Хотя любовь и избыточна, и энергетически затратна, она продолжает возникать в самых разных формах. Дух дышит где хочет.
Пусть говорят, что не существует социальных условий для романтических отношений. Мол, романтизм выглядит, по выражению небезызвестного Евгения Базарова, героя тургеневского романа «Отцы и дети», как «гранжанр» – «большой стиль», нечто нелепо-пышное, громоздкое, слишком обременительное и избыточно непрактичное. Ставший классиком при жизни социолог Зигмунт Бауман жестко выразился по этому поводу так: трендом времени становится отказ от сакрализации любви, возведения любви в ранг чего-то возвышенного и святого.
Я же занимаю позицию эволюционного оптимиста (и это не раз подчеркивал в своей книге «Психология достоинства: Искусство быть человеком») – и отвечаю различным вестникам, ныне провозглашающим близкую кончину любви: поступки любви будут сохраняться и возрастать. За ними проступает указанный Иоганном Вольфгангом Гёте величайший закон природы: закон востребованного разнообразия. Разовью его тезис до крайности, рискуя оказаться под ослепляющими прожекторами ироничных и скептичных взглядов: сила различий – это та сила, которая является двигателем жизни во все времена.
На мой взгляд, понимание любви как особой силы (выглядящей как будто бы «силой слабых связей») явно проступает через оптику взгляда на любовь как на полифонию смыслов. Но именно личностных смыслов, а не холодных, равнодушных значений.
Если мы вновь поищем точку опоры в мудрости Эллады, то убедимся, что и в наше тревожное время, время «Нелюбви» (вновь воспользуюсь названием фильма Андрея Звягинцева) возвращается осознание красоты любви-привязанности и любви-заботы, любви-дружбы – филии, и любви-поддержки, милосердной деятельной любви – любви-агапе. Все чаще и чаще любовь в современном мире произрастает из дружбы, оживает внутри сообществ с «разомкнутой взаимностью».
Пока я верю, что именно я могу содействовать другим совершить тот или иной спасительный выбор, я не рассыплюсь. До тех пор, пока я знаю, ради чего, ради какого смысла я действую, я жив.
Яркий и талантливый социальный антрополог Полина Аронсон емко называет этот феномен «коммунизмом любви». Термин звучит вроде бы сомнительно и наталкивает на ассоциации, что в коммуне все являются любовниками друг друга, но он совсем-совсем про другое. Конструкт «коммунизма любви» в контексте исследований антрополога и социолога Полины Аронсон означает прежде всего то, что в любви не придется заключать с любимым договор, чтобы именно он, и только он всегда давал тебе личностно-эмоциональную поддержку. Полина Аронсон отстаивает мысль о том, что, когда и мужчина, и женщина не одни в мире наедине друг с другом, даже какая-то невзаимность не переживается тогда как некий крах жизни, как разъедающий тебя стыд.
Да и самоотдача заразительна, ведь щедрость порождает щедрость.
Как только мы будем заботиться о других и открывать в них личность, которая без нас может зачахнуть, когда мы поймем, что не только конфликт движет миром, а взаимопомощь – не менее важный двигатель развития, мы сможем найти выход из многих ситуаций, которые казались безысходными.
Есть ли у тебя значимые другие? Есть ли у тебя хоть кто-то на Земле, кого ты любишь? Есть ли у тебя кто-то на Земле, кто не может без тебя дышать и без кого не можешь дышать ты? Ведь всегда есть на Земле те, Кто относится к значимым другим.
Это может быть ребенок, которому тяжело без тебя. Это может быть твой друг. Твои родители. Твои ученики или учителя. Пока я верю, что именно я могу содействовать другим совершить тот или иной спасительный выбор, я не рассыплюсь. До тех пор, пока я знаю, ради чего, ради какого смысла я действую, я жив.
Время свито спиралью Мёбиуса.
У времени нет стороны обратной.
За всё, что было,
За всё, что будет,
За всё на свете
Мы виноваты.
Притягательность произведений о любви, восхищавшая многие поколения, разными непостижимыми путями делала свое дело: сотворяла человечное в человеке.
