Любовь одновременно и мгновенна, и безгранична. И она же развивается в том пространстве, которое именуется хронотопом. У каждой любви есть своя история, сюжетом которой становится пережитый опыт любящих, как наедине друг с другом, так и в соприкосновении со всем миром. И, рассуждая об опыте пере-живания любви, легко попасть в ловушку здравого смысла: чем больше опыт, тем глубже любовь. Но на память приходят строки Александра Галича: «Никого еще опыт не спасал от беды».

Да, воспоминания любящих порой преображают и сближают их. Их время вплетено в совместные события. Совместно проживаемое время – это время диалога любящих, которое (как мы уже упоминали) нередко дарит им чудо понимания друг друга с полуслова, превращает общение между ними во внутреннюю речь на двоих.

Мы чувствуем себя «самими собой» более всего, когда чувствуем связь друг с другом и окружающим миром, когда наши сердца открыты и исполнены заботы.

Когда мы любим, наши чувства тоньше и разнообразнее, за счет того, что мы разделяем их с любимым. Чувства мимолетны, но они ценны тем, что мы можем замечать и проживать их вместе.

Русское слово «делим» здесь не очень удобно, потому что возникает странная математика: путем деления мы умножаем чувства, увеличиваем их, а не уменьшаем. Грусть, разделенная с любимым человеком, может быть более глубокой, а страх за любимых всегда гораздо сильнее, чем страх за себя…

– За что ты меня любишь? – неутомимо спрашивает Он.

– А ты за что меня любишь? – которое тысячелетие подряд ждет ответа Она.

– Ты кого больше любишь: папу или маму? – допытываются из века в век у растерянного ребенка взрослые.

И так раз за разом повторяются в истории человечества вопросы, за которыми явно или неявно проступает культура полезности. Культура обмена, в которой царствуют формулы: «дашь на дашь», «я столько для тебя сделал(а), а ты…», «а сколько ты стоишь…». Невольно всплывают строки Роберта Бернса:

И покачиваются вверх и вниз весы, отмеряющие в странных единицах из незримой палаты мер и весов порции любви, кванты любви людей друг к другу.

Но напомню старый добрый мультфильм «Просто так». В нем мальчик подарил грустному ослику букет цветов – просто так. Затем ослик передаривает этот букет другому зверьку, тот – следующему, передавая и свое ощущение радости. При каждой встрече повторялся диалог: «Это мне?» – «Тебе!» – «А за что?..» За этим следовал ответ в логике Культуры Достоинства: «Просто так».

Древние говорили: «Никогда не спрашивайте, в чем смысл жизни, ибо уже самим этим вопросом вы разрываете жизнь и ее смысл». Точно так же и с любовью. Мы любим не «за что-то», а «просто так».

•••

Но разговор о любви будет неполным без упоминания тех бездн, где любовь исчезает, – или, по мнению некоторых, о «пиках любви», где она смыкается с болью и горестями утраты.

Если мы не заглянем в эти кризисы любви, не поговорим о жестокости, уязвимости, беззащитности, которые порой рождает любовь, не обмолвимся словом не только о любовном счастье, но и о любовном несчастье, – то мы так и не сможем понять стремление многих избежать любви.

Нам придется открыть глаза на еще один экзистенциальный феномен: феномен «бегства от любви». Близкий моему сердцу Эрих Фромм много писал о «бегстве от свободы», ломающем жизнь человека, его близких в различных тоталитарных системах, системах девальвации человеческого достоинства. (Достаточно напомнить известное произведение Евгения Замятина «Мы», где все люди превращаются в нумера Единого Государства, гарантирующего каждому «сексуальный час», чтобы ни у кого ни при каких условиях не появилось привязанности ни к кому.)

Рискну задать вопрос о том, как существуют в истории культур не только трагедии «бегства от свободы», но и неизменно идущие с ними рядом драмы «бегства от любви»?

Но обо всем этом уже в следующей главе нашей книги.