Идеализация Другого – всегда, везде и во всем – преамбула любви.

Когда-то Алексей Алексеевич Ухтомский обронил жесткую фразу: «Факт – дурак. Кто как хочет, тот так им и пользуется». За этой фразой – глубокий смысл. На языке науки, которую иногда называют «неклассической наукой» и которую связывают с неисчерпаемым миром квантовой физики, было выгравировано: «Наблюдатель и наблюдаемый – две вещи неразрывные».

Это означает, что любое явление в жизни, любое проявление природы, любое восприятие окружающего мира неотъемлемо от того, кто видит и воспринимает. Мы сами (хотим этого или не хотим) оказываемся неотъемлемой картиной создаваемых нами миров. Это относится ко многим загадочным феноменам жизни, и, уж конечно, это относится к любви.

Конечно же, мы нередко (и, по-моему, это здорово; по-моему, это прекрасно) впадаем в идеализацию, возвышенное описание, а если слегка побогохульствовать – в обожествление того или Кого мы с вами отваживаемся любить. Тот или Та, кого мы полюбили, – даже если это неодушевленное явление природы, – всегда «самое-самое-самое».

В наше время, склонное к упрощению (или, как высказались бы психоаналитики, «к рационализации») того, что нам с вами доступно, резко упрощается и уплощается феномен идеализации.

Некоторые исследователи, видящие мир через призму когнитивных наук и одновременно впадающие в грех психоанализа, интерпретируют идеализацию как нарциссический способ воссоединения с селф-объектом, который после разочарования отбрасывается, отвергается именно потому, что он так и не оправдал возложенного на него груза наших собственных надежд.

В точке бифуркации даже малый сигнал может изменить траекторию эволюции системы. Особенно это относится к поступкам любящих, которые вопреки течению способны изменять время.

Такого рода идеализация в чем-то напоминает и ту, через оптику которой заслуженно или незаслуженно распятый в истории Сальери наделял своего Моцарта. В «Маленьких трагедиях» Александра Сергеевича Пушкина Сальери ожидает спешащего к нему со своим новым гениальным произведением Моцарта, но тот останавливается по дороге, чтобы послушать уличного скрипача. Сальери с жесткой обидой выносит приговор Моцарту: «Ты, Моцарт, недостоин сам себя». И далее он, с болью превозносящий Моцарта до небес, роняет фразу: «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; я знаю, я».

Точными мазками гения Пушкина описана амбивалентность чувств, их расщепленность, которую Сальери питает к Моцарту. Сальери обожествляет Моцарта, испытывает священный трепет пред его творениями. И тот же самый Сальери ненавидит Моцарта за ту легкость, за ту воздушность, с которой Моцарт создает свои произведения, за ту беспечность, с которой Моцарт относится к чудесам, рождающимся в его творчестве.

Формула амбивалентности: любить – ненавидеть – связана с безмерной сложностью переживаемых нами действий и чувств; во всей своей полноте она обнажается в поступке венецианского мавра Отелло, который безмерно любит Дездемону (это – чувство) и в порыве аффекта, охватившего его – и неподконтрольного сознанию, убивает ее (это уже не чувство, это, как говорят психологи, неподвластный нашему сознанию аффект).

Нечто близкое испытывает и Сальери. В драматичном конфликте между ним и Моцартом происходит идеализация в стиле «овладения» тем самым Другим, кого вы любите, в стиле любви, живущей по закону «иметь, а не быть»; и она оборачивается драмой смерти Моцарта.

Многие осознанно или неосознанно отторгают культ романтической идеальной любви именно за нередко встречающиеся в жизни злоупотребления романтикой. Конечно, подобные злоупотребления вряд ли могут опорочить сам феномен идеализации, хотя от этого превращение любви, в первую очередь романтической любви, лишь в средство достижения тех или иных прагматичных целей не менее отвратительно.

Отмечу, что феномен идеализации любимого человека высвечивает самую суть любви, расширение людьми возможностей друг друга, обогащение друг друга.

В психологии встречается немало подходов к феномену идеализации. Один из них принадлежит одному из ярчайших мастеров отечественной психологии Сергею Леонидовичу Рубинштейну. Рубинштейн замечал, что чувство любви, эмоции любви позволяют нам глубже проникнуть в самую суть другого человека. Любовь становится той лупой, которая позволяет разглядеть невидимые многим уникальные волшебные черты любимого человека.