Но было бы и эволюционной безграмотностью, и лицемерием, и ханжеством рассуждать о силе любви, забывая о чудовищной силе Нелюбви в истории человеческого вида. Об этом, о деструктивных силах человеческой природы написано, как я уже упоминал, не меньше, чем о любви.
Одну из лучших книг об этом написал многократно упомянутый мною классик гуманистического психоанализа Эрих Фромм. Даже название его произведения жестко высвечивает деструктивность как одну из характеристик человеческого вида: «Анатомия человеческой деструктивности». Книга Эриха Фромма хрестоматийно известна. Но, напомню, вся моя книга – это книга об эволюционном смысле любви. И она была бы неполной, если бы мы смолчали о еще одной тайне эволюции: тайне бесчеловечности и расчеловечивания.
Об эволюции бесчеловечности ярко и точно рассказывает недавно вышедшее в России произведение двух исследователей, Иэна Таттерсола и Роба Де Салля, «Человек неожиданный: генетика, поведение и свобода выбора» с точным предисловием переводчика Надежды Пахмутовой.
Авторы книги «Человек неожиданный…» предваряют свой текст следующим четверостишием:
Созданье, чье двусмысленно начало,
Ум сумрачен и дикость величава…
Судитель правды, что в ошибках грешен:
Загадка мира, слава и насмешка!
Рассказывая о загадках эволюции Homo sapiens, авторы пишут:
«Наш диковинный когнитивный стиль отделяет от остальной природы не только благодаря способности понимать и осваивать мир, в котором мы живем, но и благодаря способности фабриковать редукционистские истории об этом и верить им.
Последние годы некоторые из этих историй несут соблазн исключительно пагубный, напрямую относя наше поведение за счет генов. Таким образом, с нас неявно снимается ответственность за некоторые из наиболее причудливых и безответственных наших поступков, при этом заслуга поступков более достойных у нас отнимается. Такое отпущение грехов может выглядеть облегчением для представителей вида, вечно одержимого внутренними противоречиями в оценке большей части своих деяний. Но отпущение это происходит за счет небрежения сложным разнообразием известных нам о предмете научных фактов; в том числе небрежением и тем замечательным фактом, что, в отличие от представителей всех остальных живущих на Земле видов, именно люди способны сделать выбор».
Иэн Таттерсол и Роб Де Салль начинают свое исследование «Человека неожиданного» с цитаты из романа французского писателя Ромена Гари, который «точно описывает главное противоречие, с которым сталкивается человек: …бесчеловечность – часть человеческого». В романе, действие которого происходит в Европе среди ужасов нацизма, Гари заявляет: «Пока люди не признают, что бесчеловечность присуща человеку, они будут жертвами благонамеренной лжи».
Продолжим цитировать авторов «Человека неожиданного»:
«За время своего пребывания в должности Homo sapiens прославился практически неисчерпаемым списком в высшей степени замечательных достижений.
Но нельзя отрицать и того, что перечень несчастий, которые наш вид навлек на себя и на мир в целом, также достаточно длинен, чтобы признать правоту Ромена Гари: "Бесчеловечность – столь же правдивое определение для рода человеческого, как и человечность". Наверное, точнее будет сказать, что любая адекватная характеристика нашего вида требует обоих антонимов».
При всем своем эволюционном оптимизме я подписываюсь под каждым словом, сказанным как автором романа «Воздушные змеи» Роменом Гари, так и исследователями, авторами оставшегося пока малозамеченным произведения «Человек неожиданный: генетика, поведение и свобода выбора», посвященного биологической и культурной эволюции человека, а точнее коэволюции, совместной эволюции.
Назовут ли прошедший ХХ век веком генетики, физики или освоения космоса? Или же веком Нелюбви, геноцида, человекофобии, преследований и убийств людей только за то, что они – другие? Другой расы, другой крови, другой веры, другой нации, другого социального класса…
Не придется ли нам вновь и вновь платить судьбами своими и своих близких за «национальные идеи» сверхчеловека, сверхкласса, сверхнации, вырастающие в идеологии тоталитарных империй? Идеологии, в которых убийство другого становится нормой социальной жизни и оправдывается тем, что этот другой не принадлежит к избранной расе, избранной нации или избранному социальному классу.
