Я страшусь даже взглянуть на песок под своими ногами. Новый стадион нравился мне и внутри и снаружи, но, вернувшись сюда после всего пережитого, я не чувствую ничего, кроме тошноты и отвращения. Здесь нас разлучили – уверенных, умелых атлетов и атлеток, – чтобы разделить между собой, как ритуальный скот. Сюда же и вернули.
Мои руки раздражены до красноты, сгибы локтей зудят, а губы высушены жаждой. Командные атлеты скованы в линии, они стоят в стороне и всё же рядом. Мы все только чудом до сих пор остаёмся на ногах.
Побыв с нами от восхода до исхода, Боги смешиваются с местной традицией красоты, теперь Их от людей отличают лишь светящиеся взоры и внушительность фигур. Они по-прежнему видны и слышны отовсюду, вот только праздность ненадолго уступает недовольству. Их тон схож с голосом прислужницы, воспитывавшей меня в детстве, – она всегда была одновременно ласковой ко мне и разочарованной. Я делала недостаточно, чтобы заслужить похвалу, но всё же была её царевной, и оттого она искала мелкие оплошности, чтобы неискренне воспевать меня: «Ну, такие кривые ножки могут быть только у нашей!» Старая боспорка тайком мечтала избавиться от меня, но всё же в чём-то жалела, одинокую и оставленную в детских покоях девочку, оттого чесала и чесала мне шершавым гребнем волосы, игнорируя хныканье. Наверное, тогда я и привыкла к боли. И истинный Отец находит, как измучить меня, наступает на последнюю грань, когда выходит огласить, кто из нас теперь достоин поплатиться за проигрыш.
Глаза горят от назревающей боли внутри. В уголках сами собой копятся слёзы, и я их смаргиваю и слизываю с губ солёные капли, стараясь стряхнуть с себя сожаление. Мне стыдно, но я не могу избавиться от мысли, что толпа уже единожды отдала меня на растерзание Богам на этом самом месте и потому отдаст снова, если моя команда потерпит поражение. Зло стучу пяткой по песку и до крови прикусываю губы, чтобы не взвыть вслух. Кто угодно, но не я. О нет! Если Он накажет Ираида или Шамсию, я не вынесу тоже. Отец, прошу, я не справлюсь с такой болью.
– Горгиппия!
Это Солнце. Он зовёт нас поднять головы и уставиться на ложе управителей Игр, где стоит сам, разряженный в яркие одежды правителей. Волосы колышутся без ветра, по плечам разлито золото. Подле него – Земля в тёмном платье с алым поясом, вся её статная фигура в тени мужа. Море стоит от них поодаль, и всё же они трое вместе. Оно тоже украсило себя, но уже на водный манер – много-много стальных плоских монет звенят на Нём беспокойно, и этот шум преследует любую, даже самую громкую мысль. Говори или молчи – в Союзе всегда чуть-чуть, но слышно Море.
Они смотрят на нас, притворяясь людьми, но истинно жалкими и слабыми под их ложем стоим мы, их избранники, которые важны и безразличны, будто скот. Я не могу пасть на колени, но про себя убедительно шепчу: я победила, заслужила, пережила всё это не зря. Знаю, из всех троих только я столь глупа, но пытаюсь убедить себя и уверовать в лучшее. Если одержу победу, есть шанс, что стану полноправной полубогиней в глазах Союза – и тогда смогу уберечь всех участников от гибели. Должна же мне полагаться какая-то награда?
– Гости столицы и её жители! Ну что, вам понравились первые настоящие Олимпийские игры?
Я поднимаю голову и пытаюсь понять, что́ Солнце зовёт настоящими Играми. Отец торжественно разводит руки и наслаждается откликом от наших когда-то соседей, сокурсников и друзей – тех, кто немало натерпелся по Его прихоти. Если бы я была на трибунах, то тоже ликовала бы. И Шама, несмотря на свою смелую позу воительницы сейчас, на Играх танцевала и пела, когда смогла попасть в цель. Мы одинаковое тесто для лепки, просто по-разному приготовленное. Может, Он прав и только кровавое действо в самом деле объединило Союз? Гоню от себя эти мысли. Шамсия и Ираид стали мне близки ещё до того, как им начали угрожать смертью. Просто только страх открыл для меня эти чувства.
Боги привлекают внимание снова.
