Однажды старшие сёстры подсунули мне гадюку, которую отловили в степи. Они позволили ей заползти под покрывало и обвиться вокруг моей ноги, пока я спала, и притаились за чумой, чтобы подглядеть за моими воплями. Гадюка не обидела меня так, как случайно обидели сёстры. Её яд рассосался через несколько восходов, а вот недоверию этот случай меня научил. Я отдалилась от сестёр к бездетной тёте, рядом с которой мне ни с кем не пришлось соперничать за стрелы и копья. С ней же я научилась выделывать шкурки, шить и даже варить похлёбку, хотя Владыкам это не пристало. Тётя заклинала меня: даже рядом с друзьями и сёстрами я должна считаться только со своими силами. Это не уничтожающее одиночество, скорее спасительная самостоятельность, которая поможет выжить в схватке со степью.
И всё же Союз притупил эту мою привычку не доверять. Я перестала искать здесь гадюк, открылась всем и доверилась даже жизнью, когда было нужно. И потому, когда с команды снимают наказание, я радуюсь этому сильнее, чем смогла бы обрадоваться победе. Собственная судьба перестаёт меня интересовать на мгновение, и именно тогда моей головой завладевает дурной сон.
Наступает незнакомая мне ночь. Мои родные края намного дальше Моря, и там Солнце всегда гуляет по линии между небом и Землёй. Бог приближается и отдаляется на восходе лишь на несколько пальцев, если приложить их навскидку к линии земли, не смеет переходить границу и прикоснуться к почве. Потому у моего маленького народа чтится неприкосновенность женской стороны, и я сама считала себя таковой. И вот Солнце впервые пересёк линию и исчез. Потому предстоит и нам тоже?
Я просыпаюсь от длинного просящего вопля, но не могу разобрать сказанного. Неосознанно рвусь прямо к этому звуку, ощущая, что зовут меня. Тяжёлая после неудобного сна голова так и норовит упасть, но что-то удерживает меня. Лицо отвёрнуто к стене. Моя рука вытянута, а пальцы, привязанные к плотной леске, скреплены между собой против моей воли. Стараюсь сморгнуть муть перед глазами, рассмотреть что-то дальше своей руки, но ничего, кроме тёмного камня, не смотрит на меня в ответ. Прикоснуться, лизнуть или понюхать не могу – не дотянуться, – но внезапно понимаю, что заточена и подвешена внутри скальной породы.
Кирка учила меня всё чувствовать кожей. Насколько могу, опускаю глаза и в полумраке отыскиваю взглядом собственное тело – рука натягивает тетиву, на пальцах до крови трескается кожа. Ниже пояса мой наряд наверняка уже тёмно-бордового цвета. Морщусь, но ничего во мне не откликается болью.
– Шама, ты? – сквозь плач я распознаю голос Ксанфы. Стараюсь дёрнуться к ней, но ноги вросли в основание, на которое меня поставили и привязали. Нити рядом дрожат, я замечаю крепления мельком, сбоку.
– Я, царевна, я, – отвечаю чуть грубее, чем хотелось. Меня охватывает злость от обездвиженности. – Ты тоже привязана?
– Не знаю, – тянет она несчастно, теряется в боспорском и общесоюзном языках, – здесь Лазарь… и я… – снова всхлип. – Тело будто больше не моё. Я не могу…
– Прошу, не плачь. Я тоже не могу двинуться. Что с Лазарем?
Сначала я пугаюсь, что все мы четверо заперты здесь. Про Ираида не спрашиваю, он наверняка здесь и скоро очнётся. В том, что он рядом с нами, у меня никаких сомнений. Триаду нашего чемпионства раскалили, слепили и остудили, сложив все фигуры в один узор. Но Лазарь…
– Лазарь построил это место… – Ксанфа на мгновение замолкает, и я ясно представляю себе её налитые слезами сияющие глаза. Теперь я чувствую боль, но она лишь в голове. Собственное тело ощущается как отнятое и отдельное, будто кто-то поставил меня в нужную позу и привязал так, чтобы я надолго замерла. Всё продумано – я натянута верёвками, как шкурка для выделки на раму. Теперь начинаю понимать, что со мной происходит.
