть в менталитете между землянами и обитателями колоний стала глубже. При этом земляне регулярно посещали колонии в качестве туристов. Кто-то чтобы поглумиться над «фанатиками», а кто-то для того, чтобы поучить колонистов «ценностям просвещенного человечества». Были, конечно, и нормальные туристы, но больше всего запоминались ненормальные.

Какое-то время наши предки терпели эти вакханалии залетных землян с радужными флагами, беганьем голышом по площади и криками про «право на смену пола». Потом главы колоний выпустили совместное заявление, в котором вежливо просили приезжающих уважать принципы колонистов. Землян это только раззадорило. Количество инцидентов увеличилось. Тогда наши предки официально запретили подобные выходки. После этого едва ли не каждый праздный и богатый земной деградант счел своим долгом хоть раз посетить какую-нибудь колонию, чтобы сделать там именно то, что запрещено.

Все это привело к вспышкам насилия, когда откровенно провокационные выходки «туристов» наталкивались на жесткую реакцию местных. Апогеем стал случай на Эларе-8. Приезжие земляне демонстративно решили устроить там передвижной абортарий. Убираться по-хорошему они не хотели, более того, разместили свою рекламу на взломанных ими цифровых стендах здания администрации. После чего собравшаяся толпа колонистов подвергла аборту самих абортмахеров.

– То есть их убили? – уточнил Иши.

– Поскольку они настаивали на том, что аборт – это не убийство, то в нашей историографии принято говорить, что их самих подвергли аборту. Но, строго говоря, да – их убили. Земляне пришли в бешенство и объявили, что «вольница закончилась» и все колонии теперь насильно приведут к «земным демократическим ценностям» – несмотря на то, что другие колонии не одобрили радикальные методы Элары-8. Но Земля решила наказать всех. Для наших предков это было неприемлемо.

Так началась война.

На усмирение Элары-8 направили два корвета, причем земляне были настолько самоуверенны, что объявили об этом в СМИ. Так защитники колонии узнали, какими силами, где и когда атакует противник. Военных кораблей у колоний не было, лишь транспортные. Также среди колонистов не было кадровых военных, но были охотники. Они устроили на орбите своей планеты западню. Дюжина грузовых космолетов с установленными на них промышленными лазерами отвлекли на себя внимание и пожертвовали собой, чтобы позволить другой группе незаметно высадиться на поверхности корветов. После проникновения десанта внутрь экипаж корветов неожиданно легко сдался. Это повторялось и в последующих сражениях – многократное технологическое преимущество не помогало, когда сидевшие за штурвалом люди больше всего ценили собственное выживание и не готовы были умирать за свое начальство и разложенческий образ жизни. Жестокие и безжалостные при отсутствии угрозы, земляне быстро сдавались или сбегали с поля боя, как только угроза для них появлялась. Именно воля колонистов, их ценности и готовность к самопожертвованию обеспечили победу в войне.

Я раздухарился, рассказывая о победах, и уже собирался перейти к эпическому описанию финального усмирения Земли, как вдруг Иши спросил:

– Скольких тогда убили?

У него было странное выражение лица.

– Возле Элары-8? Или в течение всей войны?

– Всей войны.

– Точно не помню, но на самом деле немного. Тысячи две с обеих сторон. Еще сколько-то при бомбардировках Земли, в рамках ее демилитаризации, тут уже, наверное, побольше, но точные цифры неизвестны.

– Семнадцать, – тихо сказал он.

– Чего?

– У нас было семнадцать убийств.

– Когда?

– За всю историю. По крайней мере, ее письменную часть. Была одна война, тогда погибло шесть неккарцев за два дня. Позорнейшая часть нашего прошлого.

Повисло неловкое молчание. Я сообразил, что, пожалуй, рассказывать о финальной битве на земной орбите не стоит. Сильно позже, узнав Иши получше, мне стало понятно значение его тогдашнего выражения лица – это была крайняя степень изумления и отвращения.

– Всего семнадцать? – уточнил я. – Верится с трудом.

– Нам казалось, что нас немного. Рождение детей было очень трудным и редким. Жизнь каждого из нас высоко ценилась. Если бы мы убивали так много себе подобных, наш вид бы не выжил.

– Несколько веков назад на Земле была война, в которой погибло сто миллионов человек. Так что две тысячи это на самом деле совсем немного. По нашим меркам.

«По меркам Хозяев и сто миллионов немного, – заметил Гемелл. – Они истребляли миллиардами за раз».

Это замечание совсем не помогало. Я сын офицера Космофлота и правнук ветерана войны с Землей, с детства получивший патриотическое воспитание. Гордость за нашу победу всегда была чем-то само собой разумеющимся для меня – до того разговора с неккарцем. Я вдруг увидел, как это выглядит его глазами: человек с восторгом рассказывает о массовом убийстве себе подобных. Даже Хозяева убивали чужих, но не своих…

Конечно, война с Землей была оправдана и доблесть наших воинов – несомненна. И все же после того разговора я перестал чувствовать прежний задор при размышлении об Усмирении Земли.

– Теперь я понимаю, почему вы смогли победить в том бункере, – сказал Иши. – А мы не смогли. В нашей истории было слишком мало насилия. Когда то существо разорвало членов моего экипажа одного за другим, я был в ужасе. Я хотел это остановить, но мне даже в голову не пришло попытаться убить его! А для вас это было легко…

Странно, что из нашего разговора мы сделали противоположные выводы. Если мне стало стыдно за кровавость человеческой истории, то ему – за беззубость своей.

«Не случись чужого вмешательства, ваша кровожадность нисколько бы не помогла. Если бы ты не опустил веки во время молитвы, я увидел бы твоими глазами, как ко мне подкрадывается недосущество, и немедленно уничтожил его. А потом через тебя и всех людей. Скажи об этом неккарцу».

Может, и надо было сказать. Но я промолчал.

Келли активно подключился к культурному просвещению неккарца, показывал ему свои любимые фильмы и сериалы, объясняя чуть ли не каждую сцену. В итоге они довольно быстро сблизились.

Иши интересовала концепция насилия. Ему казалось, что раз уж он живет среди такой агрессивной расы, как люди, то должен соответствовать. Подспорьем ему были фильмы, а Келли надоумил его практиковаться с Герби. Приведу здесь один диалог, который я позднее прослушал в записи андроида.

– Эй ты! – Неккарец использовал мой тембр голоса, но добавил в него изрядную часть киношной экспрессии. – Ты что-то мне сказал?

– Ответ отрицательный.

Герби был, как обычно, бесстрастным.

– А ну-ка повтори!

– Ответ отрицательный.

– Ты нарываешься, да?

– Ответ отрицательный.

– Смотри у меня!

– Запрос неясен. Пожалуйста, конкретизируйте.