– Вы помогли нам подвести итоги, – грудным хриплым голосом продолжает мужские речи Земля, и я удивлена, что мой вздорный Отец позволил ей хоть что-то сказать. Кажется, что присутствие Богов наконец обретает цель и мы должны теперь принять их труды за урок на будущее. Внутри меня ничего не смиряется с нарушенным порядком. – И мы особенно благодарны вам за гостеприимство.
Меня озаряет понимание. Солнце затребовал Врата как собственность, Земля забрала себе горную породу как лежанку, а Море в отчаянии обрушил часть скал в Колхиде, лишь бы подобраться ближе. Они лишь вторглись в созданный ими мир и сломали его. Сломали нас.
Теперь, когда я могу спокойно и подолгу рассматривать всех троих повелителей, мой истинный ужас перед ними притупляется. Они кажутся мне достижимыми и смертными. Тут же мы с Шамой неосознанно переглядываемся, словно ловим за хвост одну и ту же противную опасную мысль. Боги могут забраться к нам в голову, но зачем им тратить силы на самобичевание слабачек, когда столько верующих прыгают на стадионе по их указке?
– Какой замечательный вы построили для нас стадион! Здесь удалось воплотить наше торжество атлетики. Всё в этом стадионе сочтено – мрамор, камень, песок, порода, золото, – истинное пятиборье возможно было лишь тут, в Горгиппии. Возрадуйтесь же!
Солнце снова громыхает и слепит собой. Праздник – вот как он назвал наше мучение в Их угоду. За его спиной горит найденный моей родительницей факел. Причина, по которой меня вообще пустили в эту страну.
Я продолжаю смотреть только на Землю, которая приняла мою жертву, но свою часть уговора выполнять пока отказывается. Мне под силу спросить с неё напрямую, но Она прячется под личиной старшей женщины и держится поодаль. Хоть друзья мои совсем поникли, я буду бороться за Атхенайю до самого конца.
– Этот стадион не ваш! Он принадлежит Союзу!
Смелый ответ принадлежит Ираиду, и от неожиданности я вздрагиваю, тут же оборачиваясь к нему. Голос учителя небывало твёрд и напорист, он как из стали отливает свои слова. Солнце дрожит лицом, сияющая его улыбка на мгновение меркнет: видимо, перепалка со смертными не входила в его планы. Я тоже чувствую подъём духа: не одной мне драться за потерянную на Играх душу! Не одна я дорожу ею!
– Ты думал, твой Бог не проявит милость к тем, кто этого заслужил?
– Никто из нас не заслужил того, что случилось, – цедит Ираид, но уже негромко, явно лишь для чутких, всё слышащих существ.
– Ираид, я приносила Земле жертву, Она наверняка помиловала Атхенайю и смягчила для неё свои объятия в разломе… – хочу сказать всё быстро, но в итоге комкаю половину слов и путаюсь между наречиями, и оттого учитель смотрит на меня удивлённо-отстранённо, хотя ничего плохого я не говорю.
Если Боги так честны, как говорили об этом, то им не составит труда сдержать своё слово. Я верю в то, что невозможно погибнуть в ложной борьбе, созданной тремя могущественными покровителями. Может, мы спали наяву? Почва под нами становилась песком, а песок – проваливался и смывался в Море бурной как никогда волной. Всё кругом нас менялось и путалось Богами. А значит, мы почти ничего не решали сами. Значит, наше соперничество тоже могло быть спланировано. Или я лишь оправдываюсь.
И всё же по-своему мы жестоки друг к другу – и несовместимы, как люди из разного сплава.
Золото, бронза и серебро.
– Ты думал, что твой Бог не проявит милость к тем, кто этого заслужил? – повторяет Солнце нетерпеливо. Мне в удовольствие смотреть, как на нём плавится маска щедрости и доброты. Ярость раздувает Его, как ветер дразнит огонь.
– Если этот стадион устроил Тебя, что ж, награди его строительницу.
Лучшей наградой для Атхенайи будет жизнь. Я верю замысловатым объяснениям Шамы, но она юна и наивна, а потому Богиня могла обмануть её, вывернуть теперь все свои обещания наоборот. Я перетаптываюсь так, чтобы удерживаться на здоровой ноге, но и она покрыта царапинами и ссадинами, которые грозят загноиться до костей, если не взяться за их лечение вовремя.