Катастрофа Холокоста не вмещается в сознание человека, прямо или косвенно не затронутое этой катастрофой. Сколько бы ни читали такие потрясшие мир книги, как «Дневник Анны Франк», девочки, описавшей Холокост и сожженной в нем, поэму Евгения Евтушенко «Бабий Яр», и ни смотрели бы такие фильмы, как «Список Шиндлера», масштаб трагедии Холокоста не вмещается в сознание.
Холокост остается именно «непредставимым» и осознанно или неосознанно вытесняемым целыми странами и людьми из потока истории. О Холокосте забывают, как стараются забыть о болезни люди, пораженные этой болезнью.
Я пишу эти строки и отчетливо слышу голоса: «Зачем вообще смущать людей такими историями?»
Поверьте, Холокост не только был. Он не только прошлое, но и наше возможное будущее. Исторически и психологически Холокост – это прежде всего симптом летальной социальной болезни расчеловечивания.
Кто знает болезни, тот имеет шанс излечиться.
Холокост, преступление, прикрытое войной, – преступление, прикрытое другим преступлением. Геноцид прячется под маской войны. Но ни в коем случае нельзя смешивать катастрофу геноцида с катастрофами войн.
В массовом сознании постоянно смешиваются два принципиально различных по своей психологической и исторической сути явления – геноцид и война, прежде всего Холокост и война. В любых войнах, сколь драматичны они бы ни были, убийство другого человека совершается как средство достижения политических, религиозных, экономических или территориальных целей. Геноцид имеет другую природу. Явной или неявной целью геноцида является превращение убийства другого человека, так или иначе отличающегося по этническим, религиозным или каким-либо иным признакам, в обыденную социальную норму повседневного поведения.
Более жестко говоря, геноцид – это узаконенное в массовом сознании разрешение на убийство, на уничтожение другого человека. В итоге в общем эволюционном аспекте, а не только в аспекте этническом «геноцид не бывает против кого-то, геноцид всегда против всех».
Эта страстная формула Михаила Гефтера раскрывает сущность природы геноцида как аутоагрессии, которая в эволюционном контексте влечет за собой самоуничтожение человечества.
Холокост прячется под маской войны, в действительности же по своим временным границам и социально-психологическим последствиям имеет куда более широкий радиус поражения человеческой цивилизации.
Еще раз хочу подчеркнуть: геноцид – это кульминация Нелюбви как стирания других людей только за то, что они другие.
В эволюции Homo sapiens любовь и нелюбовь, конструкция и деструкция находятся в весьма сложных отношениях. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочесть драматичную историю Уильяма Голдинга «Повелитель мух» о благовоспитанных мальчиках, оказавшихся на необитаемом острове, книгу социального психолога Филипа Зимбардо «Эффект Люцифера: Почему хорошие люди превращаются в злодеев» о стэнфордском тюремном эксперименте или яркое произведение Стэнли Милгрэма «Нажми на кнопку и убей» (недавно переведенное и изданное вместе с работой Филипа Зимбардо под красноречивым названием «Подавляй и властвуй: Как люди теряют человечность» (2023)).
В моей автобиографической памяти при обсуждении пробегающей через эволюцию петли Мёбиуса «Любовь/Нелюбовь» проступают два события. Одно – недавнее, интервью с Владимиром Познером. В этом интервью Познер (про которого никогда не можешь угадать, о чем он спросит) неожиданно спросил у меня: что такое Холокост? Я немного помолчал, а потом из сознания возникла фраза: Холокост – это трагедия расчеловечивания. После этого интервью произошло странное для меня событие. Про Холокост опять подзабыли, а понятие расчеловечивания внезапно прорвалось благодаря телевидению в массовое сознание.
Я так сумел ответить Владимиру Познеру потому, что в моей памяти при обсуждении петли «Любовь/Нелюбовь» всегда присутствовало произведение писателя Владимира Тендрякова, мужа моей старшей сестры и моего названого старшего брата, – повесть «Люди или нелюди». Точными мазками в этом небольшом произведении он описал, как вспыхивает и разворачивается процесс расчеловечивания. Сами сочетания слов «Люди-нелюди», «Любовь-Нелюбовь» показывают, насколько емко и Владимир Тендряков, и Андрей Звягинцев передают драматичное сочетание этих феноменов в нашей с вами жизни и в судьбах человечества.