Повисла долгая пауза, которую прервал Иши:

– Я не знаю, что надо говорить дальше…

– Вы пытаетесь подражать людям? – догадался Герби.

– Учусь агрессии.

– Вероятность такого разговора с человеком для вас стремится к нулю.

– Почему?

– В силу вашего радикального визуального отличия. Большинство поведенческих паттернов людей при внезапном столкновении с вами будет нарушено.

– И что же делать?

– Если хотите испугать собеседника, то ничего. Одного вашего вида будет достаточно.

– Я выгляжу пугающе для людей?

– Большинство из них сочтет вас именно таким.

– Но все люди на этом звездолете не боятся меня.

– Они исключение. По моим прогнозам, значительная часть людей, внезапно встретившихся с вами, испугается. Одни убегут, а другие попытаются напасть, переведя страх в агрессию. Есть небольшой процент людей, которые при виде вас испытают искреннюю радость и будут вести себя очень дружелюбно. Именно они представляют наибольшую угрозу.

– Почему?

– Они захотят вас изучать. Вы станете объектом исследований на всю оставшуюся жизнь. Их пленником.

– Люди этого звездолета дружелюбны ко мне. Они угроза? Собираются сделать меня пленником?

– Эти не собираются.

– Потому что они добры?

– Потому что у них нет соответствующих ресурсов.

Мне не понравился этот разговор. Начался забавно, а закончился совсем не смешно.

– Зачем ты его настраиваешь против людей? – строго спросил я андроида, когда он закончил воспроизводить запись. – Против нас? Мы вовсе не собираемся делать его пожизненным подопытным кроликом! И не потому, что у нас нет ресурсов для этого!

– А что будет с неккарцем на территории Федерации? Что с ним сделает Босс?

– При чем здесь Босс? Конечно же, мы не отдадим его Боссу! Я хочу привезти Иши в академию наук, к серьезным ученым…

– И там его, по-вашему, ожидает лучшая участь, чем у Босса?

– Разумеется… – начал я, но осекся.

Неккаристы – умные, культурные и порядочные люди. Но живой неккарец… Увидев Иши, смогут ли они отпустить его?

«Недосущество задает правильные вопросы. Что ты собираешься делать с неккарцем?»

– Иши наш гость, а не пленник, – сказал я им обоим. – Вопрос о его будущем мы станем решать все вместе, включая самого Иши. Но я клянусь сделать все необходимое, чтобы защитить его. Я не для того вернул последнего неккарца к жизни, чтобы он испытал какое-либо зло со стороны людей. Ни за что!

– Принято к сведению.

– И как капитан я приказываю тебе защищать его от любых угроз!

– Принято к исполнению.

«Хорошая речь. Но ты просто слабый человек в компании трех таких же слабых единиц. Будущее вам неподвластно. Лучше помолись, ибо только Бог может защитить и неккарца, и вас всех».

– Опять ты за свое!

– Реплика неясна. Пожалуйста, конкретизируйте.

Я с ужасом понял, что снова отвечал Гемеллу вслух.

– Э-э… я имел в виду, что ты молодец. Надежен, как всегда! Ну, я пойду…

Стыд-то какой!

– Капитан Светлов… – позвал Герби, когда я уже покидал рубку. – Вы снова слышите Гемелла?

– Нет, – ответил я, не оборачиваясь. – Он давно молчит.

Иши, конечно, привлек весьма значительную часть нашего внимания. Мои предположения в связи с этим оправдались – Лира пришла в себя после того загадочного потрясения на орбите планеты муаорро, а я смог вернуть свои чувства к девушке в рамки профессиональных отношений. По крайней мере, мне так казалось.

У Лиры наконец исчезло предубеждение против Герби, когда он стал помогать ей в изучении неккарца, и эта помощь была существенной. Даже Келли, как я уже сказал, втянулся в работу с Иши.

Однако, будучи ученым, я не забывал и о других обнаруженных нами расах. Надо было упорядочить полученные нами данные. В случае муаорро оставалось лишь анализировать видеозаписи – ни одного материального артефакта у нас не оказалось, и это, конечно, позор для меня как ксеноархеолога.

В случае таэдов ситуация была немногим лучше – единственными материальными артефактами их цивилизации у нас на корабле были оставшееся устройство воспроизведения видеозаписей и пять замерших воинов. Приходя в грузовой отсек, я тщательно изучал их боекостюмы и зажатое в руках оружие. То, что они даже в своих городах поголовно носили скафандры, было связано с тем, что Фомальгаут-2 – не родная для них планета. Колония. Что-то им там не подходило – воздух или сила тяготения, из-за которой потребовались экзоскелеты. Или что-то еще?

«Ты можешь узнать больше, если разморозишь их», – сказал как-то Гемелл.

«Нет уж, спасибо, мне и одного ожившего неккарца хватает. Шесть живых инопланетян это будет чересчур. У нас даже кают на всех не хватит. И непонятно еще, что они едят».

«Необязательно их оживлять насовсем. Разморозь одного, задай вопросы, потом снова заморозь».

«Как-то это негуманно. Обойдусь имеющимися данными. У нас до сих терабайты необработанных записей с Фомальгаута-2».

На самом деле я просто боялся оживлять таэдов и твердо решил, что когда-нибудь верну их на родину. А до того времени они должны оставаться такими, как есть. Генерал Иуэ их заморозил, он же пусть и разморозит. Это ружье не должно выстрелить.

Во время одного из визитов к замершим таэдам я вдруг услышал странный звук из противоположного угла грузового отсека. Отправившись туда, я с изумлением увидел Келли. Он сидел на полу за большим контейнером, сжимая в руке початую бутылку самогона.

– Привет! А ты что здесь сидишь? В темноте?

– Привет… Не обращай внимания, просто моя личная традиция… в этот день.

– А что за день?

– Мой день рождения.

– Ого! Поздравляю! Сейчас позову остальных, отметим!

– Не, Серега, не надо! Я не праздную его. Даже Герби не знает. В своих документах я подделал день. А сегодня настоящий. – Сделав глоток из горла бутылки, Келли добавил: – Ты первый человек, которому я сказал об этом. Это типа моя тайна. Но ты для меня столько сделал, что не хотелось врать… Не говори другим, ладно?

– Не скажу.

Настроение у него было совсем не праздничное. Таким мрачно-меланхоличным я видел его впервые.

– Ничего, если я присяду рядом?

– Валяй!

Я сел напротив и показал на бутылку в его руке.

– Можно попробовать?

Он протянул мне.

– За тебя! – сказал я и отхлебнул.

Горло обожгло, слезы навернулись, и я сделал несколько глубоких вдохов.

– Ух, ядреная штука! – произнес я, как только смог заговорить снова.

