Немало путаницы происходит в обыденном сознании из-за неверного и неполного понимания роли привязанности в человеческой жизни. Некоторые психологи, упрощая идеи психоанализа, слишком охотно абсолютизируют детский опыт и детскую «маленькую персону», призывая дать ей голос, «утешить внутреннего ребенка» и таким образом излечиться от психологических травм и комплексов.

Естественная привязанность и зависимость взрослых людей нередко объявляется при этом болезненной: мол, если ребенок в детстве напитался привязанностью, то он становится самостоятельной и автономной личностью, которая никогда не будет цепляться за своего партнера. Иными словами: если вас любила мать, то вам не грозит несчастная любовь.

Конечно, это не так.

Подобного рода рассуждения Зигмунд Фрейд весьма язвительно охарактеризовал как «дикий психоанализ». Думая о тех или иных интерпретациях, упрощенных и теряющих суть, я вслед за Фрейдом бы повторил: «Избави меня Бог от подобных учеников».

Никто не гарантирует нам бесконфликтное развитие и взаимность даже при условии счастливого прохождения периодов детства и отрочества. Любовь Другого нужна нам и когда мы уже выросли, и мы сами дарим свою любовь не только детям.

То зерно истины теорий привязанности, с которыми невозможно поспорить, состоит в том, что в детстве происходит первое заражение любовью. И делает это человек не сам для себя, а другие, близкие, совершают это за него и для него. Первое внимание матери к телу, ее забота и отзывчивость, ее ласка, голос и, прежде всего, ее лицо впервые определяют личность ребенку, придают ему форму, вылепливают его как живой, восприимчивый плод любви.

Ценность собственной личности вообще нельзя пережить, не проживая близости и общности с другими людьми.

Ключевым моментом в рождении личности, как это подчеркивал Алексей Алексеевич Ухтомский, является «лицо Другого». Именно встреча с лицом Другого – первый шаг очеловечивания человека на планете людей.

Любовь работает как первая связь ребенка с внешним миром, как ключевой канал его становления. Мы знаем, что дети в детском доме, лишенные родительской заботы и обделенные любовью, отстают не только в эмоциональном, но и в интеллектуальном, и в физическом развитии. Только во взаимодействии с любящим и заботящимся взрослым, которого Гарри Салливан называет «значимым другим», ребенок может начать выстраивать свою личность и свое видение мира.

Первичная идентификация с другим, отождествление себя с другим – акт чрезвычайной важности. Благодаря ему ребенок получает определение самого себя как любимого и драгоценного. Мать нашептывает о его теле («А чьи это тут у нас ручки, ножки?»); называет его желания («Пойдем спатеньки»), – снова и снова в непосредственном эмоциональном общении ищет и находит своего ребенка. Ее поглаживания, похлопывания, поцелуи, последовательность действий заботы, удовлетворение его желаний создают, уплотняют, выстраивают его жизнь. Изначально любовь состоит из потока нежности и заботы, в которые погружается маленький ребенок.

Сама его автономия дарена ему матерью. (Или же, как это порой бывает в жизни, – другим значимым взрослым.) Это великий парадокс привязанности: человек впервые получает автономию и осознает себя как отдельное существо, развиваясь в лучах материнской любви (или в общении с другим значимым взрослым).

Ребенок становится видимым и начинает существовать впервые под любящим взглядом. Под взглядом матери ребенок вновь и вновь переживает радость собственного обнаружения, первые открытия своего «я».