– Ты ведёшь себя безрассудно!
– Что?
Я останавливаю Шаму на полпути и не стараюсь быть с ней мягкой – выставляю руку вперёд, чтобы она даже не смела лезть через меня, пока мы не обсудим её дурость. После моста я всё ещё не слишком крепко ощущаю землю под ногами, но и Шамсия смотрит рассеянно: нам обеим прилетело на своих испытаниях не слабее, чем одноногому моему Путеводному.
Я не смогла заставить себя радоваться за свою победу, даже вторя тем, кто обнимал меня и поздравлял. Но Шамсия – она словно только и ждала шанса всех спасти, и ей пришлось быть в каждом испытании, даже в моём, даже пусть только голосом. Мне тяжело не вмешаться, потому что я боюсь. Боюсь, что их не станет по щелчку пальцев пугающе влиятельного Солнца, который управляется с Играми совсем не так, как делали это люди оборотами до Его прихода.
– Хватит ставить себя под удар, – я хочу прозвучать строго, но лишь истерично вскрикиваю, а Шамсия от непонимания хмурится. Кажется, перемена моего настроя не укрывается от неё. Нельзя так с ней, наверное. Дальше я добавляю слабо: – Ты же злишь Его. И Он нас всех накажет.
– Отец твой, что ли? – она откликается уже почти безразлично. Чувствую себя теперь соучастницей.
– Не хочу, чтобы ты пострадала…
Я уже не рассчитывала найти в ней подругу, но и вражду больше распалять не хочу. Наговорила я всякого, но как извиняться теперь – не знаю. Я с людьми не особо дружила, пока не прибыла в Горгиппию. Пока собираюсь со словами, Шама хмурится, а потом оттягивает нижние ресницы пальцем и выпячивает глаз.
– Посмотри, у меня там песчинка не застряла?
О Отец мой, она совсем не меняется, какой бы ужас с ней ни приключился. Я покорно заглядываю куда просят и качаю головой.
– Ты меня не слушаешь.
– А ты моя соперница. Помню, что тебе это важно. Вот и стараюсь.
– Не вызывай больше Богов на разговор, это глупо и опасно, – и опять я за своё. Шама совсем не понимает, в какой ловушке мы оказались. Я понижаю голос и решаюсь сказать ей прямо: – Эти Игры не выиграть.
Шамсия осторожно кладёт мне ладони на плечи, а после жёстко встряхивает. Тело простреливает боль от перенапряжения, в котором я пребываю с самого моста.
– То, как ты прошла, – уже победа над собой, – вкрадчиво говорит она мне, глядя в глаза. Её тёмные зрачки-ямы чуть покрыты дымкой усталости, и маленькие трещинки на белках красные-красные. – Ты не сорвалась, и я тобой горжусь. Просто дотяни до конца. Обещаю, мы ещё будем праздновать конец этих Игр и дальше они станут лишь сном.
Я не понимаю, откуда в ней эта мудрость предков, – осознанные, тяжёлые слова убеждают меня, что я и правда сделала что-то великое. Мне повезло – вот как я решила думать о пройденном шаге. Мог попасться бег или прыжки, я бы так и пропала там. Кто бы меня спасал?
– Но Атхенайя… – я робко завожу разговор о потерях, осознать их мне безумно тяжело. – Она…
– Всё будет хорошо. Она вернётся. Нужно только показать Им, на что мы способны.
– Береги себя, – говорю грустно, теряя рвение и спесь. Мне не приструнить Шаму. – Просто береги.
– Остался один шаг! – она радостно восклицает, ещё раз растирая разгорячённую кожу мокрыми от пота руками. – Мы почти у цели! Мы же и прибыли в Горгиппию ради этого, правда?
Мне не стыдно быть разбитым, безнадёжным и слабым. Не стыдно быть чьим-то бывшим, идолом, не чемпионом или жалким одноногим учителем. Я не смогу простить себе Атхенайю.
Не замечаю, как Боги перестраивают мир, чтобы мы оказались на скалистом обычном берегу Масетики. Безумно некрасивое обычно побережье примечательно лишь тем, что местные мастера так сильно боялись Моря, что постоянно строили к нему полосы, которые успокаивали излишне драчливые волны. Предки говорили им продолжать эту традицию, чтобы Море не смогло смыть Масетику. Волнорезы хорошо держатся на древней стали и камнях, потому их не отделывали и не выпрямляли, пока вода точила их, делая острее.