– А то ж! – На его лице впервые за этот разговор появилась улыбка. – Из моей личной коллекции. Это с Элары-8.

Мы пили и болтали о том о сем. Настроение Келли становилось все лучше. Пол был холодный и твердый, не хватало закуски, но как же хорошо мы тогда посидели! Я рассказал ему наше семейное предание – про моего прадеда и амбого, который покусал полдеревни.

– Круто иметь собственного дракона! – мечтательно протянул Келли. – Мне такого в детстве не хватало.

– Думаешь, это было правильно – позволить мальчику завести столь опасного зверя?

– Конечно! Он ведь прадеда твоего не покусал. И его семью. Значит, все в порядке. Отличал своих, а чужие сами виноваты, если их покусали. Я бы им так и сказал: нечего было лезть к моему дракону!

– Вряд ли твои родители были бы от этого в восторге.

– Да кто их знает? Они ведь родились на Земле, а значит, им любая дичь могла понравиться…

– Так ты землянин? – с изумлением спросил я.

– Нет, – мрачно ответил Келли. – Землянин не может переселиться в Федерацию, разве ты не слышал об этом?

– Слышал.

– Но есть немало землян, которые хотели бы. И они подают соответствующее прошение. Что с ними происходит, как думаешь?

Я никогда этим не интересовался, так что просто пожал плечами. Келли был явно не в своей тарелке.

– Как бы сильно землянин ни хотел вырваться из той мерзкой клоаки, в которую превратилась Земля, он не может стать полноправным гражданином Федерации. Ведь он уже осквернен всей этой земной мерзостью, ну, ты понимаешь. Если он будет очень убедительным, то ему разрешают переселиться в лагерь на Луне. Это естественный спутник Земли. Фильтрационный лагерь на Луне принадлежит Федерации, так что формально человек вроде как переселяется в Федерацию, но до конца своих дней он не сможет покинуть лагерь и не становится гражданином, само собой. Но если в лагере у него родится ребенок, то вот его ребенка в годовалом возрасте изымают и переправляют в один из детдомов. Ребенок, Серега, становится гражданином Федерации.

«И он был таким ребенком», – подсказал Гемелл, но я уже и сам догадался.

– В детдоме все знали про мое происхождение. Дразнили меня «землянином», били. Хотя я ни минуты не был на Земле и вообще не помнил своих родителей!

– Хреново звучит.

– Да уж. Мои родители были уверены, что дадут мне лучшую жизнь. Ради этого пошли на огромные жертвы. Но все, что я получил, – это судьба изгоя.

Я молчал, потрясенный. Келли отхлебнул еще из горла бутылки и продолжил:

– Иногда я думал: а может быть, им не стоило покидать Землю? Конечно, там полный дурдом, но там бы у меня была семья. И там бы я не был изгоем. Сейчас я так, конечно, не думаю, – быстро проговорил Келли, с опаской глянув на меня. – Просто в детстве иногда… ну, знаешь, глупости порой приходят в голову. А так я, конечно, истинный патриот Федерации и глубоко дорожу своей принадлежностью к ней!

Въевшийся с детства страх проявился в Келли, даже несмотря на опьянение. Странно было это видеть. Как будто я могу донести на него кому-то!

– Ты действительно их не помнишь?

– Родителей? Как тебе сказать… В детстве я часто пытался вспомнить. Иногда мне казалось, что я помню запах мамы, помню свет, струившийся сквозь ее волосы, и какое-то теплое ощущение, когда лежу у нее на руках. Но сейчас мне кажется, что я сам все это придумал. Так бывает, когда что-то очень хочешь вспомнить и мозг создает воспоминания.

– Да. Это называется конфабуляция.

Келли широко улыбнулся и пихнул меня в плечо:

– Ого! Да ты умный парень! Знаешь умное слово! А слово «рекуператор» знаешь?

– Нет.

– А я знаю.

– Выходит, ты тоже умный парень.

– Ну надо же! Ты впервые признал это! – Он засмеялся.

– Слушай, а они ведь до сих пор живы, там, на Луне, – вдруг сообразил я. – И ты не можешь с ними связаться?

– Нет, конечно. Во-первых, я не знаю их имен. А во-вторых, даже если бы узнал, туда просто так не позвонишь и не напишешь. Ближе всего я к ним оказался во время экспедиции в Солнечную систему за тем марсоходом. Мы высадились на Марс, когда он был на самом большом удалении от Земли. В четырехстах миллионах километров. Карантин начинается с трехсот миллионов. Но через приборы я мог разглядеть Луну. Просто как светлую точку, и все же…

– Круто! Ты смотрел на них! Может быть, они как раз в это время смотрели на небо и думали о тебе!

– Да. – Келли поднял удивленный взгляд. – Ты понимаешь! Я думал, никто этого не поймет, но ты понял. Спасибо, Серега!

Он подсел ближе и, понизив голос, сказал:

– Я потому и уединяюсь в этот день. Мне ничего не известно о родителях, но, думаю, в этот день они вспоминают обо мне. Тоже как-то отмечают. По крайней мере, мама. И я, когда сижу один и вспоминаю о них… как будто в каком-то смысле мы вместе отмечаем, понимаешь? Конечно, это глупо звучит…

Он отстранился, смутившись.

– Совсем не глупо. Вполне логично. Разумеется, они вспоминают. Прямо сейчас.

– Спасибо! – Он сделал еще глоток и вдруг признался, протянув мне бутылку: – Я легко схожусь с людьми и у меня много друзей-приятелей в разных местах. Но ты, Серега, мой единственный настоящий друг.

– Ты тоже, – смущенно ответил я и допил остатки самогона.

– Ладно, давай о чем-нибудь другом поговорим, – попросил Келли. – А то воспоминания о детстве навевают тоску.

У меня была одна тема, которая весьма беспокоила, но на трезвую голову я не решался ее обсудить. Теперь решился:

– Что мы будем делать, когда прилетим на Капири? Ну, в смысле, я помню про «залечь на дно и кинуть сообщение Боссу, что нам очень жаль». А дальше что? Допустим, Босс не простит нас. Что тогда? А если простит, то на каких условиях?

– Будем реагировать по ситуации.

– Не очень похоже на план.

– Планы не всегда полезны. На самом деле чем меньше ты готовишься к будущему, тем лучше оказываешься к нему подготовлен.

– Да неужели?

– Ну вот подготовишь ты план. А все – р-раз! – и пошло не по плану! И ты вместо того, чтобы оперативно реагировать, психуешь и рефлексируешь: а как же мой прекрасный план? Без плана и конкретных ожиданий ты более гибок к любому развитию событий.

– Допустим, – ответил я. – Однако кое-что надо все-таки определить. Я не отдам ему Иши.

