Шекспировская формула любви на пороге отчаяния – жизнь ради Другого над бездной – отзовется ныне в сердцах многих как переживание смысловой опоры собственной жизни. Но все же хочу дополнить ее еще одной, не менее точной формулой, высказанной великим ученым, физиологом, философом (а для меня и поэтом) Алексеем Алексеевичем Ухтомским: «Сердце, интуиция и совесть – самое дальнозоркое, что у нас есть». Вот его ход мыслей, ведущий нас к этому утверждению:

«…Нам приходится реально нести на себе тяготу истории как ее участникам, а о будущем думать лишь гадательно, руководясь предупредительными признаками со стороны глаз и ушей, насколько могут досягать впереди глаза и уши; там, где они не досягают более, предупредителями служат мысли, выведенные из опытов прошлого; там, где не досягают более и обрываются наши мысли и старые опыты, приходится прибегать к предупреждениям интуиции, поэтической догадки, – в конце концов – сердца и совести! Сердце, интуиция и совесть – самое дальнозоркое, что есть у нас».

Я не удержусь и приведу далее те слова Алексея Ухтомского, которые повторяю сам себе как заклинание, чтобы обрести силы:

«Песни Петрарки и Данте стали определителями поведения для дальнейшего человечества».

И вот другие его строки, вошедшие в книгу «Заслуженный собеседник»:

«…Искал я в Вашем обществе не удовольствия, но счастья, не успокоения, а только Вас. "Ищу не вашего, а вас"…»

И далее в той же книге:

«…С углублением развития центральной нервной системы человечество становилось неизбежно все более индивидуалистическим, отдельные люди – все более оторванными друг от друга. Но эта углубляющаяся оторванность и самопогруженность человеческих лиц друг от друга есть лишь средство более тонко и разносторонне делать общее дело знания, поэзии, улучшения жизни. Чем больше индивидуализация и своеобразие каждого в отдельности, тем больше тяга к объединению, к сознанию общего, к соединению всех в общем, искони общем деле. <…> Передать друг другу самое тонкое и глубокое, что знаем и чувствуем мы в отдельности, но что имеет смысл и принципиально лишь в нашем общем».

Шекспир и Ухтомский, великий поэт и великий антрополог, через возникающий в нашем сознании их диалог передают самую суть любви как загадочного дара эволюции.

•••

Стало обыденностью говорить, что мы живем в эпоху перемен. Между тем это действительно так, и уже давно. И перемен так много, что они превращают наше общество в усталое общество.

Отзывчивость к словам песни Виктора Цоя «Мы ждем перемен!» сочетается с чувством беспредельной усталости.

Честно говоря, я не знаю такого времени в истории человечества, которое бы в тех или иных масштабах не было бы временем перемен. Но все же и прошлый, и нынешний век можно назвать эпохой стремительного нарастания альтернатив, личностных выборов, каскада ситуаций, при которых человек одновременно оказывается и все более свободным, и все более одиноким, и, парадоксальным образом, все более «пойманным» в сети нарастающих общественных ограничений.

Неточность и рискованность самоназывания нынешнего времени как «эпохи перемен» зиждется на утешительной иллюзии, что перемены вот-вот закончатся.

Не будем, как спасающийся за соломинку, держаться за подобные иллюзии (лучше вспомним название еще одного произведения Эриха Фромма: «Революция надежды. Избавление от иллюзий»).

Уже не будет ничего более постоянного, чем перемены. Вызовы неопределенности, сложности и разнообразия жизненного мира – вот экзистенциальные характеристики нашей современности.

Но зато любой конкретный исторический кризис имеет не только свое начало, но и свой конец. Если мы будем помнить об этом, то сможем искать перспективы и делать то, ради чего стоит жить и действовать.

А жить и действовать надо (как нам подсказали Шекспир и Ухтомский) прежде всего потому, что у каждого из нас есть Значимые Другие, есть те, кто не может жить без нас. Их ни при каких обстоятельствах (услышьте, ни при каких!) нельзя покинуть.

Поэтому и ныне пророчески звучат слова Виктора Франкла о стратегиях совладания с кризисными ситуациями: «Выжили те, кто фокусировался на своих действиях без ожидания того, что может или не может произойти».

Незадолго до Виктора Франкла на действенности схожей стратегии настаивал еще один классик современной психологии и антропологии Якоб Морено, создатель теории психодрамы. В начале 1930-х годов он поставил вопрос: «Кто выживет?» – и ответил: «Выживет кто творит».

В условиях различных кризисов, когда ситуация кажется безвыходной, не мешает вспомнить более чем двухтысячелетнюю мудрость Гиллеля, жившего еще до появления христианства. Этот мудрец говорил: «Если Я не сам за себя, то Кто за меня? Но если Я только за себя, то зачем Я?» И в завершение: «И если не Я, то кто? И если не сейчас, то когда?»

Те, кто испытывает отчаяние, пусть всегда помнят о тех, которые ради любви выдержали, не рассыпались, не распались, даже когда они на это не рассчитывали.

Эта аксиоматика нравственности Гиллеля звучит как описание вечной борьбы мотивов в личности. И те, кто испытывает отчаяние, пусть всегда помнят о тех, которые ради любви выдержали, не рассыпались, не распались, даже когда они на это не рассчитывали.

Потому они явно или неявно придерживались стратегии Гиллеля: «Если я только для себя, то зачем я?» У человека есть держащая ее ценностная установка – любовь к другому человеку.

Человек не в силах вполне отрешиться от мыслей о будущем и прошлом. Но сфокусироваться на настоящем нам помогут любовь и забота, как говорит мудрец уже нашего времени Мераб Мамардашвили – «пребывание при ближайшем». Эта цель только кажется малой. На самом деле – она огромна.

…И вновь диалог с Алексеем Ухтомским; еще одно его высказывание:

«…Прежде всего – достаточная презрительность к своим совершенно личным интересам, дабы не делать из них мировых вопросов. Вот важный момент для того, чтобы сохранить здоровый путь. Между тем он не так прост, и когда вас хотят уловить с какой-либо постороннею целью, то с совершенною уверенностью действуют на ваш страх за свою персону и на ваше искательство благополучия, считая, что здесь лежит натуральный ключ к вашей персоне, вашим исканиям, вашему миросозерцанию.

Между тем человек и начинается лишь там, где у него оказывается что-либо более важное и более ценное для него, чем он сам».