Мне дорого обойдётся заговор против Богов, но я дойду до конца. Земля спрятала от нас Атхенайю, чтобы мы верили в её гибель, но пока нечего класть в погребальный костёр – её жизнь ещё с нами. Всё это лишь игра. Предположу, что Олимпийская.
Солнце глядит на меня жаркими прямыми лучами. Больше перерывов между шагами нам не дано, и на четвёртый раз никого не объявляют: просто прислужники силой уводят остальных, теснят от линии стрельбы. Я с сомнением гляжу на мишени. Становится легче, когда в инструменте я узнаю лук, который умею держать в руках, потому что охотница. Хорошее мне досталось испытание! Тут же напоминаю себе, что Игры уносят жизни и устроены обозлившимися Богами. Я не должна радоваться.
Бросаюсь к найденному и крепко хватаюсь за изгиб, пока его никто не перехватил, лишив меня последней связи с силой родных земель.
– Наверняка здесь есть подвох, да? – киваю девушке, которая подошла ко мне поближе, лишь бы не чувствовать себя брошенной. Я понимаю её желание держаться вместе и поддерживаю. Соперничество мне надоело; ноет даже хуже кровоточащей царапины на бедре. – Меня зовут Шама.
– Глупо не знать тебя, – скромно отзывается она и зачем-то легонько кланяется мне, как перед алтарём. – Меня зовут Лира, госпожа. У тебя кровь, – она предлагает мне помощь.
– Случается, Лира, – удивлённо отвечаю ей, – это не первая сегодня кровь. Но, надеюсь, последняя. Будь осторожна.
Лира кивает мне, и я благодарна за её светлый звонкий голос, отозвавшийся в голове приятным отвлечением от тяжести божеских наставлений. Я тру сонные глаза грязными от песка пальцами, и оттого под веками чешется ещё сильнее.
Три сложенных из мрамора стола – это наши места, с которых следует начать испытание. Я оборачиваюсь, обнаруживая себя в круге живых людей. Лица зрителей будто повторяются, наряды чередуются в цветах, и причёски по одному образу сложены у всех. Приглаживаю свои растрепавшиеся косы, когда понимаю, что все смотрят на меня, на Лиру и на третьего атлета-синда. Оказаться в центре круглой арены по-новому неприятно.
Из толпы атлеты казались мне незначительно маленькими, совсем невидимыми, но сама я чувствую спиной внимание каждого жителя этого мира. Правила легко осознаются сами собой. Сытая Земля следит за мной тоже – ждёт, как я себя проявлю. Боги больше не прячутся от нас, хотя наверняка знают, как тяжело нам выносить Их присутствие.
Я ощущаю себя под излишне внимательным присмотром и оттого, когда беру лук, тут же неловко роняю стрелу. Меня бьёт рябью беспокойства, особенно когда в уши начинает литься рокот неодобрительного нытья со стороны. Второй раз хватаю стрелу увереннее и даже окатываю взглядом соперника справа, мужчину из команды Ксанфы – чтобы порадовать толпу своей решительностью. До противного быстро я учусь потакать желанию Богов.
Хотелось бы мне вернуться к жизни, где значение имели только сон и еда. Я поддеваю ногтем основание стрелы, пытаясь отыскать подвох. Поверхность шершавая, неприятно колючая, как, может, я сама для Богов. Проворачиваю стрелу в пальцах, усмехаясь в неразборчивое лицо Солнца.
– Что будет, если попаду? – громко спрашиваю то ли сама себя, то ли его. – И сколько раз должна попасть? Мы ничего не понимаем в этих правилах!
Я наконец срываюсь и удержать себя не могу. Каждый раз нас пихают к краю, чтобы скинуть, но не объясняют, в чём смысл нашего сопротивления. Бедро краснеет от крови – напряжённые мышцы горячат рану, в неё, возможно, попадает грязь. Я словно обречена быть израненной всегда, чтобы иметь силу. Переминаюсь с ноги на ногу и прижимаю лук к плечу.