– Встретьте же новую главу полиса Горгиппия! – восклицает Солнце и указывает своей человеческой рукой на ложе, прикрытое тонкими полупрозрачными тканями.
Я обращаюсь весь к этому зрелищу и успокаиваюсь, только лишь когда прислужники снимают ткани. Атхенайя, расслабленно сидящая на глубокой скамье с выемкой, поднимает руку, бесчувственно приветствуя всех, кто повторяет её имя восторженно и громко. Она выглядит отстранённой от нас, но это не удивительно для той, кому пришлось пережить перерождение в чертогах ненавистной Богини. Ищу рядом с ней Парфелиуса, но не вижу ни живого, ни мёртвого. Нахожу в себе силы бороться, чтобы выяснить хотя бы, куда делся мой брат.
Солнце так и хочет победить меня – заставляет чувствовать себя слабым и безвластным. Но я давно уже выучил: не в каждом споре важна моя правота.
Чуть погодя я оборачиваюсь к Шаме и благодарно киваю ей, а она ещё радостнее кивает в ответ. Вот чья правота оказалась мне намного нужнее своей собственной, и потому я легко уступаю Солнцу, позволяя дальнейшее хвастовство, отрекаясь от споров. Мои дни всё равно сочтены.
– Прежде чем мы скажем вам, кому присуждена победа, – скажите, атлеты, – взгляд Солнца заиграл не просто светом, но огнём. Я часто моргаю, чтобы перетерпеть ожог. – Если глава полиса – ваша лучшая строительница, то кто же ваш лучший творец?
Мы втроём переглядываемся. Одна на всех мысль – Бог хочет обменять Атхенайю на кого-то? Я вижу, что Ксанфа хочет произнести вслух известное нам всем имя, но Шама одним жестом ей запрещает. Бог, очевидно, нетерпелив и ждать не станет, оттого я выпаливаю поскорее:
– Пусть величайший творец Союза отзовётся сам.
Самозванцы вспыхивают и гаснут на трибунах, не в силах докричаться. Солнце нависает над нами и только над нами – и до того жадно всматривается в нас, что в воздухе чувствуется кислый запах его голода.
Мы стараемся не смотреть, не намекать и даже не просить его выйти – того, кого мы втроём признаём достойным озвученного звания. Из группки атлетских команд пропускают выдвиженца – к нам, в центр стадиона, уверенным шагом медленно движется Лазарь.
– Отец, вот он! – всё-таки срывается услужливая наследница колесницы и Солнечных врат. – Лазарь, Лазарь из Колхиды. Он делал мозаики и скульптуры в твою честь. Ты хочешь, чтобы он запечатлел победителя, так ведь? Да, он готов к этому. Он готов, он готов! Мы даже позировали уже ему!
Ксанфа хочет услужить и спастись, я чувствую в её выпаде неподдельный страх. Лазарь лишь согласно кивает, убирая руки за спину, – то ли покорный, то ли покорённый. Мы молчаливо ожидаем чего-то, что последует за бесконечно точными решениями покровителей.
Боги умело скрывают от нас свою растерянность; но Море прочно влез в моё сознание, и от задумчивости Бога моя голова раскалывается тоже. Водорослевые волосы раскиданы по плечам, а жалкий очеловеченный стан изгоя окутан мрачной пеленой отпечатков истинной природы Божества со дна. Внутри Моря прекрасно виднеется израненный человек, погребённый под толщей жестокой и неуправляемой воды. Я стараюсь сбросить с себя эту липкую мысль, отвести взгляд, и всё же не могу перестать думать, что Море пришло сюда за попыткой вернуть себе былое величие. Хоть издали Боги и кажутся властительными на равных, но Солнце крепко держится за свою власть над нами. Земля сводила счёты с девами, а Море жалко протестовало и бушевало, подрывая и без того рушащийся порядок.
Увидеть себе подобного в лице Бога – опасное для меня открытие. Море взглядом цвета закисшего берега смиряет меня, возвращает из тишины мыслей к крику и солнечному исходу на стадионе. Оно уже не надеется, что исход будет на его стороне.
Власть останется за Солнцем, и самая большая сила тоже будет только в праздных руках. Солнце не благоволит нам и никогда не будет этого делать – вот что я понял при встрече с Ним лицом к лицу. Все молитвы и алтари возведены впустую; глаза Бога застланы разрушающим огнём, а иные не способны помешать ему, кроме как победить в Играх.