– И где он?
– С пробуждением, Владыка степей, – подаёт голос зачинщик. – Не пытайся двигаться, ты можешь навредить себе. Да и не получится всё равно…
Лазарь звучит беззлобно, но я всё равно холодею изнутри от спокойствия в его голосе. Таким же бесстрастным он был, когда помогал мне с раной и когда мы встречали Ксанфу, а он подарил мне рисунок… И всё же он всегда был добр, хоть и немного отстранён. А сейчас я не распознаю в его голосе ничего человеческого. Не могу поверить, что тот, кто с нами в скалистой комнате, и Лазарь – это один человек. Вопреки его словам, я всё равно пытаюсь найти в теле силы двинуться и громко пыхчу от усилий.
– Перестань же! – рявкает Лазарь, заметивший мои попытки. – Ты испортишь крепления и навредишь себе!
– Почему я обездвижена? Тебя принудил Солнце?
Он молчит. Я не сдаюсь:
– Или Море? Моя покровительница Земля? Ответь же!
Мне нужно разговорить его, отвлечь и затем вынудить отпустить – стараюсь думать только о хорошем выходе из этого положения.
Мы все замечали, как легко поддавалась Богам толпа и как менялись мы сами по их воле. Засыпали, просыпались, рвали зубами и даже любили, не понимая, правдивы наши эмоции или они кем-то додуманы за нас. Настоящих друзей я потеряла при входе в Солнечные врата, а может быть, и тогда, когда на церемонии нас с Ксанфой разделили чужие руки.
Я слышу шуршащий звук шагов Лазаря. Наконец бледное лицо оказывается совсем близко с моим. Чтобы подступиться ко мне, Лазарь громко стучит сандалиями и становится наравне со мной, словно до этого ходил в низине. Как будто бы я закреплена выше пола, а ноги мои стоят на постаменте.
– Прошу тебя, не беспокойся, – он обматывает мою руку, удерживающую тетиву, тканью, смоченной в серовато-бежевом растворе. Ткань эта будто твердеет на воздухе. – Вот так. Так лук останется навсегда с тобой…
Я не чувствую никакого ощутимого прикосновения или давления. Обращаюсь вся в слух. Лазарь продолжает лязгать ремешками, шуршит хитоном, вынуждает ткань струиться по своей задумке.
– Никому не будет больно. Яд не даст вам ничего почувствовать, я этого не хочу.
– Лазарь, объясни же, в чём твой замысел? – слабо шепчет Ксанфа. Моё сердце сжимается от жалости.
– Вы неблагодарны, – грустно отзывается он и оставляет меня, оценивающе похлопав перед этим по плечам и ногам. – И не способны меня понять. Но я делаю всё для вас, делаю как лучше.
Нужно, чтобы проснулся Ираид. Если нам не решить это силой, то нужны его ум и его понимание Лазаря. Может, он сумеет переубедить старого друга держать нас в плену полого камня привязанными нитками к стальным прутьям?
Я громко кричу имя Ираида в надежде, что внутри сознания, накрепко пропитанного ядом, он ещё борется со сном. Ксанфа вторит мне, но Лазаря наш вой не трогает. Что-то беспокоит его сильнее, чем то, что к нам могут прийти на помощь стражники или другие ученики. Институт сжимается вокруг меня ловушкой на мелкого пушного зверька.
Если бы были силы, я бы расшатала и сломала все старания Лазаря, но он будто давно предусмотрел мою бойкость и заранее позаботился о том, чтобы я застыла красиво, не дёргалась и позировала ему. Лазарь был недоволен мной ещё тогда, в мастерской со своими учениками, – я не вовремя двинула ногой, отказываясь от неудобной позы. Я бы ни за что не согласилась стоять так с луком на протяжении его бесконечных стараний вылепить что-то по моему подобию.