– Как глупо, что вы, колхидцы, заявили этот спорт своим искусством… – говорю я хмуро, глядя вдаль ненавистного Моря. Уж Оно-то в своих владениях ощущает себя главным и вездесущим. Шаги чередуются между влиянием Богов, и я даже начинаю забывать, что суть Игр – их собственный спор между собой.
Так долго Они жили в своих чертогах без развлечений, что снисхождение до нас, дурных смертных, наверняка ощущается Ими как долгожданный отдых или смена обстановки. Мне приятно сидеть в одиночестве и раздумывать, хорошо ли мы, смертные, принимаем Богов у себя в гостях.
– А кто из нас впереди? – спрашиваю я в пустоту. К берегу и старту ведут ступени, на которых я и сижу. Со мной – израненный конём Филлиус, скромная Лира. Неподалёку и Лазарь, но я боюсь на него даже взглянуть.
– Вроде лидирует Шамсия, – тихо признаётся Лира.
– Но победит всё равно Ксанфа, что тут думать? – вклинивается Филлиус, всё время потирая стёсанную о камень руку. Он решил жалеть себя, и я не могу его осудить. – Ради неё это всё…
Задуманный моим братцем праздник единства и славы всеобщего мира закончится вот так: без любви и содружества, в споре и мраке, в пучине негостеприимного Моря.
Наши посиделки на ступенях стремительно превращаются в урок какой-нибудь истории колхидского спорта. Филлиус и Лира стараются отвлечься – своё они пережили, а сочувствия на будущее отыскать не могут. Когда конец так близок, хочется махом его приблизить, не дожидаясь очередной потери или боли.
– Последние атлеты должны пробежать по волнорезу. Кто первый – тот и победил. И эта победа будет считаться за две.
Это не мои слова, но я их произношу. Голова пуста, оттого Морю легко в неё проникнуть, чтобы я утолял любопытство детей. Детей, которых Оно само и избрало, обрекло быть битыми в неравной силе.
Атлеты пятого шага не ждут объявления себя – они остались последними и ещё со стрельбы свыклись, что им предстоит начинать в конце. Лазарь оборачивается на меня, чтобы найти то ли поддержку, то ли недостающую ему силу. Я развожу руками – не смогу подняться и помочь. Я потерял все силы, обречённый слышать падение Атхенайи.
Падения Лазаря я не вынесу.
И всё же он кивает мне, слегка улыбнувшись, словно обещает вернуться; но довериться сложно, надеяться почти невозможно. Я машу ему рукой издали, стараясь вложить в этот жест всю оставшуюся во мне любовь к Олимпийским играм.
Я спускаюсь по ступеням и тороплюсь, а потому запинаюсь и даже оступаюсь, сильно подворачивая ногу. Перемена обстановки бьёт по мне головокружением, но я дышу и даже вижу смутный конец волнорезов впереди с последней ступени – линии старта. Всего три почти бесконечно длинных полосы, уходящих в опасную бурную глубину.
Над забегом возвышается фигура Моря. Оно ощущается могучим и голодным, совсем не таким склизким, как запомнилось мне раньше. Здесь Солнце и Земля не могут помешать или повлиять на решения; хозяйничать будет само Море, и вряд ли эта сторона будет добрее к атлетам.
Лазарь был добр ко мне, и я это помню. Я приношу ему чашу питьевой прохладной воды – не хочу оставаться после того, как он побежит.
– Спасибо, – сухо отвечает он, словно ожидал увидеть не меня. Ноющая нога напоминает о том, что я торопилась сюда за чем-то другим, но уже вряд ли это получу.
– А ты раньше… бежал по волнорезам?
– Нет, – опять сухо. Море поднимает ветер, и смотреть на плеск воды о камень мне становится страшно. – Я не люблю этот вид спорта. Но местным так развлекаться нравится, – и он указывает на тех, кто жаждет увидеть забег поскорее. – Потому побегу. Как смогу.
– Ты сравняешь счёт, если победишь, – зачем-то выдаю я. Мне страшно становиться победительницей, но и господства Земли над Союзом я бы не вынесла. – Одна победа за две. Так молвят там.
Глаза Лазаря отражают бушующее Море. Больше я не в силах ничего ему сказать – я просто должна была попытаться, эта мысль засела у меня в голове. Равная на троих победа обманет ожидания Богов, вот в чём я уверена.
После своих слов я покорно оставляю атлетов; им вот-вот объявится старт. Солнцу не терпится закончить Игры, Его тянет к исходу в Солнечные врата для продолжения одному Ему известного торжества.