Олимпийские игры будут продолжаться, заканчиваться победой Солнца и каждый раз уносить за собой жизни. Но как разорвать этот бесконечный круг?
Я не понимаю, что задумал Отец. Едва ли я, конечно, способна познать Его замыслы, но на Играх мне удавалось смотреть чуть дальше остальных, разглядеть основную Его личину и хоть так напрашиваться на честность. Теперь же я стою в одном ряду с избранными и не могу похвастаться никаким преимуществом.
Боги молчаливо переговариваются, но не двигаются и не успокаивают гомон собравшихся людей. Они уже привыкли к тому, что весь день их безумие поддерживается невероятными событиями. На стадионе не вместился бы целый Союз, вдруг думаю я. Да и на арене я видела лишь отдельные кучки народа, ничем не отличающиеся друг от друга. Не могу точно вспомнить, какое место занимала по таблице на втором шаге. Измучилась до того, что не могу вспомнить, в какой стороне тронная зала в Солнечных вратах. Хотя это случилось со мной совсем недавно.
Может, и Игры забудутся так же быстро? Я путаюсь пальцами в собственных грязных пыльных волосах, стараясь откинуть их с плеч, но мелкие кудри прилипли к шее и лицу. Намотки на бёдрах впились в опухшие ноги. Мне хочется привести себя в порядок и лечь где-нибудь лицом вниз, чтобы не видеть неба. От мыслей меня вновь отвлекает скучная праздная речь Отца.
– Моя дочь! Ваш учитель! И кочевница! Что за троица! – Солнце хлопает в ладоши, и мышцы под его тёмной кожей вздрагивают. Он умело притворяется человеком. – Удивительно, как сошёлся ваш выбор, Союз, и наш, божественный. Ведь ничего не случается без причины, милые граждане. Вы – атлеты – храбро отстояли честь своих народов и стран!
Зрительская толпа, хоть и звучит радостная похвала, совсем на неё не реагирует. Отец не поднимает рук, чтобы они взорвались хлопками, и так мне всё яснее, что вокруг нас скорее разыгрывается сценка, чем вершится судьба.
– Но каждый из вас должен занять своё место. Оно заслужено и вами самими, и командами. Но кому-то придётся поплатиться.
Я хотела бы обнадёжить себя и переглянуться с Шамой, но она в позе готовности и вся нацелена на ложе Богов. Если бы ей снова дали копьё для внушительности и украшения, она бы наверняка им воспользовалась.
Солнце вынуждает измученную Атхенайю подняться. Следом за ней встаёт и каждый живой человек на трибуне. Свет неба становится бледнее, катится в темень, что мрачнее привычных коротких ночей. Луна проступает явно над головами своих братьев и сестры, но не является сама, хоть и наблюдает за нами. От такой перемены тяжелеет голова. Я напрягаюсь всем телом, словно тоже готова принять нападение.
– Вы, самозванцы, – Солнце указывает на Лазаря, на атлетов Шамсии, на остальных, и делает это предвзято, – хорошо показали себя в испытаниях. Оттого последнее решение далось нам тяжело. Но вот каков исход Года Горгиппии! Земля, пьедестал.
Как великодушно и нежно Солнце передаёт жене возможность подвести итог! Её лицо цвета выжженной земли искажает не то сожаление, не то отвращение к сказанному ранее, и всё же Она соглашается и берёт над стадионом главенство.
Выйдя вперёд, Она поднимает руки, и мрамор под нашими ногами дрожит. Я верю, что Атхенайя надёжно планировала это строение, но сдержать испуга не могу. Камни шевелятся, песок шипит и ссыпается, и арена проваливается в некоторых местах, а в других – там, где мы стоим, – почва поднимается ввысь, забирая нас с собой. Земля дрожит под ногами, и я приседаю на одно колено, стараясь зацепиться за что-нибудь. Крепко зажмурившись, я терплю резкий подъём вверх.
Меня кусали, обманывали, предавали. Море топило меня, Земля вынудила кровоточить, Солнце заразил вспышкой. Я не ощущаю перед ними трепета и не хочу поклоняться. Они пугают – таков их язык, но я устала учить даже всесоюзный, куда мне ещё углубляться в этот извращённый говор?