Талантливые произведения о Нелюбви бесценны тем, что раскрывают леденящие душу драмы превращения людей в нелюдей и – благодаря этому зеркалу – дают шанс успеть остановиться тем человеческим сообществам, которые порой балансируют на самой грани падения в бездну.
Талантливые произведения о Нелюбви бесценны тем, что раскрывают леденящие душу драмы превращения людей в нелюдей и – благодаря этому зеркалу – дают шанс успеть остановиться тем человеческим сообществам, которые порой балансируют на самой грани падения в бездну.
В моей душе всплывают слова, которые с проникновенной иронией звучат в пьесе Евгения Шварца «Дракон». Напомню вам весьма поучительный диалог между Драконом и странствующим рыцарем Ланцелотом:
«Дракон. Вранье, вранье. Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил.
Ланцелот. И все-таки они люди.
Дракон. Это снаружи.
Ланцелот. Нет.
Дракон. Если бы ты увидел их души – ох, задрожал бы.
Ланцелот. Нет.
Дракон. Убежал бы даже. Не стал бы умирать из-за калек. Я же их, любезный мой, лично покалечил. Как требуется, так и покалечил. <…> Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моем городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души. <…> Дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души. Нет, нет, жалко, что они невидимы.
Ланцелот. Это ваше счастье.
Дракон. Как так?
Ланцелот. Люди испугались бы, увидев своими глазами, во что превратились их души. Они на смерть пошли бы, а не остались покоренным народом…»
И далее – на следующей странице – разговор Эльзы с Ланцелотом:
«Эльза. Не будет нам с вами счастья, господин Ланцелот. Зачем я родилась на свет при драконе!
Ланцелот. Эльза, я всегда говорю правду. Мы будем счастливы. Поверь мне. <…>
Эльза. Правда?
Ланцелот. Правда. Ах, разве знают в бедном вашем народе, как можно любить друг друга? Страх, усталость, недоверие сгорят в тебе, исчезнут навеки – вот как я буду любить тебя. А ты, засыпая, будешь улыбаться и, просыпаясь, будешь улыбаться и звать меня – вот как ты меня будешь любить. И себя полюбишь тоже. Ты будешь ходить спокойная и гордая. Ты поймешь, что уж раз я тебя такую целую, значит, ты хороша. И деревья в лесу будут ласково разговаривать с нами, и птицы, и звери, потому что настоящие влюбленные все понимают и заодно со всем миром. И все будут рады нам, потому что настоящие влюбленные приносят счастье».
Ланцелотов, дон кихотов, чаадаевых, сахаровых и других культурных героев, влюбленных в человечность, нередко называют чудаками, а порой и более жестко. Ну и пусть.
А я же повторю вслед Ланцелоту строки, за которыми стоит беспредельная вера в силу любви: «Настоящие влюбленные приносят счастье».
Называйте меня эволюционным оптимистом или кем-нибудь похуже. Бранные слова почему-то куда легче находятся, чем слова, говорящие о достоинстве.
Повторю вслед Ланцелоту строки, за которыми стоит беспредельная вера в силу любви: «Настоящие влюбленные приносят счастье».
Повторюсь: каждому по его вере.
Повторюсь и скажу, что любовь являет собой ту творческую силу эволюции, благодаря которой не только хочется жить, но, что особо ценно во времена потери лица, депрессий, трагедии и расчеловечивания, пере-жить самые трудные времена. Чтобы вы лишний раз убедились, что я не одинок, я вновь обращусь за помощью к самому Уильяму Шекспиру. У 66-го сонета Шекспира немало славных переводов. Мне ближе перевод Самуила Маршака. Вот он. Я попрошу вместе со мной вдуматься в наполненную оптимизмом формулу любви на самом пороге отчаяния:
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.
Все мерзостно, что вижу я вокруг…
Но как тебя покинуть, милый друг!
Обращу внимание на один нюанс. В переводе Маршака Тот, Кого поэт боится оставить, назван «милым другом». Но в оригинале у Шекспира сказано определеннее: my love – моя любовь. Процитирую на английском, чтобы вы в этом убедились:
…Tired with all these, from these would I he gone,
Save that, to die, I leave my love alone.