– Согласен. Иши нельзя отдавать. Он не товар.

– Когда-нибудь мы представим Иши человечеству. Когда это будет безопасно и когда он сам захочет. Но на Капири его однозначно надо скрывать. И не только от Босса. От всех.

Мы еще долго сидели и много чего обсудили. Нашли решение всех мировых проблем, а затем придумали новые. Не обошлось без обсуждения Лиры, но этим я не горжусь, так что, пожалуй, не стану пересказывать.

А Лира вся ушла в заботу о неккарце, как я уже упоминал. И единственное, что ее огорчало, так это явное нежелание Иши рассказывать о своем народе, языке, технологиях и так далее. Это и меня, признаться, обескураживало. Я не ожидал, что он так быстро выучит наш язык, предполагал, что это займет много времени и вообще, возможно, это нам придется учить его язык. Но когда коммуникация будет налажена, я считал, что, конечно же, неккарец ответит на тысячи вопросов, которые у меня накопились за время изучения его цивилизации.

Но не тут-то было! Он с огромным энтузиазмом изучал все человеческое, однако на вопросы отвечал неохотно, зачастую уходил от них: «Простите, я уже не помню»; «Этого я не знаю»; «В данной сфере не разбираюсь»; «А это у нас было примерно как и у вас».

Мы понимали, что нужно дать гостю время познакомиться с нами получше, и не давили на него. Из речи неккарца, по мере того как он осваивался, все больше уходила испуганно-осторожная манера, и все чаще он говорил с нами как с равными. Думаю, влияние Келли и земных фильмов здесь было определяющим.

Я же с гордостью могу сказать, что открыл Иши мир музыки. Оказывается, у неккарцев ее совсем не было. Он был потрясен и заворожен, с утра до вечера слушая мою коллекцию и даже разучивая наиболее понравившиеся песни. Но Лира и тут умудрялась найти, о чем переживать.

Как-то вечером в дверь моей каюты позвонили. Пришлось одеться, открыть. В коридоре стояла хмурая ксенобиолог.

– Пойдем, я хочу, чтобы ты это увидел, – сказала она и решительно зашагала по коридору.

Мне осталось только последовать за ней. Я догадался, что мы направляемся к каюте Иши. Когда мы подошли, стало слышно, что внутри звучит песня. Довольно громко. Нетрудно было разобрать слова, поющиеся на унылый мотив:

Ах, барин-барин, добрый барин,

Уж скоро год, как я терплю,

А нехристь староста татарин

Меня журит, а я терплю.

Лира при этом смотрела на меня так, будто я должен что-то по этому поводу понимать, но я не понимал. Пришлось спросить:

– И в чем проблема?

– Он слушает все время какой-то депрессивный бред.

– Это вообще-то русская народная песня.

– Ну да, и я о том же. В прошлый раз, когда я проходила мимо, было что-то про черного ворона и смерть. Я беспокоюсь. Это может негативно сказаться на его психическом состоянии.

– А мне кажется, наоборот. У нас, русских, грустные песни – это своего рода клапан для выпускания грусти. Способ справиться с горем. Спел о том, как где-то замерз ямщик или помер кочегар, и тебе стало легче.

– Не вижу логики.

– А она есть. Смысл в том, что на фоне чужих глобальных проблем твои собственные кажутся уже не такими большими.

– Сережа, он не русский. Это существо другой расы, психологию которого мы не понимаем. Весь его мир был уничтожен. Вряд ли у вас есть песня, которая описывает более глобальную проблему. Ему нужно отвлечься, нужны позитивные эмоции, а не зацикливаться на тематике горя и смерти. Если он продолжит в том же духе, я боюсь, как бы дело не дошло до суицида.

Потерять последнего живого неккарца было постоянным и единственным страхом Лиры.

– Ты хочешь, чтобы мы запретили ему слушать грустные песни? И оставили только веселые? А ты не думаешь, что вынужденное прослушивание веселых песен, пока у него внутри отнюдь невесело, тоже может негативно сказаться на психике и подтолкнуть к суициду?

Лира собиралась возразить, но тут дверь каюты распахнулась и оттуда выглянул Иши.

– Вы не могли бы обсуждать меня где-нибудь в другом месте? – выпалил он. – Я пытаюсь выучить песню!

Щеки ксенобиолога покраснели. Думаю, мои тоже.

– А… да, конечно, – выдавил я из себя. – Прости.

– Извини за беспокойство, – пробормотала Лира, уставившись в пол.

– Спасибо! И я не собираюсь убивать себя, я просто слушаю песни!

С этими словами он захлопнул дверь, а мы с Лирой пошли в кают-компанию. По дороге сохраняя молчание и стараясь смотреть в разные стороны.

Оказавшись в кают-компании, мы наконец, все еще пунцовые, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Какой стыд! – сказала она, закрывая ладонью глаза.

– Ладно, мы ведь, в конце концов, не ксенопсихологи.

– А должны ими стать! Ты прав. Мы – первопроходцы целой новой отрасли науки…

Ах, этот блеск в желтых глазах, и вдохновенное выражение лица, и тонкая прядь каштановых волос, выбившаяся из хвостика… Мое сердце защемило при виде нее такой, и я понял, что ошибался. Не сработало. Оживление неккарца не помогло умерщвлению моих чувств к Лире. Никуда они не делись, просто притаились до поры до времени, а теперь снова выползли на свет. И что с ними делать, я не знаю, да и не хочется ничего делать, мне просто радостно в этот момент быть с ней, любоваться ей и слушать ее… В груди растекается томительная теплота, и, кажется, ничего больше в мире не надо – ни экспедиций, ни загадок Вселенной, ни научных открытий, – а просто быть рядом с Лирой.

– Думаешь, я глупости говорю? – нахмурившись, спросила она.

Оказывается, на моем лице расплылась улыбка, которую Лира неверно интерпретировала. И хорошо, что неверно! Не хватало еще, чтобы она догадалась о моих чувствах…

– Это не глупости, – отвечаю я. – Но мне кажется, нам не стоит брать на себя больше, чем мы сможем понести. Такие задачи по плечу лишь целым институтам. А мы и так очень много сделаем, если просто проведем первичную обработку уже полученных данных.

– Ну да… ты прав, я еще не все обработала с Фомальгаута-2.

– Может быть, расскажешь о том, что произошло на орбите мертвой планеты? – Я решился напомнить.

Пару секунд она сосредоточенно смотрела на меня, а затем тихо сказала:

– Хорошо. Следуй за мной.

Я последовал, и она привела меня в медотсек. Тут Лира присела у холодильника, из нижнего отделения которого достала большой темно-синий контейнер с кодовым замком. С громким стуком водрузила его на стол, набрала шифр, открыла. Заинтригованный, я заглянул внутрь и увидел на дне еще один контейнер поменьше. Девушка стала набирать шифр на нем, а затем прервалась, взглянув на меня:

– Только, капитан, пообещай, что это останется между нами.