– Либо правило, либо я стреляю в тебя, – предупреждаю шёпотом, топчусь в уверенности, что стрелы в моих руках не лишены особенной способности попасть в бога.
Тут же звучит очередной горн, который оглашает волю учредителей Игр – как они себя называют, чтобы придать происходящему смысл. Я не видела этих людей в полисе или в Институте. Они кажутся и юными и старыми, и синдами и колхидцами – словно сшиты по одному лекалу. Не думаю, что это настоящие люди. Возможно, Боги лишь водят нас за нос – как Солнце сжимает арену Игр до одного поля, как Море создаёт воду, так и Земля, моя покровительница, создаёт видимость ненастоящей толпы. После встречи с ней мне как будто видна часть обмана. Я зла и разочарована тем, как они очернили мою заветную мечту.
– Наглая степная псина… – цедит соперник сбоку. Я не реагирую на него. Пусть и дальше подпитывает мою злость; мне нужны силы идти на таран в одиночку против Богов.
Солнце снисходит ко мне, чтобы объяснить желаемую правду. Правда снисходит – становится размером чуть больше обычного мужчины, цепляет образ дорогих одежд и материализуется рядом с доской-меткой. У него тёмная кожа, золотые, как у Ксанфы, волосы, и я распознаю впалые бесконечно яркие глаза без зрачков. Смотреть в такое неживое лицо тяжело, но мне приходится держать осанку.
Я киваю ему, выдавая неискреннее поклонение. Лира же и второй соперник падают на колени. Внутренне прошу их встать, но сказать вслух не смею – нужно отдать этот момент Богу, чтобы вынести и выиграть соревнование.
– Твоя дочь вся в Тебя, Солнце, – я улыбаюсь Ему, и притворную доброту моего голоса поддерживает фантазия о том, что Ксанфа могла бы стать мне названой сестрой по беде. – Ты меньше, чем кажешься издалека.
Солнце мерит меня нечеловеческим взглядом, расплавляя остатки решимости. Невозможно ощущать себя равной Ему, всё равно чувствую, как что-то давит меня к земле, усиливая усталость и боль.
– Объясни мне свою задумку! – говорю я будто раздражённо, надеясь спровоцировать Бога. Вряд ли Ему понравится оправдываться перед девчонкой.
Я развожу перед Ним руками, указывая на бронзу на себе, на лук и стрелу, – я ощущаю себя обманчиво уверенной в этот раз, словно мне никакой опасности не грозит. Однако основная опасность стоит передо мной в лице прожигающего Солнца, которому хочется наказать меня за то, что я выскочка.
– Точно ли ты оправилась от вспышки? – спрашивает Он меня прямо, наклоняя голову. Вместе с ним шуршит и неправдоподобно пышная копна волос, рассыпанных по Его плечам.
– Я знаю, что делаю, – уверенно киваю. Народ Союза измучен засухами, но всё равно молится Солнцу и даже ради его милости устраивает Игры. Даже несмотря на вспышку – хворь, которая жестока и усиливается, если так прикажет её создатель. Солнце делает ко мне шаг, и я ощущаю, как подёргивается кругом меня жаркий воздух, а с брови в глаз срывается капля пота. Сильно щиплет, и я стараюсь сморгнуть, упуская Бога из виду.
– Тебе нужно попасть в метку, только и всего. Ты умеешь стрелять, ты унесла множество жизней. Прими же это испытание как достойное и действуй.
Солнце тут же отворачивается от меня, и сквозь слёзы я могу более ясно увидеть оторопевших людей и саму себя в искажённом отражении на золотых пластинах, украшающих его спину. Перед ним испуганно расступаются, опустив головы, и меня мутит от зрелища этой покорности. Я кисло поворачиваюсь к собственному мраморному столу, упёршись в прохладный камень руками. Лук, еле удерживаемый в ладони, дрожит, и вместе с этим звенит тетива.