Из столпов стадионной почвы и мрамора Земля формирует то, что студенты-скульпторы называли постаментом. Только сейчас мест на нём – для троих, и мы теперь находимся на одной высоте. Олимпиада начиналась с такого же, только неравного пьедестала. Думаю, и сейчас мы недолго будем едины.
Я ясно, без сонливости оцениваю всё, что происходит вокруг меня. Силы давно уже на исходе, но я грежу мыслью, что ночи в отведённом нам Богами мире короткие относительно дня и скоро нас посетит Восход, а вместе с младшим Богом и мы расправим плечи. Но главное, что мы и по ночам стойкие и живые. Все столбы на равных – так и мы втроём не ниже и не выше друг друга по силе. Надеюсь, никакая борьба нас больше не ждёт. Но чего стоит моя надежда?
Мне хочется нетерпеливо и злостно выкрикнуть брань, но страшно прогневать Богов. Я и команда – вместе племя, у которого я недолго была Владыкой, и мне нужно отвечать и за них тоже. Если гнев Земли обрушится на меня за плохое слово, то пострадают и остальные. Я хорошо подготовлена быть Владыкой и справлюсь во всем.
– Они пытаются определить победителя?.. – шепчу себе под нос, чтобы сконцентрироваться. Затем чувствую, как подо мной снова дрожит постамент, и кричу в сторону, не зная, чем ещё смогу помочь: – Ираид, прошу тебя, сядь! Земля не в последний раз двигает нас!
Говорю себе – племя только команда, – но сама думаю и о встреченных на своём пути, и даже о Ша и Ма, которые наверняка среди безликой толпы смотрят за нами и болеют сердцем. Я их присутствие нутром ощущаю. Боюсь и за Парфелиуса, ведь не зря Атхенайю посадили в кресло вместо него. Но и она слаба. Боги всех нас расшатали, вернули к звериному началу.
Богиня поднимает меня совсем невысоко. Я уже побаиваюсь смотреть вниз, однако ещё ощущаю связь с трибунами на первых десяти уровнях. Всего на мгновение яркие ямы-глаза Богини касаются моих, опаляя своим вниманием. Её великое разочарование пробивает мою грудь, лишая шанса хотя бы ещё раз вздохнуть.
Я опадаю на колени и пытаюсь вернуть себе воздух, но могу лишь беззвучно шевелить губами. Руки хотят отодрать от тела бронзовые щитки, которые будто сдавливаются сильнее, пытаясь лишить меня жизни. Когда я набираюсь смелости взглянуть на Землю ещё разок – моё лицо выражает мольбу, и Она переключается на других.
Ша воспитывала меня схожими приёмами, проявляла жестокость сначала, а уже после рассказывала нехотя о причинах своей ярости. Когда меня наказывали, я предчувствовала, за что именно претерпеваю это. И вот сейчас, быстро вдыхая и носом и ртом наперебой, я понимаю, что заняла третье место. Меня ожидает плохое.
Столб Ираида поднимается чуть выше меня, и уже последней возносится Ксанфа – прямо к Солнцу, вровень с его взглядом. Я гляжу на них как на высокие недостижимые ступени к славе. Зависть колет меня, и я кривлюсь. Помню значения на таблице! По свежей глине царапали то, что должно было уберечь меня от гибели и последнего места.
Я не успеваю крикнуть ничего против. Солнце успокаивает гомон тех, кто уже давно разделился по командам. Однако сожалений своих сподвижников и негодования из-за проигрыша я не слышу, слишком быстро бьётся моё сердце внутри.
Что же станет с Рифкой? И с Камалом, и с Патимат? Я помню и Медину, она совсем юная и невинная. Как же я так всех подвела?
Наконец своё слово берут Боги. Я складываю руки на груди, чтобы показать им свою невозмутимость, – иначе мою слабость учуют даже сверху.
– Мой народ! – Солнце разводит руками. Его тёмные руки и искрящиеся волосы мелькают так, что мне приходится поднять голову повыше, чтобы распознать его эмоции. Кажется, ничего, кроме глупой праздности. – Выбор дался нам нелегко! Все команды показали себя достойно.
Мне нужно бежать. Я гляжу вниз, на песок и мрамор стадиона, и понимаю, что расшибусь, если решусь спрыгнуть, – оттого выбираю продолжать топтаться на небольшом своём постаменте. Ираид же сидит – он в безопасности. А дочь Бога едва ли боится высоты, это же будущее, которое её ждёт. Но если все Боги молоды, не обернётся ли победа проклятьем для Ксанфы?