Волны лижут пальцы ног, и море бирюзово-голубое, солнце играется отблесками в прозрачной воде, шипучий гребешок щекочет меня мелким песком. Здесь я здоров и Богов нет. Мир переполнен добротой и удовольствием. Я намереваюсь покататься на доске, но на сей раз встану на неё и поймаю поток. Никто не тронет меня, не смутит и не обвинит в том, что я жалок. На всякий случай оборачиваюсь, чтобы убедиться – я один.
Брошенность меня не пугает. Но нарастающий шум волн мешает сосредоточиться. Вода разбивается о меня, как о каменную скалу в Колхиде. Сплошь колкое ощущение на голой коже. Каждый хлёсткий удар оказывается громче предыдущего, и теперь волны напоминают нарастающие крики. Море словно зовёт меня, притом делает это настойчивее с очередным всплеском.
Поддаваясь зову, я вхожу в воду уверенно, придерживая привязанную к себе доску на плаву. Чистая вода омывает меня, пахнет солью и сухостью солнца. Кто-то кусачий разбегается по дну от моего шага. Берег живой и обитаемый; значит, я не совсем одинок? Ложусь на доску, чтобы проплыть немного вглубь. Вода затекает в уши и ненадолго глушит зов, но после бурлит в нём с новой силой.
Я встаю на доску, не осторожничая. Никогда ещё не ощущал себя настолько хорошо, как в доброжелательном море на двух ногах. Понемногу, но мне приходится вспомнить, что это – последствие Тьмы. Я отдался Ей, и Она мне подарила в ответ счастье и спокойствие.
Тьма всегда была рядом с нами. Через закрытые веки всегда пробивается солнце, но если плотнее приложить к лицу ладони – Тьма всегда обнимала, стоило Ей позволить. Я встречаю Её и под водой, когда ныряю, или когда падаю, или когда…
Грудь полна воды – я откашливаюсь, когда Тьма меня отпускает. Она милостива, даже позволяет мне распахнуть глаза и в спазме дёрнуться вперёд. Шум волн заменяет женский вопль – кто-то стенает моё имя.
Но первое, что я вижу, – перепачканные колени и лужа под ногой, вылившаяся из моего нутра. Я сижу и наклонён – подмена свисает, а нога просто опущена на подпорку. Я хочу двинуться, отстраниться от гадкой жидкости, поскорее выпрямиться – но мне ничего не удаётся сделать.
– Ираид, ты в себе? – слышу со спины. Я сижу спиной к голосу и не могу обернуться. И откликнуться тоже не выходит, только хриплый сдавленный кашель опять.
– О нет! – восклицает знакомый голос. – Ты не захлебнулся?
Лазарь подскакивает к моему постаменту с кусками ткани, обеспокоенно вытирает ногу и подставку под ней. Я радуюсь ему, но потянуться рукой и прикоснуться не могу. Часть меня всё ещё переживает сон, но другая – пугается пробуждения. Обратно к тёплой благодатной воде мне никак не вернуться.
– Что ты дал мне, Лазарь? – шёпотом спрашиваю я, пока девочки молчат.
– Возможность начать всё с начала, – он поднимает голову, и я заглядываю ему в лицо, нахожу светлые глаза. – Вас лишили награды незаслуженно, незаслуженно унизили. Ваши тела совершенны по-своему или несовершенны совсем, но это неважно, Ира, понимаешь?
Он говорит бегло, половину я упускаю, но главными словами ему удаётся докричаться до меня даже сквозь мутную усталость.
– Я увековечу вас, помогу вам стать теми, кем вам предначертано быть. Я знаю и чувствую это. Вы принимали мои подношения, и случались чудеса. Для меня вы Боги.
Лицо, плечи, хитон – всё похоже на Лазаря. Его точность движений и тщательность, с которой он приводит меня в порядок снова, его талант и убедительность хорошего учителя и наставника – всё в нём принадлежит ему, мне даже не в чем его обвинить. И всё же я делаю это.
– Ты сам не свой, – говорю с отвращением и к нему, и к перепачканной ткани в его руках. – Это бессмысленно.