– Хорошо, – удивленно ответил я.

– Пообещай!

– Обещаю, что останется между нами.

Интрига все больше нагнеталась. Лира открыла маленький контейнер и отошла, давая мне простор. С замиранием сердца я заглянул и затем недоуменно хмыкнул.

Внутри лежала пластиковая карточка-бейджик с надписью «Лира Недич, старший сотрудник». А в верхней части мелкими буквами было обозначено: «НИЦ “Фронтир”». К бейджику крепился держатель с синей лентой, которую частично покрывало темно-бурое пятно.

– Что ж, – сказал я. – Ты доказала, что очень ответственно относишься к хранению своих старых бейджиков, но как это связано с планетой муаорро?

– Непосредственно. Я выбросила на орбите не все артефакты. Один взяла. Вот этот. Я нашла его там. Он парил среди обломков.

Голос Лиры звучал глухо, но я не понимал, в чем проблема.

– Видимо, ты незаметно потеряла его, пока находилась там.

– Со скафандра? Я не роняла его, потому что у меня его не было.

Действительно, никто не надевает бейджик, выходя в открытый космос.

– Ну, значит, уронила в шлюзе, и он оттуда вылетел…

– Сергей, я его не роняла и не могла уронить. У меня никогда не было этого бейджа. Я не была старшим сотрудником и вообще не работала в научно-исследовательском центре «Фронтир». Даже не слышала о таком. Но это еще не все. Внизу, если присмотреться, стоит дата выдачи бейджа.

Я наклонился, вглядываясь в бледные циферки, и затем нервно сглотнул, когда до меня дошло. За прошедшие месяцы мне довелось многое повидать, но это… Может быть, просто какая-то ошибка? Вновь и вновь я разглядывал цифры, убеждаясь, что ошибки нет, и ощущая, как земля уходит из-под ног.

Бейдж был выдан в будущем. Через три с лишним года от настоящего момента.

Я молча стоял над открытыми контейнерами. Когда перед тобой вдруг разверзается зияющая дыра в мироздании, нужно время, чтобы принять и осмыслить произошедшее.

«Это многое объясняет», – удовлетворенно заметил Гемелл.

– Что объясняет? – воскликнул я.

– В смысле? – спросила Лира, и я с раздражением осознал, что опять говорил с Гемеллом вслух при посторонних.

Надо с этим что-то делать.

– Ну… я имел в виду, это объясняет твою реакцию тогда. Волнение.

– Да уж. Я почувствовала, будто хожу по своей могиле.

– И ты выбросила остальные артефакты во избежание риска…

– Да. Невозможно было понять, насколько находящееся рядом может представлять угрозу. Это выбивается из всего, что нам известно.

«Самка поступила разумно».

Мне срочно требовалось уединиться, чтобы поговорить с Гемеллом, поскольку он явно понимал в происходящем больше, чем мы с Лирой. Но прежде я задал вопрос:

– Ты изучила бейдж?

– Да. Он сделан из пластика, такого же, какой мы используем в Федерации. Мне не удалось найти по нашей базе НИЦ «Фронтир», но это неудивительно – она небольшая. Надо будет проверить по глобальной сети, когда вернемся и подключимся. На фотографии действительно я. Использован стандартный шрифт класса антиква. Крепление обычное, лента атласная, полушелковая.

– А другие артефакты?

– Они не вызывали подозрений.

– Ты записывала их на видео, когда собирала?

– Нет. Я ведь не предполагала, что придется их выбросить, что я вообще могу выбросить артефакт! Судя по внешнему виду, это были обломки искусственной структуры. Вероятно, взорванной или разрушенной каким-то иным образом. Куски покореженного металла, фрагменты из других материалов. Я надеялась, что узнаю больше, когда буду изучать их в лаборатории. Наверное, все же не стоило их выбрасывать… Может, они помогли бы понять, что это… такое. И что вообще происходит? Я очень много об этом думала, но данных слишком мало. Хорошо, что мы стали работать над Иши и я смогла переключиться…

По мере разговора я немного успокоился, хотя лежащий передо мной бейдж словно испускал ауру страха и неправильности.

– Да, и еще кое-что, – отстраненно добавила Лира. – Темное пятно на ленте – это кровь. Я провела анализ. Кровь моя.

Страх сдавил мне сердце.

– Закрывай, – скомандовал я. – Мы со всем разберемся. А пока что… это останется между нами.

– Рассказывай! – потребовал я от Гемелла, когда уединился в своей каюте.

«Что именно?»

– Не придуривайся! Про бейдж. Ты сказал: это многое объясняет. О чем речь?

«О тех, кто уничтожил Хозяев, разумеется. Хозяева были невероятно сильны, они легко истребляли или подчиняли высокоразвитые цивилизации. Я часто думал о том, как кто-то смог победить их. Они казались неодолимыми. Но если противники могли манипулировать временем, то это объясняет их победу. Время Хозяевам было неподвластно».

– Но при чем здесь Лира и ее бейджик? Сражение у той планеты закончилось задолго до нашего прибытия!

«Возможно, сохраняется остаточное воздействие примененного хронооружия. Не исключено, что в зоне поражения нарушен привычный ход времени».

– Это значит, что в будущем Лира станет работать в научно-исследовательском центре «Фронтир», решит вернуться к планете муаорро, чтобы продолжить исследования, и тогда… при каких-то обстоятельствах потеряет бейдж.

«Вместе с головой. Пятно крови на ленте появилось не без причины. Учитывая патологическое стремление людей лезть в крайне опасные места, можно предположить, что в своих неосторожных изысканиях вы активируете один из остаточных элементов древней орбитальной обороны и вас вместе с кораблем разорвет на куски. Возможно, задержись самка подольше, она нашла бы и твой бейдж. А также замороженные фрагменты ваших трупов».

– А ты умеешь подбодрить!

«Да, но редко пользуюсь этим умением. Ты и так достаточно бодрый. Сейчас взволнован, но завтра утром проснешься уже спокойным. А к вечеру рутина затянет тебя, и вопрос бейджа превратится просто в очередную загадку, над которой ты будешь изредка размышлять без особых переживаний».

– Хм. Смотрю, ты хорошо меня изучил.

«Поскольку больше я не имею возможности читать книги, ты – единственное, что мне остается изучать».

– Что ж, изучай на здоровье. Мне не нравится идея, что через три года мы с Лирой погибнем на орбите твоей планеты. Или даже одна Лира. Это ведь не единственное возможное объяснение?

«Да. Есть и другие».

– Например?