Я гоню дурные мысли от себя и силюсь вернуться к речи Солнца. Меня не должна заботить ничья судьба, кроме моего атлетического племени, за которое мне ещё предстоит побороться.
– Но очередность такова, что все вы, – Солнце почти горит от злобы, указывая на нас троих, и тут же гаснет, возвращаясь светлой блажью к подданным, – оказались в чём-то худшими, несовершенными и неатлетичными. Всё, что вы умеете, – искусство лжи и превозмогания себя, и это были некрасивые Игры. Вы запачкали их кровью, потом и грязью, лишив нас, благословенных своих Богов, радости наслаждаться красотой ваших тел, ловкостью и умениями. Вы не тренировались впечатлять, а лишь боролись! Но соперничество – худшее, что может быть в Играх. Мысли о победе и страх проигрыша лишают вас искренней тяги к чистой атлетике.
Это совсем не то, что я ожидала услышать. Солнце вынудил нас сражаться насмерть, Боги избрали нас для того, чтобы мы распределили между ними власть. Злость захлёстывает меня, и я взглядом ищу Путеводного, чтобы понять, что́ чувствует опытный атлет. Он, хоть нас и разделяет высота, смотрит в мою сторону. По лицу ясно: он тоже не понимает, к чему клонят Боги. Но в моей груди отчего-то становится мягко, ведь Ираид не забыл обо мне, хоть я и ниже его самого теперь. И о каком же злостном соперничестве тогда кричит Солнце?
– Отец! – я слышу Ксанфу, это её голос. – Мы играли по твоим правилам. Мы старались тебе угодить.
Ну уж нет! Мы подчинились новым законам, но ни о каком услужении не идёт речи. И Ксанфа, чувствуя себя на равных, продолжает пламенную речь, пока ей не возразили силой:
– Вы взяли нас, призвали быть вашими избранниками. Разве мы не справились со своими священными обязанностями? Разве опозорили вас?
Ксанфа – истинная царевна. Настолько настоящая на своей высоте, сияющая в свете своего Отца, что даже я не могу помыслить плохого о ней. Я бы предпочла присягнуть ей как воительница, чем оставаться деревянной фигуркой в руках Земли. Она сделала меня плодородной только затем, чтобы обязать подчиняться себе, – ибо иначе Её, природу-предательницу, никакая атлетка по своей воле не представляла бы.
– Вы не дали нам наслаждения! Вот в чём ваша вина. Глядеть на то, как вы… стараетесь… вы были жалкими, – Море говорит это с отвращением. Он был близок к тому, чтобы вырвать наш мир из жадных рук Солнца, и оттого зол и разочарован.
– Но наказывать вас неправильно, – Земля миролюбиво вступается за ценность жизни. Я хмыкаю в тон проигравшей Богине.
– И потому за следующие пять оборотов мы поможем вам научиться состязаться на Олимпийских играх. Институт станет нашим местом нисхождения, а этот стадион отныне – храм. Сегодня мы не накажем проигравших, но и не наградим победителей. Я оставляю право решать за собой.
Это значит ещё пять оборотов умеренной жары и кислого винограда. Наш мир не изменится. И, может, это и к лучшему. Я с надеждой окликаю Ираида, чтобы на всякий случай попрощаться. Мне было хорошо здесь, в Горгиппии. Эти люди стали мне дороги. Моя благодарность совсем теряется в шуме всеобщего ликования.
– Союз! Победа присуждается вам!
Солнце торжественно хлопает в ладоши. и мы, даже против своего желания, начинаем поддакивать ему. Хлопок за хлопком. Руки не слушаются, и остановиться не получается. Правитель получает от нас желаемое, пусть даже и так – против нашей воли.
– Вы своей преданностью к Играм заслужили это! Заслужили радость, праздник совершенства и истинных идеалов. А этот раз… – и Солнце вновь бросает на нас полный отвращения жест. – Будем считать эту неудачу началом великого пути.
Слова Солнца не просто ранят изнутри, а скорее вспарывают острым клинком из колхидской стали. Земля двигает наши пьедесталы снова вровень, и мы втроём валимся на песок. Даже Ксанфа не смогла удержать себя – я, кажется, услышала её тихий всхлип.
– И всё же я хочу сохранить память об этих великих новых Первых Олимпийских играх.