– Нет, здесь есть главный мой замысел, – упрямо гнёт своё Лазарь, отбрасывает кусок ткани и принимается поправлять меня. Двигает локоть на колено, ослабляет какие-то нити, и моя голова опадает на руку. Я упираюсь лбом в ладонь, но едва ли чувствую свою тяжесть. Мне хочется поспорить с ним, но опережает смелая Ксанфа:
– Ты лишился рассудка!
– Нет, нет, может… непонимание? – тут же вступает осторожная Шама. Я не знаю, как они расположены, но есть ощущение, что Ксанфа стоит ближе ко мне. Быть может, мы и не на одной линии – скульптор обычно расставляет фигуры по своему виденью, чуть поодаль.
– У меня нет времени отвлекаться на разговоры. Я и так тороплюсь как могу!
Я много раз видел Лазаря в спешке, но теперь он и правда взбешён нашими просьбами объясниться. Обычно с него спрашивают сроки те, кто даёт поручения сделать мозаику или рельеф. Ему нелегко приходилось последние пять оборотов, когда Атхенайя распознала в нём исключительный талант, а вместе с ней его признали и другие. Я смутно вспоминаю Лазаря на студенческой скамье – скромного и совсем неприметного. Я совсем его не знаю.
– Лазарь…
Шама и Ксанфа затихают, стоит мне подать голос. Для себя самого я звучу незнакомо, не знаю, почему они мне доверяются теперь, после стольких моих неудач.
– Как мне лучше застыть – героически сжать челюсть или снисходительно улыбнуться? Как-то так?
Я стараюсь изобразить то, о чём говорю, и мгновенно разочарованный Лазарь меняется на удовлетворённого. Он сверяется с набросками, а затем пятится к мраморной стене и оценивающе рассматривает нас. Боги сильно повлияли на нас. Что-то случилось на Играх, и все мы чуть надломились в разных местах.
– Вам нужно поверить мне, – вкрадчиво говорит он, пока грифель шуршит по драгоценному листу. Лазарь не жалеет ничего для нас, он хочет отдать нам все свои умения, даже если мы станем последним его шедевром.
Эмоции захлёстывают меня, и слёзы – то единственное, что я могу себе позволить, и то, чем я управляю. Потому реву и хнычу что есть силы, чтобы даже среди безумия меня могли разглядеть, услышать и заметить.
– Ксанфа, прошу тебя. Всё закончится хорошо.
Но мне для горести хватает только корявого слова – «закончится», – и потому я ничего не отвечаю Шаме, хоть она и добра ко мне. У Лазаря, должно быть, не один восход ушёл на то, чтобы построить такие крепления, способные выдержать нас троих. Однако он и правда умело торопится – я до сих пор ничего не чувствую, хоть яд и не может быть бесконечным.
– Но Боги велели тебе другое! – кричу я, потому что только своей злобой что-то могу выяснить. Ираид, похоже, совсем смирился, а Шамсия ничего достойного не может придумать, чтобы возразить. – Восход и так настанет.
– Нет, без вас – никогда. Это всё не ради старых богов.
Смесь в каменных чашах Лазаря из сухой становится жидкой и прилипает к его рукам, и я, возможно, единственная из нас троих напрямую вижу, что скульптор делает. Мои глаза обращены к нему, я выше иных стою, разведя руки в дружелюбном жесте ко всем, кто взглянет на меня. Одна рука крепится к шару – или, наоборот, он крепится ко мне. Шар похож на тяжёлый диск солнца на небе.
– Почему ты говоришь «старых»? Ты ведь видел их сам.
– О, я увидел, что был прав всё это время. Вы не просто избранные фигурки для их Игр, Ксанфа. Вы – нечто большее. Преемники всего лучшего в них, чего они лишились. Земля больше не плодородна, но плодородна Шамсия. Солнце лишь жарит нас, но к нему не тянется жизнь – а вот к тебе тянутся все, кто встречается на пути. Ираид много рассказал мне о том, в чём вы хороши. Море – единственное место, где Ираид силён, как прежде. И его чистая душа исправит воду, изгонит её яд. Вы измените наш мир к лучшему.