«Наша планета была важным источником ресурсов для Хозяев. Возможно, среди защитных систем на орбите была такая, которая генерирует подобные артефакты, чтобы отпугнуть потенциального нарушителя. Того, кого не удастся уничтожить сразу. И этот бейдж вовсе не из будущего, а создан защитной системой. Так что если бы ты летал там, то на бейдже было бы твое имя и фото. А если бы появились таэды, то система создала бы что-то направленное именно на них».

– Они это могут?

«Ты должен был заметить, что устройства Хозяев распознают мысленные команды любой разумной расы. Для этого им нужна способность дистанционно проникать в твои мысли».

Мне стало неуютно. Почему-то я не смотрел на дело с такой стороны. Каждый раз, когда я использую переместитель, эта «гантель» проникает в мой разум… Надо бы поменьше пользоваться артефактами Хозяев.

Если на орбите была просто защита, она сработала идеально – Лира от страха все бросила и заставила нас улететь как можно скорее. И все же кровь на ленточке тут лишняя. Да еще и стопроцентно совпадающая с кровью Лиры. Чтобы напугать, было бы достаточно и одного бейджа…

«Это и впрямь избыточно. Поэтому второй вариант я считаю маловероятным. Впрочем, оборона Хозяев была уничтожена. Возможно, произошедшее – следствие неправильной работы какой-то частично сохранившейся системы. Просто побочный эффект. Как бы то ни было, решение поскорее удалиться было правильным. Устройства Хозяев крайне сложно сломать, но их противникам это удалось. Как будет работать сломанное устройство, невозможно просчитать, и лучше не находиться с ним рядом».

– А ты говорил, что там безопасно! Ладно. Думаю, возможно и третье объяснение. Что, если враги пришли из другого измерения, победили Хозяев и ушли обратно? Однако в точках их перехода остались разрывы между мирами. Так что это бейдж от другой Лиры, из параллельного мира. Попал сюда через разрыв.

«И почему же на нем дата из будущего?»

– Может быть, у них другая система летоисчисления. На несколько лет отличающаяся.

«Параллельных миров нет. Это просто нелепые фантазии, в которые ты пускаешься, лишь бы уйти от самого вероятного ответа».

– Который предполагает смерть Лиры через три с половиной года? Да. Но в любом случае я приложу все усилия к тому, чтобы она никогда не устроилась ни в какой «Фронтир» и не вернулась к планете муаорро!

Я долго не мог заснуть, размышляя о неотвратимости будущего. Если бейдж действительно оттуда, то как могла Лира, имея такое тревожное предупреждение, все-таки пойти работать в этот научно-исследовательский центр, да еще и отправиться снова к планете муаорро? Это кажется совершенно нелогичным. Никто в здравом уме так не поступит, а чтобы получить должность старшего научного сотрудника, нужно определенно быть в здравом уме. Может быть, бейдж все-таки создан на месте каким-то поломанным, но действующим артефактом Хозяев, а дата «из будущего» – просто следствие ошибки частично разрушенной системы?

Что же до крови на ленточке, то можно найти этому другое объяснение. Правда, в тот раз мне так и не удалось его придумать.

На следующий день я присоединился к Лире во время ее наблюдения за неккарцем. Келли и Герби занимались своими делами, так что, пока мы были вдвоем, я сообщил ей о тех вариантах, которые нам с Гемеллом пришли в голову.

Она тоже отвергла вариант с параллельными мирами. К первому она сама склонялась, а второй не приходил ей в голову. Было приятно, что я смог сказать Лире что-то новое. Сказал, конечно, и тривиальное:

– Самое главное – не устраиваться работать ни во что с названием «Фронтир».

– Да уж, надо идиоткой быть, чтобы устроиться.

– Может быть, при поступлении эта контора будет носить другое название, а потом сменит?

– Ну тогда при выдаче бейджа с этим названием я точно уволюсь.

На этом мы закончили обсуждение загадочного бейджа.

Что сказать про дальнейшие события перелета к Капири? Основное внимание мы уделяли Иши. Как я уже упоминал, отношение Лиры к Герби существенно улучшилось, что же касается Келли, то не похоже было, что он приблизился к своей цели соблазнить ксенобиолога. Время от времени он подкатывал к ней, но девушка неизменно его отшивала. Эмоций в этих пикировках было все меньше и меньше, они становились рутиной.

Мне запомнился один разговор.

– Я прочитал про асексуальность, – торжественно объявил Келли за завтраком.

– Поздравляю! Видимо, это первый текст, прочитанный тобой за последние годы.

– Не первый. Так вот, там сказано, что асексуальность не подразумевает физическую неспособность к половому акту и отрицательное отношение к самому понятию секса. Отрицательное отношение называется антисексуальностью, это совсем другое. Еще там написано, что многие асексуалы, желающие детей, вступают без проблем в физическую близость. Ты, кстати, не собираешься рожать детей?

– От тебя – нет. В отношении тебя, Келли, я антисексуальна. Думаю, большинство женщин при виде тебя станут такими.

– Ничего подобного! Много потрясных девчонок были без ума от меня.

– Как жаль, что ни одна из них не решилась составить тебе компанию на этом звездолете. Видимо, сочли себя недостойными. Так и сказали: «Дело не в тебе, Келли, дело во мне. Ты слишком хорош для меня…»

– А ты не пробовала лечиться?

– Лечить нужно больных, а я здорова. Официально. Это не болезнь.

– Ну, некоторые ученые считали, что болезнь, – возразил Келли. – Гипоактивное расстройство полового влечения – кажется, так называется.

– Это другое. Люди, имеющие диагноз ГРПВ, испытывают стресс из-за отсутствия сексуальной жизни, асексуалы – нет. ГРПВ можно исправить медикаментозно, в то время как асексуальность пожизненна. Видимо, ты не осилил тот текст до конца.

– Самое главное я прочитал. Асексуалы могут влюбляться. И тогда…

– В такого, как ты, не могут.

– Посмотрим.

– Смотреть придется очень долго. До самой смерти.

– Да ладно тебе! Ты разве не в курсе, что есть препараты, которые повышают либидо?

– А есть препараты, которые его понижают. Не хочешь принять? Станешь асексуалом, по крайней мере, на время полетов, которые занимают большую часть твоей жизни. Освободишь ум от бессмысленных фантазий и страданий, направишь энергию на что-то полезное, улучшишь коммуникацию с людьми, избежишь ненужных конфликтов и напряжений… Ты не думал, Келли, что у тебя явные признаки сатириазиса, то есть патологической гиперсексуальности? А она, в отличие от асексуальности, считается расстройством и включена в перечень болезней. Гиперсексуальность негативно влияет на все области человеческой деятельности. Низкая самооценка, постоянное чувство стыда, вины, тревоги…

– Это ко мне не относится! – чересчур поспешно ответил Келли. – Я нормальный!