– Да, Солнце, давай! – кричат из толпы.
– Увековечить то, чего мы больше никогда не допустим.
– Конечно, Солнце, как скажешь!
– Пусть величайший творец Союза удостоит нас скульптуры – мы оставим её здесь, в храме. Пусть первые избранники Богов благословляют атлетов на труды над своим телом и духом.
– Это награда, Бог наш!
– И пусть будет так.
По толпе волной проходит странный шепоток. На нас указывают пальцами – но по-особенному учтиво, заинтересованно и восхищённо. Разглядывают, как мы выглядим, словно в нашей растрёпанности и усталости нашлось что-то особенное. Солнце призвал посмотреть на нас, и все узрели.
Оглушительный хлопок в ладоши. Вместе с олимпийским факелом гаснет и Солнце, уступив безымянной ночи. Ночь эта тёмная настолько, что люди на стадионе кричат, суетятся и падают друг другу в ноги, стараясь отыскать хоть какой-нибудь свет. Боги, устав от Игр, возвращаются в свои чертоги и оставляют нас размышлять, были ли они здесь вообще.
Стоило наступить темноте, и усталость взяла надо мной верх. Я лишь прикрываю глаза, надеясь на мгновение отвлечься от всего происходящего и осознать ночь, но отсутствие света роняет меня куда-то глубже в себя, чем мне хотелось бы. Утонуть в самом себе – очень подходящий конец для избранника Моря-изгоя.
Под прикрытыми веками, во сне, я совсем не нахожу покоя. Измотанное тело гудит, и вместе с тем постоянно чувствуется запах нездоровой плоти – я бы хотел удержаться за ногу, которой нет, но призрачная боль выворачивает без шанса её перехватить или утолить. Потеря тяготит меня, но память мучает сильнее: все пять шагов всплывают вместе со мной из темноты, и они не олимпийские. Первым шагом стал пожар. Вторым шагом была попытка скрыть сильнейший ожог. Третьим шагом стала тренировка на досках в море. Четвёртый шаг отмечен зловонной болезнью до кости. Пятый шаг – крупное лезвие в руках лекарей, которые уже ничего не смогли исправить, только спасти от ухудшений. «Вспышка унесла только ногу, какое счастье», – сказали мне в лицо.
Победная подачка Солнца ощущается ещё хуже мною пережитого. Я не успеваю даже понять, что на деле предстоит Лазарю, – скульптура, и ладно. Но она должна быть большой и должна воспевать наши недостатки как дурной пример, чтобы атлеты не хотели быть похожими на нас и стремились к лучшему. Солнце уличил нас в неудачах, сделал виновниками некрасивых Игр, и я не смог с ним поспорить. Как учитель, я чувствую себя обязанным хотя бы заступиться за учениц, которые научились атлетике так хорошо, что заслуженно стали избранницами Богов. Но из меня вышел плохой Путеводный – они последовали за мной, и вот куда я их привёл.
Уход Отца обжигает меня сильнее присутствия. Настоящих родителей около нас как не было, так и нет. Никаких стариков и поддержки, кроме тех подпорок, на которых мои руки. Моё тело не поддаётся пробуждению – кожа раскалена, а голову от тяжести тянет книзу. Стальные прутья волнорезов, по которым бежали наши атлеты, хрустели и звенели от волн так же, как теперь гудят мои мысли. Воспоминания болезненно бьют в виски, и я не могу опуститься, подняться и пошевелиться тоже не могу.
Мне казалось, я научилась управляться со своим телом. Оно тяжелее, чем у других, но всё же не безнадёжно неподъёмное, и тем я и выделяюсь. Я сильна в том, что буквально больше других. Баланс – лучшая моя атлетика, и я с ней превосходно справилась, когда того потребовала судьба.
Ощущаю себя всё такой же несвежей и грязной, и от этого до одури приятно. Раньше кто-то пользовался моим состоянием, чтобы умыть, и прислужники наверняка смеялись, раздевая и одевая безвольную меня. Отец приказывал наряжать меня в красивое, но в Горгиппии я научилась справляться сама, и эта новая обособленность сильно мне нравится.
– Кто-нибудь? – я чуть беспомощно окликаю пустоту, в которую не могу раскрыть глаза. Почему я так расслаблена и так напряжена в одно и то же мгновение? Притом даже шея не поддаётся моей воле, не то что ноги или руки. Тело, которое я по глупости отвергала, теперь отказалось от меня.