У меня не получается ответить ему. Я опускаю взгляд в пол, чтобы посчитать трещинки на затёртом камне.
– Не мог же ты заранее знать, что за Игры нас ждут, – горько напоминает Ираид.
Его голос мне запомнился с первой нашей встречи. Беспечной, неловкой и такой судьбоносной. Мне неведомо, что именно задумал Лазарь, но если он и в силах сделать меня богиней, то с человеческой жизнью мне всё же предстоит попрощаться.
– У меня было предчувствие с того момента, как Игры объявили к проведению в Горгиппии, – у Лазаря и на это находится честный безэмоциональный ответ. – И уж встречи с вами лишь усиливали мою веру. Боги сами подтвердили мои видения о вознесении. Они меня избрали для чествования ваших несовершенств, но всё зависит от материала, вы знаете?
Я не могу увидеть или узнать полностью, что Лазарь задумал сделать с нами. Эта слепота злит, но ловлю себя на едкой мысли, что как богине мне будет видно и понятно всё, что я захочу узнать. То ли безумием, то ли терпением – но чем-то Лазарь меня заражает.
Сам же скульптор обращает наше мучение в лекцию по искусству. Он вымешивает ещё больше смеси и, видя мой интерес, показывает чашу изнутри. Каменные стенки содержат в себе что-то вязкое, липкое и сразу принимающее форму всего, что способно проглотить. Лазарь опускает кусок ткани в голодную гладь и немного погодя вытаскивает его. Теперь некогда мягкая вещица оказывается твёрдой и плотной, словно вся подвижность переплетённых нитей способна застыть от одного Лазарева взгляда.
Он показывает мне её с довольной улыбкой, а затем бросает на истёртый пол. Застывшая ткань не разбивается, словно тоже теперь каменная.
– Вы будете всегда радовать Союз своим присутствием. Они будут молиться вам в храме на месте стадиона. – Лазарь с натугой переставляет чаши, крепит к прутьям-ручкам верёвки, упрямо продолжая своё пророчество. – Я украшу ваши головы венцами из золота, серебра и бронзы, но сначала…
Он дёргает за крепления, груз поддаётся сильным рукам и медленно поднимается. У меня заканчиваются слёзы, и горесть сменяется смирением с неизбежностью. Я хочу спросить, но угадываю ответ в глазах творца. Лазарь подготовил эту хищную смесь для нас.
Я уступаю переговоры другим, потому что за подготовкой к Олимпийским играм не успела выучить языка жестокости. Помыслы Лазаря уж точно не чисты. Даже тогда, когда я сидела в его мастерской, моё нутро не подводило меня, хоть доброта между нами и была. Он умеет разрушать и скреплять заново, а потому становится страшным для меня существом.
– Но чтобы стать Богами – не должны ли мы желать этого сами? Как же мы будем способны управлять всеми? – шепчу сама себе, но стены отражают мою боль, обращая во всеуслышание.
– Вы быстро научитесь. – Лазарь вездесущ и отвечает мне. – Это никогда не было выбором. Оттого Боги так тяготели к развлечениям, им слишком скучно сидеть в тайных чертогах…
Лазарь отбивает слова, как сталь о наковальню. Ираид шумно дышит. Мы в каменной ячейке, похожей на комнату, вот только ощущается она погребальной ловушкой. Я смотрю на лук и стрелу так упрямо, что они начинают подрагивать. Щурюсь, чтобы присмотреться, – действительно небольшое движение есть, как будто руки, уставшие от перенапряжения, понемногу становятся вновь подвластными мне.
В надежде на ослабление яда я пытаюсь двинуть древко стрелы. Представляю, как напрягаюсь всем телом, и эту мысленную силу вкладываю в кончик пальца, чтобы хотя бы чуть двинуть им. Получается! Волоски, выпавшие из кос, щекотно прилипли ко лбу. Но я чувствую их! Совсем издали, как будто во сне, и всё же начинаю перебарывать эту скованность. Осталось немного вытерпеть, и у меня получится вырваться и спасти остальных.