Издалека я слежу за тем, как Шамсия заботливо наставляет свою последнюю атлетку на бег. Ловкая и смуглая краснокосая скифка легко сможет победить, и тогда между Богами начнётся раздор. Солнце едва ли отдаст свою власть над людьми хоть кому-то. На атлета от своей команды, по обыкновению, я не обращаю никакого внимания и волнения; пока что они лишь удивляют меня своей трусостью и нескладностью. Где-то им удалось заполучить второе место, но единственного первенства достигла я сама.
Много людей сползают со скал, растягиваются по ступенькам, чтобы съедать своим вниманием атлетов. Новые трибуны заполняются так быстро, что к последним свободным местам мне приходится бежать, перескакивая через одну ступень. Я падаю около Ираида и только за его плечо хватаюсь, чтобы удержаться на камне и никуда не скатиться.
Учитель реагирует на меня безрадостным смешком. У него до безумия уставшее лицо – бледное даже под смуглой кожей.
– Я передала ему твои наставления.
– Откуда же ты их знала?
– У тебя узнаваемая манера, – я пожимаю плечами. – Просто попросила его выиграть.
– Хорошее наставление, – он смеётся надо мной. – Но как же твоё собственное намерение победить?
Я вздыхаю, высматривая на своих ногах ссадины и вмятины. Хитон короткий и грязный, а царапинами усыпано всё, что попадается на глаза. Золотые пояса рассыпаются, но всё ещё поблескивают из-под налипшего на них песка. Я выгляжу ужасно.
– Это Отец хочет моей победы. Или все кругом хотят, я не знаю. Я никогда не хотела… и уж точно не такой.
Мне думается, Ираид разочарован во мне. Столько сил и стараний он вложил в то, чтобы научить меня хоть чему-то. Знания, которые я почерпнула от него, сильно пригодились, но мы оба ожидали совсем других состязаний.
– Ты бы вынесла лавры победительницы, знаешь? – учитель вдруг говорит мне приятные слова. – В тебе много силы, которую удалось всем доказать. Я горжусь тобой.
Ираид позволяет мне забраться к нему под руку и прижаться головой к его груди. Это самая большая награда для меня. Когда я опускаю щёку к хитону и прикрываю глаза, мне наконец ненадолго становится спокойно и хорошо. Наверное, я уснула, и даже горны старта не смогли меня разбудить; и Ираид позволил мне слабость, в которой я нуждалась, гладил по плечу и был мне опорой.
– Я добегу до конца.
– Нет.
Рифка удивлённо смотрит на меня, прерывая разминку. Я не сомневаюсь в том, что она – сильнейшая атлетка, умелая, и выдержка у неё лучше моей; но приходится стоять на своём. Я не разрешаю ей выиграть это соревнование.
– Там тебя ждёт большая опасность, – я стараюсь говорить с ней вкрадчиво, но она занята переплетением волос. Рифку задевает, что я отбираю у неё долгожданную возможность проявить себя. – Мне говорили, это атлетика безумцев.
– Я уже ступала на волнорезы, – Рифка выпрямляется, щурит и без того раскосые глаза, а после наклоняет шею с пугающим хрустом, растягиваясь. – Назовёшь меня безумицей?
Не могу же я открыто в лицо ей кивнуть. Приходится отвести взгляд и ощутимо замяться, а после семенить следом мелкими усталыми шагами. Рифка полна сил и уверенности, она идёт смело и широко навстречу колкому ветру, но я не знаю, как её зацепить, чтобы она меня слушала.
– Но это особенно длинный волнорез!
– Хватит слов. Только слова, слова, слова. Олимпийские игры – дело, – она останавливается, оборачивается и становится камнем. Впервые я замечаю, что и она, скифка, выше меня. Буквально все смотрят на меня склонив голову.
– Я не хочу обижать… – полушёпотом говорю, сдаваясь её влиянию. – Я просто не смогу…
– Спасти меня, если упаду? – Рифка насмешлива, но губы её сложены по-доброму. Жалеет меня. Ша тоже всегда жалела с таким лицом.
– Как иначе?
– Ты не должна нас всех спасать. Быть частью твоей команды – честь. Мы пошли за тобой бороться за лавры на твоей голове, мы делаем это сами, мы выбрали это сами. Просто сиди и жди нас с победой, которую мы принесём тебе в зубах.
Она по-честному груба со мной, и, хоть я от страха врастаю в берег пятами, внутри от её слов таю. Глаза беспрестанно чешутся от ветра и песка – и я прячусь от прямого взгляда Рифки в собственных ладонях.
– Палящий свет и солёная вода – обычный день на каменоломнях, где я себе не один раз спину срывала, – заверяет меня Рифка напоследок, начав пятиться к своему месту. Меня удивляет её решимость, я вынуждена её отпустить.