– Да неужели? В таком случае ты бы вряд ли тратил время на то, чтобы снова и снова слышать от девушки, что абсолютно непривлекателен для нее.

Этот раунд, как и большинство, остался за Лирой. Но, признаюсь, слова о том, что ее состояние – пожизненное, были мне как ножом по сердцу. Я, конечно, тоже прочитал ту статью, что и Келли. И прочитанное отнюдь не вдохновляло.

Асексуалов не более одного процента. Угораздило же такую красивую и умную девушку оказаться в этом проценте!

«Когда ты встретишь других самок, эта привязанность ослабнет», – заметил Гемелл.

Оставалось надеяться, что он окажется прав. Мне совершенно не хотелось провести всю оставшуюся жизнь в безнадежной любви к асексуалке. Как и любой нормальный колонист, я собирался жениться и завести детей. Продлить свой род.

Гемелл продолжал провоцировать меня на религиозные размышления теми или иными вопросами. Я, разумеется, с ним спорил, но потом, уже после спора, кое над чем задумывался.

Раньше мне казалась убедительной и очевидной мысль о презумпции атеизма, то есть что это верующие должны доказывать, что Бог есть, а не атеисты – что Его нет. Диалоги с Гемеллом показали мне, что все не так просто. Он приводил доказательства, и вдруг оказалось, что недостаточно отвергнуть их или объявить, что они меня не убеждают. Необходимо предъявить альтернативное, атеистическое объяснение и доказать, что оно более или, по крайней мере, не менее убедительное, чем религиозное.

«Если ты говоришь, что у картины нет автора, то разве это утверждение не налагает ответственность объяснить, каким образом тогда эта картина появилась?» – спрашивал Гемелл.

В том, что касается появления Вселенной и наблюдаемой в ней симметрии, жизни и разума, а также злосчастных законов природы, это оказалось не так-то просто. Гемелл говорил, что установка о презумпции атеизма тождественна идее презумпции бессмысленности над смыслом, нерациональности над рациональностью, ибо вопрос о Боге – это фактически вопрос восприятия и осмысления всего окружающего мира, включая меня самого.

Он говорил, что само по себе утверждение «Бога нет» предполагает полную индукцию, то есть в данном контексте знание обо всей Вселенной. Фактически претензия на всеведение – божественный атрибут, который определенно отсутствует у любого атеиста, равно как и у всей их совокупности.

Разумеется, из этого вовсе не следовало, что существование Бога доказано, но позиция атеизма начинала казаться мне все менее привлекательной. После долгих размышлений я решил, что позиция агностицизма более состоятельна. Да и удобна. Она не требует доказательств отсутствия Бога, но при этом не накладывает и тех обязательств, которые следуют из признания Его существования. Чье-либо небытие в принципе не может быть ни предметом знания, ни предметом опыта, так что корректнее сказать «не знаю, есть ли Бог», чем «точно знаю, что Бога нет».

Был здесь, вероятно, и психологический момент. Слова Гемелла о том, что мой атеизм растет из подростковой обиды на Бога, сильно задели меня. Я не соглашался и возражал, но не мог отделаться от ощущения, что это может быть правдой.

Ну и самое главное – за прошедшие полгода дважды в самых отчаянных ситуациях я обращался с молитвой к Богу и оба раза, в общем-то, получал просимое. При этом без какого-либо сверхъестественного воздействия, так что сказать с уверенностью, что это было от Бога, нельзя. Исключать этого, впрочем, тоже нельзя. В любом случае молящийся агностик выглядит не так нелепо, как молящийся атеист, так что я сообщил Гемеллу:

«Ладно, теперь я агностик. Надеюсь, ты доволен».

«Разумеется, недоволен. Ты по-прежнему убегаешь от Бога, только теперь делая это более лукаво. Чего ты боишься?»

«Ничего. Я лишь выбираю наиболее рациональную позицию по вопросу, о котором ни положительное, ни отрицательное утверждения не имеют стопроцентных научных доказательств».

«И это никак не связано с тем обстоятельством, что признание существования Бога Творца подразумевает необходимость войти с Ним в личные отношения и исправить свою жизнь в соответствии с Его заповедями, чего ты совсем не хочешь? Это надо считать просто совпадением?»

«Да!»

Не ограничившись мной в качестве проповедуемого, Гемелл стал требовать, чтобы я дал религиозную литературу неккарцу! Разумеется, ничего подобного я не стал делать, из-за чего пришлось выслушивать длинные тирады о том, что я лишаю Иши возможности вечного спасения. Ведь, в отличие от самого Гемелла, неккарец, как имеющий тело, мог быть крещен.

Но в этот раз я не уступил.

«Изучая человеческую историю и культуру, он видит разные ссылки на религиозные понятия, образы и тому подобное. Если заинтересуется и станет спрашивать, я дам ему информацию о человеческих верованиях. Но сам навязывать ничего не буду. К тому же у него может быть и своя религия».

«А тебе не интересно узнать – какая?»

Когда я задумался, то понял, что интересно.

– Иши, – спросил я неккарца при следующей встрече, – читая наши тексты и слушая песни, ты наверняка наталкивался на слова «Бог», «ангел», «храм», «молитва», «религия». Ты понимаешь их?

– Да, но не уверен, что правильно. Например, «ангел». Кажется, это хороший человек с крыльями. Это какая-то особая вариация людей? Потому что у тебя, Лиры и Келли крыльев нет. Или они имелись ранее, а потом были удалены?

Я усмехнулся, представив Келли с крыльями.

– Нет, ангелы не люди, и крыльев у них нет. Они просто так изображаются, но считается, что это духовные, нематериальные существа, служащие Богу. Ты понимаешь слово «Бог»?

– Так вы называете того, кто сделал наш мир и наших предков. Ваших предков. Правильно?

– Да, в общем, правильно. У вас тоже было такое представление?

– Было. «Молитвой» вы называете информационное сообщение Богу. А «храмом» – место для передачи таких сообщений. Верно?

– Можно и так сказать. – Я заметил, как он избежал рассказа об их верованиях. – У вас не было храмов?

– Нет.

– А как вы молились?

Неккарец помолчал. Видно было, что он, как обычно, не хочет делиться информацией о своей расе. Но затем Иши посмотрел на меня своими четырьмя черными глазами и сказал нечто поразительное:

– У нас не было идеи о том, что можно общаться с Творцом. Мы просто хранили знание о том, что Он создал наш мир и приготовил нечто великое для всех нас. Однако кое-что пошло не так. Некоторые из созданий отвернулись от Творца и принесли зло в этот мир. Заразили его злом, как болезнью. Бог был разочарован и покинул нашу Вселенную.