Другую позицию в понимании слова «идеализация» занимает Алексей Николаевич Леонтьев. По мысли Леонтьева, идеализация любимого человека возникает тогда, когда в творчестве любви порождаются, сотворяются несуществующие черты и установки личности, достоинства другого человека. Эти достоинства, повторюсь, – подлинный плод любви. Человек, которого мы идеализируем, может ранее не быть заботливым, прекрасным, самым умным. Но именно таким он становится в таинстве любви.

Как сказали бы гештальтисты, рождается новый гештальт – гештальт любви как целостности, никогда не завершающейся, но стремящейся к завершению друг в друге. Другой, тот, кого мы любим, наделяется теми свойствами, которые порождаются в творчестве любви. В этом – самая суть персонализации.

Чтобы еще раз более точно передать сложность феномена персонализации, обращусь к одному из героев – которых называют «лишними людьми» – к образу Печорина в романе «Герой нашего времени». От лица Печорина Михаил Юрьевич Лермонтов рождает признание:

«Такова моя судьба с детства. Все те, кто меня окружали, видели на моем лице признаки дурного свойства, которых не было. Их предполагали, и они родились. Я был скромен – меня обвинили в лукавстве. Я стал скрытен. Я очень тонко чувствовал добро и зло – меня оскорбляли, я стал злопамятен и завистлив. Я был открыт для всех, я готов был полюбить весь мир, но меня не поняли. И я научился ненавидеть. Говорил правду – мне не верили. Научился обманывать».

Человек, которого мы идеализируем, может ранее не быть заботливым, прекрасным, самым умным. Но именно таким он становится в таинстве любви.

Происходящее с Печориным – классический пример механизма психологической защиты, именуемого в психоанализе термином «проекция». Сама суть «проекции» состоит в том, что мы наделяем других людей, приписываем, атрибутируем им свои собственные отрицательные и положительные свойства. Чаще всего «проекция» как защитный механизм личности связывается с наделением другого человека своими же собственными отрицательными чертами. Мы с вами нередко превращаемся в мастеров, которые творят вокруг себя не только кумиров, но и порождают чудовищ.

Печорин никогда не был подлецом. Но окружающие наделяли его чертами агрессии, подлости – и… они появились. В жизни та или иная социальная группа, то или иное сообщество людей превращает человека в козла отпущения, шаг за шагом наделяет его отвратительными чертами. И порой эти черты действительно начинают прилипать к лицу человека. Печорин не был подлым, но черты подлости изменили его лицо.

По большому счету, идеализация – это позитивная «проекция» черт своего героя, тех, которыми вы восхищаетесь, черт того, с кем вы хотели бы идентифицироваться – в Другом, в первую очередь в значимом Другом.

И трагедии любви случаются нередко тогда, когда мы другого человека идеализируем, наделяем чертами героя или героини, которые хотели открыть в своей собственной жизни.

Рискну поделиться своим чувством переживания трагедии, когда любимый человек хотел найти во мне кого-то совсем Другого.

Мне было 20, когда из меня выпало это откровение. И поверьте, в свои 20 я знать не знал, что болью отвечаю на квазиидеализацию. На попытки открыть во мне того или иного, кем я совсем не являлся.

Еще раз хочу заметить: сама суть идеализации заключается в том, что возникает гештальт, конструируется новая целостность. И Другой начинает в совместном творчестве любви обладать теми свойствами, которыми он не обладал.

При этом нет ничего более далекого от истинной идеализации значимого Другого, чем вчитывание в него «идеальных» смыслов, конструирование в любимом – нового Моцарта. Нет, в идеализации происходит совсем иное. В ней происходит целостное «схватывание» Другого, видение его потенциала, видение его в том будущем, которое он обретет в любви, представляющей собой единение двух сердец в одном.

В видении любви нет расчленения души на достоинства и недостатки, так как любимый – неделим и целостен. Повторюсь: идеализация позволяет не только принять человека таким, какой он есть, но и предвосхитить его развитие – сотворить его таким, каким он будет.

И такой идеализации, рождающейся в творчестве любви, уверяю вас, вряд ли грозит разочарование.