– Я не хочу этого.
– Шама, нас ведь уже давно не спрашивают, чего мы хотим, – как-то по-особенному взросло отвечает мне Ксанфа.
– И я не смогу.
– Вот это точно неправда, – она усмехается. – Тебе под силу всё. Представь, что это очередная дистанция.
Я пытаюсь вспомнить её: лицо с ямочками, светлый пушок на щеках, который виден только против света солнца, золотые, как отлитые по форме кудри, даже на вид немягкие. С самой первой встречи Ксанфа казалась мне ожившей мозаикой, боспорским украшением, драгоценностью своего отца и уже привычной всем полубогиней. Я ждала её вознесения после Игр, когда столб под ней метнулся вверх. Почему Отец не признал её? Неужели побоялся, что она займёт Его место?
– Лазарь сказал мне, что наступила ночь. Солнце оставил наш мир.
– Ты веришь ему?
– Я вижу: и в мастерской, и в проходе нет никакого отблеска и света. За спиной Лазаря сплошная темнота.
Она обращена к творцу лицом и знает больше, чем способна увидеть я. Мне приходится довериться слуху, и каждое новое приготовление Лазаря звучит для меня опаснее, чем предыдущее.
– Можно признаться? – спрашивает Ксанфа, словно я смогу ей отказать.
– Конечно.
Пока Лазарь обращается к Ираиду, отходя от нас подальше, и пока я молю Землю дать мне сил вырваться – слишком тяжело смириться, что я сама по себе теперь, – мы с Ксанфой остаёмся наедине, лишённые любой поддержки, кроме сковывающих нитей. Наши тела отравлены, но умы, кажется, чисты – а на Играх всё случилось наоборот.
– Я боюсь, наша судьба неизбежна. Что мы будем делать после Игр? Просто станем жить так, словно ничего не случилось?
– Вряд ли нам есть жизнь без Солнца, – догадываюсь я, и голос мой так же печален, как и у неё. Теперь мы перестали быть соперницами и стали достойными подруга подруге союзницами.
– Значит, мы вернём свет, – говорит Ксанфа.
– Иначе Союз погибнет. А мы только объединились, – заключаю вслед за ней я.
Не могу поверить, куда привёл меня жизненный путь. Обычный разум вряд ли способен сразу принять, что ему уготовано большее.
– Хорошо, что ты готовилась быть богиней с самого детства, – замечаю я, слабо улыбаясь.
– Спасибо, – отвечает Ксанфа, – и прости меня.
Я не спрашиваю, за что, – просто прощаю. Так глупо было соревноваться за одобрение толпы или высшую точку пьедестала, и мы всё равно оказались рядом. И будем рядом, каменные, – навечно.
Лазарь не злой человек. Он казался мне таковым, пока Ксанфа плакала, но в тишине и мной завладевает спокойствие. Я много раз пытался поговорить с ним о том, что ждёт наш мир, но не предполагал, что за изменения он возьмётся сам, да ещё и так искусно. Не могу звать его иначе, чем Великий Скульптор, – это не мой друг больше.
Он водружает чашу над моей головой, и я вновь вспоминаю дарования Тьмы из своего последнего сна перед вечностью. Быть может, так и выглядят чертоги, из которых правят Боги? Мне стыдно желать вернуться туда, к берегу, и стоять в воде на своих ногах.
– Боюсь, мы обойдёмся с миром ещё хуже… Я глуп и тщеславен, Шамсия слишком молода, а Ксанфа почти не видела мира.
– Боги не сразу становятся идеальными, – Великий Скульптор лишь хмыкает в ответ на мои сомнения. – Эти Боги ушли, пока вы спали и готовились, – он указывает на своё творение, – оттого у вас есть мгновения спокойствия, пока люди уверуют в вас и позабудут старых Богов. Ведь Боги сильны только тогда, когда в них искренне веруют.