– Не вынуждай меня оправдываться перед Ниару! – кричу я ей вслед, уже не в силах догнать. Думаю, если следующий рассвет наступит, едва ли кто, даже выживший, проснётся целым и невредимым.
Волна с силой разбивается о ступеньку, неподалёку от которой я остановилась. Вдали волнорезы покрыты водой почти полностью – когда Море отступает, покачиваясь, каменное основание и стальные направляющие видны и наблюдателям, и атлетам; но стоит Ему разлиться вновь, как полоса для бега становится водной гладью.
Когда я входила в Море сама, Оно казалось мне совсем иным – я даже жалела изгоя, думала, что мы с ним схожи. Однако Море не избрало меня, не уверовало в победу, хотя взяло кровь тоже – Боги её у меня много забрали. Зря я пошла к Морю тогда в надежде отыскать силы взять первенство на Играх.
Мне нужно бы забраться повыше, чтобы посмотреть на состязание, чтобы проследить за Рифкой… Но я решаю не мучить себя, оседаю прямо на раскрошенный берег, перед последней ступенью к Морю. Пусть смывает меня, если захочет.
Атлеты причудливо заявляют свою готовность, я с нескрываемым любопытством слежу за ними издали. Боги больше не прячут опасность – последним участникам она очевидна и близка. Это честное состязание, хоть и признаю я это с трудом.
Лазарь совершенно спокойно машет тем, кто выкрикивает его имя. Я вспоминаю, как заботливо он лечил меня, несимпатичную ему чудачку, морской водой и раскалённым прутом по известным только ему и прочим колхидцам обычаям.
Рифка красуется перед началом, пока позволяет счёт Солнца, – небо над ней ясное и голубое и даже без слепящего диска освещает её волосы огнём. Она обмотала себя косой вместо брони, и такой я запомню её до конца своей жизни.
Оцениваю и третьего, безымянного. Размышляю, сколько оборотов жизни ему пришлось отдать, чтобы заслужить возможность быть избранным на церемонию. На его стороне не было воли случая, этот атлет наверняка трудился с детства. Я сочувствую ему.
Царапаю ногтем золотые браслеты на Ксанфовых плечах, шумно вздыхая от беспокойства. В напряжении моя спина застыла, и я тяну шею всё выше, чтобы выхватить взглядом небольшую движущуюся фигуру вдали. Лазарь бежит быстро и правильно – как предок с древней мозаики по своему пути в храме. Мой друг осторожничает на мокром камне, замедляясь, пропускает воду и следует напрямик дальше.
Волнорез под ним полуразрушен и разъеден моим жестоким покровителем; иногда Лазарю, как и другим, приходится останавливаться, вышагивать по тонкому отрезку и вновь ускоряться, теряя при этом преимущество. Посередине, сбоку от него, бежит подруга Шамы – удивительно выносливая атлетка, у которой я бы мечтал поучиться сам.
Начинаю медленнее моргать, видение бега других покрывается для меня неразборчивой рябью. Киваю, но утыкаюсь в мирно вздыхающую Ксанфу под моим подбородком. Ненадолго волнение отступает, и я остаюсь бессильным и вымотанным.
Филлиус осторожно приводит меня в чувство: словно Боги наказывают нас всех, вынуждая наблюдать за неизбежными падениями вместо торжественного финала. Он пихает мне чашу с ядовитой водой, и я пью, потому что жажда мучает до онемения. Ничего полезного и чистого в привкусе нет, я словно стальное лезвие облизываю. Может быть, из-за этого питья мы так легко смиряемся со всем происходящим, но пить хочется, а другого ничего нет.
– Какая же гадость, – шиплю и плююсь. Хорошо, что у меня ещё есть собственный разум, чтобы это осознать.
Я снова пытаюсь сосредоточиться на волнорезах, но промахиваюсь и утыкаюсь прямо в Море. Его нечеловеческое лицо застилает всё, что я видел за краем атлетского пути. Осторожно бужу Ксанфу, и она вздрагивает, быстро выпрямляясь, и испуганно прижимает руки к груди, в которой наверняка беспокойно забилось сердце от неожиданного забытья.
Так и моё – злой вид покровителя пробуждает всё, что во мне есть. Я с усилием поднимаюсь со своего места, благо Филлиус даёт мне опору. Благодарно сжимаю его плечо ладонью, не сводя глаз с Моря.