Я теряю дыхание тут же, как осознаю свою полную обездвиженность.
– Здесь кто-то есть? – зову, и голос звучит жалостливо, в надежде услышать хоть чей-то ответ. Может, храброй Шамы? Она вызволит меня, и даже просить не нужно. Может, здесь Путеводный? Ираид честный и добрый, он меня тут не оставит. Я уже не молюсь Отцу, даже не возвращаюсь к нему в мыслях и не вспоминаю, как он был реален и отвратителен, когда обнимал меня.
Вспоминаю и земного своего отца-царя, но едва ли он проведает меня – для него я исполнила долг и теперь буду хороша для правления, как отмеченная Богом. Мир стал безумным с того восхода, когда на церемонии открытия случилось Пришествие. Или это только я обезумела?
– Ксанфа, ты проснулась?
Я слышу знакомый голос сбоку, но это не мои названые брат с сестрой по избранности. Пытаюсь повести ухом и слабо приоткрываю хотя бы одно веко.
– Лазарь, ты здесь? – доверчиво окликаю я. – Лазарь, что происходит? Меня чем-то лечат?
Лазарь участвовал с нами и знает тяжесть Игр изнутри. Он бежал сложнейшую дистанцию, которую я бы не осилила. Его руки хороши и способны таскать гипс и лепить из этого гипса красоту. Вот чьё тело, наверное, совершенно для моего отца: и красив, и силён, и талантлив… мужчина. Он даже окунулся в Море, ибо кровожадная волна окатила всех атлетов. Я бы сочувственно потрясла головой, если бы смогла.
Через щёлочку из-под трепещущих ресниц я кое-как разглядываю тусклую мастерскую. Здесь много заготовок, которые я уже видела у учеников Лазаря, и всё заставлено дрожащими свечами. Лазарь очень аккуратно раскладывает свои инструменты. Коллекция богатая и размытая для моего взора.
– Почему здесь так темно?
– Сейчас ночь. Тёмная ночь, – Лазарь отвечает мне голосом, холодным как сталь. По моей коже бежит дрожь плохого предчувствия.
Я силюсь открыть глаза шире, и через пару попыток у меня получается взглянуть на Лазаря, пусть и нечётко. Мастерская удивительно большая – с высоким потолком и большим количеством мешков с нужными для скульптур смесями. Чуть облегчённо выдыхаю. Солнце потребовал скульптуру, и теперь все мы, несмотря на усталость, будем пытаться воплотить её в жизнь. Меня даже больше не волнует то, что все мои несовершенства будут навек запечатлены в камне.
– Лазарь, я… – пытаюсь прокашляться, но ум от этого яснее не становится. – Нет сил нормально тебе позировать. Я даже пошевелиться не могу.
– Ты проснулась раньше, чем я приготовился, – немного раздражённо откликается он, явно торопясь. – Нет времени разговаривать…
Я тут же смущаюсь от такого грубого ответа и наконец смотрю вниз. Я слишком далеко от пола, чтобы отдыхать, обессиленная, и потому точно не лежу. Я подвешена. О мой Солнце, я подвешена, как ягнёнок на алтаре, которого вот-вот принесут в жертву.
– Лазарь, почему я… не могу пошевелиться?
– Хватит вопросов! – он строго прерывает меня. Я никогда ещё не видела мужчин в такой ярости. Внутри вся смелость сжимается в болезненный комок. – И так из-за вас ночь! Нескончаемая!
– П-почему? – спрашиваю я сбивчиво, хоть мне и запретили. Послушанием я ведь никогда не отличалась.
– Пока я не закончу скульптуру, будет ночь. Больше не будет Солнца.
Лазарь достаёт инструмент с деревянной рукояткой и остриём, сталь сияет в отблеске свечей. Я не могу дёрнуться, измученное моё тело теперь отрекается от меня, перестаёт мне принадлежать. Слёзы от сожаления щиплют глаза. Поначалу Лазарь долго смотрит на свои руки, а потом говорит с невероятной болью в голосе те слова, которые я бы и не думала услышать, не случись Олимпийских игр.
– Боги велели исполнять их волю, но не ради них я буду стараться. Вам нужно стать новым светом. Новыми богами. Я вам помогу.
– Нам? – только и могу переспросить дрожащим голосом.