Созданная Львом Николаевичем Толстым карениниана – это и открытие любви как диалога на двоих, как наполненности внутренней речью на двоих, – но это и описание предельной напряженности любви при соприкосновении с «мненьем света». У меня в сознании назойливо вспыхивает одна фраза совсем другого писателя, высвечивающая драму Анны Карениной. Как бы кому-либо ни показалось странным, но это лишь две строки из произведения Михаила Лермонтова «Смерть поэта»:

Драмы «Анны Карениной» – драмы людей, понимающих друг друга на языке смыслов, а не только слов. Роман рельефно обнажает глубинную терминологию любви за пределами жестких общественных предписаний.

Толстовская карениниана – драма без начала и конца. Это драма сложнейших отношений между любовью и жизненными благами, между любовью – и предписанным в той или иной социальной системе долгом.

Из многочисленных произведений, вновь и вновь описывающих подобную драму, сошлюсь лишь на два сюжета каренинианы, запомнившиеся мне по фильмам еще семидесятых годов.

Один из этих фильмов – «Полеты во сне и наяву», другой фильм – «Осенний марафон».

Я часто возвращаюсь в мыслях к сюжету из фильма «Полеты во сне и наяву». В этом продолжении толстовской каренинианы сталкиваются любовь с тем долгом, к которому приковывают узы супружества. Герой фильма «Полеты во сне и наяву», роль которого проживает Олег Янковский, сталкивается с женой и любимой, находясь в своей машине.

И криком души звучит на всю жизнь вонзившаяся в мою память обнаженная боль Олега Янковского: «Вот сидят две женщины, одинаково для меня близкие. С одной меня не связывает ничего, кроме долга, с другой – все, кроме долга!»

Мелодия диссонансов между Любовью и Долгом звучит и в еще одном никогда не стареющем мужском продолжении каренинианы – «Осеннем марафоне». Там ценностный диссонанс между любовью и супружеским долгом мудро прожит нежным Олегом Басилашвили. Именно прожит, а не сыгран.

Вероятно, многие идентифицировали себя в собственной жизни с Олегом Янковским в «Полетах во сне и наяву» или с Олегом Басилашвили в «Осеннем марафоне». Особенно с Басилашвили, поскольку он разрывался не между любовью и долгом, а между любовями и долгами как одновременно борющимися мотивами жизни. Когда у тебя и любовь, и долг одновременно в двух разных флаконах – это разрывающая твою жизнь мотивация многолюбия. И боль. Боль, когда ты предаешь трепет близкого человека, боль за его боль, но ничего не можешь с собой поделать, чтобы рывком разрубить один из узлов любви. Не можешь и потому, что ты действительно по-разному любишь своими разными «я».

И только время дальнейшей жизни становится временем самого беспощадного из судов – суда Понимания. Понимания не «задним умом», а, простите, «задним личностным смыслом».

Прав был мой учитель, психолог Алексей Николаевич Леонтьев. Развитие личности – это поток разрешения самых трудных задач на земле: «Задач на Смысл». Наитруднейшей из этих личностных задач и является неразрешимая задача любви.

Суд понимания – как непрекращающийся суд разрешения задач любви – ты вершишь сам над собой. И оказывается, что в жизни существует потаенная лестница – лестница понимания любви как мучительный самоисповедальный процесс решения Задачи, ради кого ты топал и продолжаешь топать по Планете людей. И откровение, повязанное с озарением, приоткрывает тебе, что ты можешь расстаться с теми, кого ты страстно целовал. Но никогда не расстаешься с теми, кто тебя страстно понимал и поступками понимающей любви творил тебя, прощал, взращивал главное из твоих «я» в жизни – то самое «одно "я" на двоих».

Это и есть плод любви, ради которого не только стоило существовать и быть. Ради этого и стоило жить. Этот плод любви и есть то самое сокровенное, что называется смыслом жизни, решением той неразрешимой задачи самоназначения, ради которой и идет твоя жизнь в любви, жизнь «Одна на…».