Оно поднимает волны мне назло, но я не знаю, что нужно сделать, чтобы выменять хотя бы толику милости у неуправляемой воды. Я поднимаю руку и показываю Морю ладонь в знак своей преданности. Я не отказываюсь от избранности Им, и мне всё ещё тяжело свыкнуться с тем, что я – калека – пригодился третьему по могуществу, пусть и в расколотом мире.
Прямо сейчас к нему бегут три атлета, которые махом перебьют достижения любого студента в Институте; которые перебивают мои собственные лавры. Я забываю о таблице, забываю и о том, что смерть проигравших в Играх станет жертвой на тройной алтарь, собранный погребальным костром. И так, по традиции, Боги даруют нам ещё пять оборотов жизни до следующих Игр.
«Мне нужен был величайший атлет!»
Оно гремит в моей голове, как камнепад со скалы. Эти слова – такие желанные в моей юности и ненавистные теперь – выпрямляют мне силой позвоночник, превращая его в древко копья.
– Я пришёл на эти Игры, лишь чтобы обучить новых чемпионок. Не для того, чтобы быть втянутым в спор зазнавшихся Богов…
Шепчу это уже безразлично, борясь с раскалывающей меня болью. Море давит, но мне приходится выстоять, словно это моё личное испытание – на вытянутых руках держать глыбу мрамора над головой.
– Ираид? – звонким голосом окликает меня Ксанфа, вынуждая обернуться. – Взгляни, прошу…
И я внимаю ее просьбе, мне сложно поверить, но на каждом волнорезе нахожу тех, кто по ним бежал. Все они – мокрые, еле держатся на ногах, исцарапанные и всё же целые.
– Ты видел, кто добежал первым? – взволнованно спрашивает Ксанфа у Филлиуса под звон торжественного пения в честь окончания состязаний.
– Разве это имеет значение? – ругаюсь я. Эти Игры обречены стать проигрышем для всех, даже для Богов.
– Поднялась волна, и было не разобрать, – Филлиус говорит с интересом и восторгом, каким-то неестественным молодым голосом, словно вместе с этой волной ушли и его воспоминания о том, что пришлось пройти. – Но мне кажется, что…
– Хватит!
Я обрываю их обоих и присмиряю строгим взглядом. Ксанфа, что неожиданно, легко подчиняется и даже бурчит оправдания о том, что переживает за победителя неспроста. Я тяну себя самого за кудри, стараясь убрать с лица всё лишнее, но ясность не приходит. Люди встают со скамей, стараясь угадать, чьи имена чествовать, – и от смеси наречий и выкриков меня сразу начинает тошнить.
Я оглядываю тех, кто спускается к берегу, стараясь отыскать Богов под обычными хитонами. У них в руках – чаши с питьём и съестным, опахала и малые полотна на палочках, на которых смазанно изображены командные знаки. Громкий их рокот звучит удовлетворённо – они будто не замечают ни боли, ни мучений, ни потерь этих Олимпийских игр.
Я хочу крикнуть им вслед, но Море стискивает моё горло, делая смиренно немым. Плечи часто вздымаются, дыхание до хрипоты прерывистое, и меня поражает нечто похожее на вспышку, но скорее попавшее не в голову, а в сердце.
Сильные руки отпихивают от меня Филлиуса, пытавшегося помочь, вынуждают упасть на носилки и накрывают лицо чем-то липким и мокрым, похожим на погребальную накидку. Ксанфу, судя по крикам, тащат следом – она просит отпустить её и не выламывать руки.
Море мучает меня изнутри и снаружи своим скрежетом и бурей:
«Ты порадовал меня, величайший чемпион Союза».
«Ты будешь вознаграждён, Ираид».
«Ты хороший учитель, Путеводный».
Неужели Лазарь урвал мне победу? Ценой Атхенайи лавры мне не нужны. Покровитель лжёт мне до последнего, обещая достойную награду. Я боюсь, что Шаме и Ксанфе их Боги обещают то же, что они столкнут нас лбами и насовсем сведут с ума.
Отовсюду слышится один и тот же повторяющийся крик, и он распространён женскими, мужскими, детскими и нечеловеческими голосами:
– Проследуйте на церемонию закрытия Олимпийских игр. Она состоится в полисе Горгиппия! Проследуйте на церемонию! Год Горгиппии завершился!
Моя рука падает с носилок, и пальцами я чувствую родные синдские барханы.
Я дома. Сейчас вздремну, но после обязательно проснусь, и призрачная боль в ноге уйдёт, и нужно будет поспешить на стадион, чтобы научить кого-то метать жалкий глиняный диск или проставить пару просроченных зачётов в кривых табличках. Я учитель, хоть и в прошлом чемпион, и звание обязывает меня подняться…