Он кистью гладит мои руки, покрывая липкой смесью для более надёжной сцепки. Я часто тайком наблюдал за его работой в мастерской. Талант Скульптора до того необъятен, что любой материал в нашем разрушенном мире поддавался ему, как липкий мокрый песок. Он гнул, крутил, выбивал молотками, чистил и обрамлял – за что бы ни брался, везде добивался успеха.
Пока он обходительно готовит меня, я вспоминаю некрасивую одинокую скульптуру старика Солнца в храме. Примет ли Союз новых Богов, если старые от них не отреклись, но обрекли на постоянное служение Их пришествиям? После изнурительных жестоких Игр я верю в новое пророчество, но мне тяжело признать себя его частью. Я разочаровался в покровителях уже давно, но и своё желание стать им равным по силе считал ошибкой.
Но раз Лазарь безумен, и мне уже не вырваться.
– Так или иначе, если ты принесёшь нас в жертву, Боги обрадуются. И на следующие Игры выберут атлетов получше.
– Перестань! – протестует Шамсия.
– Ты величайший атлет и Путеводный, забыл? – как назло, хвалит Ксанфа, и я действительно ненадолго замолкаю.
У нас сложилась удивительная история – полная падений и проигрышей и всё же обернувшаяся своеобразной победой. Вряд ли кто-то пожалеет нас после того, как Лазарь покажет всем своё главное творение, материалом для которого стали мы.
– И будут ли слагать о нас легенды? Без этого нам не стать Богами, – напоминаю я всем.
– Я позабочусь об этом, – тихо обещает Скульптор и спешно возвращается к своим переполненным чашам. Верю, Боги вынудили его решиться на это. И ещё верю, что Лазарь сам уверовал в нас сильнее, чем способны верить алтарные жрецы. Он хочет вознести нас, чтобы мы дали отпор яду, засухе и бесплодию земель и тел.
Я представляю Ксанфу – смелую, добрую, открытую богиню солнца. И храбрую Шамсию – одним своим видом внушающую веру в то, что каждая вопрошающая женщина получит от неё благословенный дар.
Мне удаётся напоследок взглянуть Лазарю в глаза. Пытаюсь вспомнить: когда в нём случился слом и провидение захватило его и без того перегруженную голову? Я, похоже, был до того занят собой, что не уделил ему мгновения, чтобы предостеречь или развеять сомнения. Так напирал со своими опасениями о грядущем, что заставил поверить, будто бы спасение может быть вот таким безумным. Лазарь был рядом, прежде чем стал Скульптором, но я не смог распознать его. Что ж, мне придётся поплатиться.
Скульптор всё делает по велению пророчества, и я ещё увижусь и с сестрицами, и с ним самим, но будучи совсем в другом обличье.
Игры уже отделили нас от привычной жизни – вот что я понимаю теперь, находясь в полном оцепенении. Мои ноги политы, я понемногу каменею и не издаю ни звука, чтобы не напугать девочек. На церемонии все мы были не в себе – боролись с предчувствием, что засуха лишит нас последней еды, а аварские ледники обмельчают совсем. Благосклонность Богов стала бы нашей последней надеждой на спасение. И если мы откажемся быть шедевром Скульптора, то станем скорее виновниками новой неплодородной засухи, а не героями-атлетами.
– Ксанфа? Шамсия?
Спокойным голосом окликаю учениц, которые давно меня превзошли. Они мычат что-то в ответ, но сердце гремит в ушах так громко, что я не могу расслышать их.
Я ощущаю лёгкий вес своей головы на ладони, но не пытаюсь вернуть тело себе – в ближайшее мгновение чаша над головой опрокинется и сказанное станет последними моими словами. Способность предчувствовать свою судьбу успокаивает меня. Быть может, я ещё на что-то гожусь. Говорю своим ученицам:
– Позаботьтесь о том, какой посыл вы хотите оставить потомкам. Пусть ваше наставление выражается лицом, телом, взглядом. У Скульптора не будет возможности исправить испуг или сожаление. Будьте благосклонны к верующим. До встречи.