Когда-то я пытался сделать в своей жизни выбор между поэзией и наукой, и драма личностного выбора кристаллизировалась следующими строчками:

Ранее я неоднократно замечал, что именно невербальная коммуникация много точнее передает личностные смыслы наших переживаний, в том числе пере-живаний и про-живаний любви. Но было бы глубокой психологической ошибкой отгородиться от могучего влияния вербального общения на наши с вами чувства.

Надо признать, что слова очень много значат для формирования наших установок по отношению к другому человеку. В том числе и человеку, которому мы решили признаться в любви или которого решили отторгнуть. Проще говоря: то, как мы с вами говорим о любви, во многом определяет и то, как мы любим. Уже упомянутый мной (даже внешне похожий на мага) философ Александр Пятигорский писал:

«Иногда мне кажется, что, говоря о любви, мы часто забываем, что разговор-то, собственно, не о любви, а об отношении к любви, о разговоре о любви. <…> Догадка одного весьма известного современного британского поэта о том, что в обществе за последние полвека произошло довольно резкое понижение культуры выражения чувств, – любовь теряет свое оружие, Купидон лишается стрел».

Язык любви, слова о любви часто бывают весьма значимы. Они передают ту самую готовность к Встрече, без которой любовь не сможет состояться.

В наше время все более явно язык любви вступает в весьма сложные отношения с языком автономии, обособления, охраны территории своего «я». «Я – суверенный автономный непрерывно совершающий выбор субъект» – так метко охарактеризовала стиль этой коммуникации, акцентированной на автономии, антрополог Полина Аронсон.

Поэтому вряд ли стоит удивляться, что язык автономности весьма удобен для описания отношений партнерства. Ведь цель, ориентируясь на которую мы прописываем подробно все пункты договора, – это описание возможных сценариев в случае негативного развития событий. Если случится нечто непредвиденное, что может вызвать у нас отторжение от партнера, то благодаря контракту мы можем пришпилить наше негодование действиями, поступками или внешним обликом Другого, как бабочку булавкой.

Когда люди используют язык насилия и вербальных манипуляций, они добиваются жесткой власти над жизнью другого человека в самой ранимой из сфер межличностных отношений – сфере его чувств и переживаний.

Абьюзеры ломают судьбы людей, превращают семейные или партнерские отношения в трагичные спектакли насилия, о котором жертвы насилия порой не решаются рассказать по тем или иным особенным мотивам.

Прикрываемые расхожей фразой «Мой дом – моя крепость», абьюзеры нередко мешают помочь жертвам насилия и увидеть, что «мой дом» превратился в камеру пыток, к цене которых социальный мир нередко остается глух и нем. И все это происходит под флагом лицемерной защиты права на приватные семейные взаимоотношения.

Сила диктата вербальной агрессии в межличностных отношениях привела в ХХ столетии к выделению особых пластов отношений, для обозначения которых стали использоваться слова-кальки с английского:

● абьюз – злоупотребление отношениями, оскорбление, психологическое, физическое, сексуальное насилие;

● газлайтинг – слово произошло от названия фильма «Газовый свет», в котором мужчина специально делал так, чтобы газовые лампы горели приглушенно, а потом убеждал жену, что ей это только кажется, чтобы свести ее с ума;

● гостинг (от слова ghost – привидение) – внезапное прекращение отношений без причин, когда человек становится «призраком» для собеседника, и т. д.

Но люди нередко используют эту лексику, уже ставшую профессиональной, чтобы добиться контроля над ситуацией и получить то, что называется еще одним англицизмом эмпауэрмент (empowerment), который можно перевести как «придание силы, наделение властными полномочиями».

Ради большего контроля над возможными ситуациями мы становимся теми людьми, которые присваивают себе право обозначать теми или иными профессиональными терминами то, что происходит в межличностных отношениях.

За их счет мы тщательно выстраиваем свои границы и прописываем любую возможность отомстить за их нарушение. Тут вспоминается известная каждому врачу, педагогу и психотерапевту мысль о том, что слово не только лечит, но и калечит.

Немаловажен и такой аргумент: знание соответствующей лексики сразу относит человека к некоему слою «знающих» людей, с которыми легко находить общий язык.

Но вторжение нового языка правовых норм в пространство интимной коммуникации – это зона особых социальных и межличностных рисков, вплоть до тяжелейших политических конфликтов. Напомню, что суды над крупными политиками и бизнесменами связаны с так называемым харассментом, они уже многие годы заполняют страницы газет так называемыми жареными новостями и не уходят из массового сознания.

А в результате – публичное омертвляет личное.

Я отдаю себе отчет, что любые, даже самые робкие возражения против договорных форм отношений в наши дни могут рассматриваться как оправдание насилия. Однако я вижу, что договор нисколько не отменяет реального насилия и, к сожалению, не мешает ему, ведь насильник по определению – нарушитель границ и никогда ни о чем не спрашивает. С ним бесполезно повторять: «Мне неприятно». В то же время сближение с добрыми намерениями сталкивается с тысячью препятствий.

В условиях реального конфликта язык договора, язык предотвращения ущерба и негатива перестает работать. Люди начинают обвинять друг друга одинаковыми словами: «Абьюзер не я, а ты!» Это ничем не отличается от старых конфликтов – кроме, пожалуй, одного: попытки полностью избежать ответственности.

Помните тютчевское: «Мысль изреченная есть ложь»?

Пойманный и закованный в современные распространенные упаковки язык перевоплощается в свою противоположность.

При этом упускается из виду самое главное и психологически точное: сама суть языка как трансляции личностных смыслов – в его вербальной неуловимости.

Когда Булат Окуджава роняет: «Ваше величество женщина, да неужели – ко мне?» – то психологическим подлежащим является это самое «неужели».

Язык любви уникален именно передачей этого замирания перед чудом.

И когда Александр Галич признаётся жене:

он делится с нами чудом посюсторонности любви.

А Наум Коржавин то и дело испытывает любовь как переход границ между Любимой и Миром:

И кульминация:

Земной язык любви и есть смысловой язык, язык личностных смыслов, язык незавершаемых перевертышей и ускользающих догонялок. Хотя нам и страшновато в этом признаться, но этот пыл, эта восторженность при встрече с чудом в принципе непереводима на язык договоров.