«Расскажи ему, что это не так. Бог принес исцеление больному миру!»

Я мысленно отмахнулся от Гемелла, ошеломленно размышляя над тем, что только что услышал. Как может быть, что такие разные и полностью изолированные друг от друга цивилизации, как муаорро и неккарцы, имели почти одинаковые космологические мифы?

«Это не мифы, а знание».

– Иши, твоим предкам доводилось встречать представителей других космических цивилизаций?

– Никогда. Тот бункер на астероиде был первым, что мы нашли… и последним.

– Хм. А может быть, у вас имелось предание, что когда-то давно с неба сошли некие существа, которые рассказали вам эту историю про Творца? Или нечто подобное?

– Нет. Я никогда такого не слышал. Это знание пришло от наших предков.

Я подумал, что, возможно, Смотритель-муаорро каким-то образом вложил эту идею в Иши, когда проник в его сознание.

«Ничего такого я не делал. Зачем это мне? Я исполнял программу Хозяев, она была настроена на уничтожение непрошенных гостей, а не на распространение верований моего народа».

– Раз уж мы об этом заговорили, у меня есть вопрос по поводу одной песни, – сказал неккарец.

Поискав на планшете, он запустил файл, и послышалось, как тонкий женский голос выводит:

Нажав паузу, Иши спросил:

– Как можно забыть Бога?

– Я думаю, здесь имеются в виду люди, которые перестали верить в Него и жить по Его заповедям.

– А почему им не добиться красивой судьбы?

– Не знаю.

«Знаешь».

Дурацкое чувство, когда приходится говорить то, с чем не согласен и чему противится все твое естество. А Гемелл прямо-таки наслаждался этим, ожидая, как я произнесу христианские догмы. Иши тем временем доверчиво смотрел на меня. Поморщившись, я сказал:

– Это мнение автора стихов. Верующие в Бога люди считают, что те, кто потерял веру, не смогут исполнить заложенное Создателем предназначение и обречены бродить во тьме порока. Но я с этим не согласен. Красивую судьбу можно найти и без Бога.

Открытие насчет религиозных взглядов представляло собой настоящий научный вызов. Я поделился им с Лирой.

– Весьма интересно! – воодушевленно ответила она.

– Самое поразительное, что это почти целиком совпадает с верованиями муаорро, как они сохранились в памяти Смотрителя. При этом Иши отрицает контакты их цивилизации с какой-либо иной. Может, врет или на самом деле не знает, что такие были?

– Ты хочешь объяснить это заимствованием?

– А как еще столь разные цивилизации могли прийти к аналогичным мифам? Вообще странно, что у них были религиозные мифы…

– Ты ожидал, что они окажутся атеистами?

– Не знаю. Наверное. По крайней мере, в том, что касается неккарцев. Ну или же что-то необычное, совершенно иное…

– Это напоминает надежды земных религиоведов девятнадцатого века. Тогда атеизм был в моде, религия считалась позднейшим продуктом, следствием ошибочной интерпретации природных явлений. Многие заявляли, что найдено то одно, то другое дикое племя, живущее совершенно без религии. Но последующие исследования показали, что у всех этих племен религия есть. Тот факт, что нет ни одного нерелигиозного народа, стал настоящим вызовом для религиоведов-атеистов.

– Ну, в случае людей повсеместность религиозных взглядов неудивительна.

– Это не все. Еще одной загадкой стали множественные совпадения в верованиях племен, совершенно не пересекавшихся друг с другом в истории.

– И тут ничего удивительного нет. Мы же говорим о людях. Даже если эти племена не пересекались в обозримом прошлом, они происходят от одного источника и имеют одинаковое сознание. Возможно, сама человеческая ментальность подталкивает к вере в могущественных сверхъестественных существ. Но муаорро и неккарцы – это совершенно разные расы!

– Кажется, ты игнорируешь самое простое объяснение.

– Какое?

– Что это не просто благочестивые выдумки, а сакральное знание о реально произошедших событиях.

– Ты же не можешь говорить это всерьез?

– Почему?

Лира с интересом посмотрела мне прямо в глаза, и я смутился, впервые осознав, что она тоже может оказаться верующей. Раньше эта тема никогда не всплывала в наших разговорах, ну и в целом ее ум, ее манера общения как-то не вязались с моим представлением о верующей девушке. Но верующие бывают разными. Я с ужасом подумал о том, что будет, если к проповедям Гемелла присоединится еще и Лира…

Не дождавшись моего ответа, она сказала:

– Земные религиоведы конца девятнадцатого и начала двадцатого веков обнаружили, помимо прочего, что у самых разных примитивных языческих племен, живущих изолированно друг от друга, есть предания о том, что мир создал единый Бог Творец, который потом по каким-то причинам – обычно из-за проступка человека – удалился, и в мире остались лишь младшие боги или духи, с которыми людям пришлось иметь дело. Deus Otiosus – так назвали религиоведы это представление. Как видишь, самые архаичные верования людей тоже были весьма близки к тому, что имелось у неккарцев и муаорро.

– Это… требует осмысления. – У меня аж голова заболела. – Игнорировать факты нельзя, но как ученые мы не можем оперировать ссылками на сверхъестественное. Предлагаемые объяснения должны быть рациональными.

– Ну, рациональность состоит в выборе наиболее достоверного из вариантов, – заметила она. – В этом смысле иногда допустимость сверхъестественного объяснения феномена как наилучшего на данный момент времени можно считать рациональным. Более рациональным, чем изобретение надуманных гипотез по принципу «что угодно, лишь бы не чудо».

Нет! Должно быть, она просто издевается!

– Есть и более достоверные варианты, – возразил я. – Например, что некая раса посетила в глубокой древности всех нас и внедрила эту идею.

– Зачем?

– Ну… это еще надо продумать. Другой вариант: возможно, все объясняется самим свойством разума. И люди, и неккарцы, и муаорро что-то создавали. Предположить, что если я сам могу создавать нечто, то и меня, и весь мир мог создать некий совершенный Творец, – это логично.

– А предположить, что Он покинул свое создание? Что оно разочаровало Его? Не многовато ли совпадений?

Впоследствии я обдумывал и дорабатывал оба предложенных мной варианта, а Лира и Гемелл по очереди подвергали их критике. Это было довольно захватывающе в интеллектуальном отношении. Приятно получить хорошую загадку. Не такую мрачную и пугающую, как бейдж с окровавленной лентой, а нормальную научную загадку.

Я обдумывал возможность разморозить одного из таэдов, чтобы спросить, какие у них были космологические мифы, но не решился. Лучше не тревожить висящее на стене ружье.

Мне хотелось заняться данной темой обстоятельно, но не судьба – мы наконец прилетели на Капири. И то, что произошло там, отодвинуло все на второй, а то и на третий план.