Пригнувшись, я прижимаюсь к руке лицом, чтобы дрожь и звук стали для меня яснее. С ним что-то не так, но я не могу понять.
Солнце громко объявляет начало, и наш разговор подходит к концу. Всё же свой перерыв я у него выпросила наглостью и нашла мгновение, чтобы прийти в себя. Мне ничего больше не остаётся, кроме как положить лук на стол и хорошенько заголосить в ответ. Перетаптываясь с больной ноги на здоровую, я ритмично потряхиваю всеми браслетами и украшениями, создавая привычную для себя скифскую охотничью песню. Тётя Кирка учила меня приманивать удачу и меткость – вот так, не пугаясь нарушать тишину.
Слышу поддерживающий голос Рифки, она вторит мне степным криком. Едва ли кто-то из ближайших к нам людей понимает скифский язык, но моя песня обращена к затерянным в бесконечной толпе родителям, моему племени Ветра и всем, кого я потеряла, когда пересекла границу ради своих глупых стремлений. Хочу, чтобы они знали: я сожалею. И сожалею до безумия сильно, не зная теперь, как я буду жить дальше.
Мои мелодичные пляски прерывает крик. Напарник Ксанфы прижимает к себе руку и уродливо рыдает, а по его выбеленному хитону ползут алые пятна.
– Острая! Не трогай! – кричу я Лире и успеваю её предостеречь, хоть не знаю, как сказать на понятном ей языке про тетиву. Она испуганно отбрасывает от себя лук.
– Но как стрелять? – тут же спрашивает она меня в надежде найти подругу, а не соперницу. – Я стреляла раньше на занятиях, но не так в этом хороша, как ты.
– Сейчас покажу, – отвечаю я решительно. Недолго думая, оглядываю свои украшения, чтобы отыскать что-то, что поможет мне создать барьер между хрупкими пальцами и хищным испытанием.
Солнце подгоняет и трубит – моя очередь проявить себя. Теперь, когда я насмотрелась на Его сияние, перед глазами всё искажается в белых слепых пятнах. Моргаю, но это не помогает – остаётся лишь надеяться, что я по привычке выброшу стрелу вперёд и хоть так попаду.
Соперник остаётся на коленях и плачет, он совсем не заслужил срезать себе кончики пальцев. Лира волнуется, с кем-то старается поговорить, но не получает вразумительных ответов от растерянного окружения. Я ощупываю ноги и торс, пытаясь понять, что из украшений можно использовать взамен пальцев для натяжения тетивы.
В косах нет привычных колечек, а браслеты словно выкованы на мне – их не снять. Пальцы бегают по шее, пытаясь за что-то зацепиться, и наконец я нахожу кольца в ушах, которые едва ощущала всё это время. Вырываю одно с силой, ломая крепление, которое было не под силу расстегнуть. Крепко сжимаю губы, не подавая виду, что Богам удаётся меня обыграть.
Бронзовая серьга позволяет мне зацепить тонкую тетиву и оттянуть её без пальцев, но из-за этого я не могу ухватить стрелу, которую для выстрела нужно удерживать. Тогда я беру кольцо иначе – сбоку за край, использую его как плоский диск, который удерживаю указательным пальцем вместе со стрелой, – и решаю действовать, пока бронза не погнулась.
Вытягиваю локоть, прицеливаюсь и выпускаю стрелу, не успевая осознать, коснулась ли тетивы. Кажется, мои способности нравятся зрителям – все ревут, замечая моё достижение ещё раньше меня самой. В точку. Я ведь обещала им давно – я меткая и быстро учусь. Ко всему адаптируюсь, даже если намеренно ослепить меня. Руки действуют сами собой, ноги быстрые, и без головы. Сердце колотится в диком темпе, и от перенапряжения темнеет в глазах, но я не позволяю пьянящему присутствию Богов пошатнуть себя.
Мне трудно сдержаться. Вскинув вверх лук, я неожиданно отвечаю людям тем же восторгом, который они только что отдали мне, не думая, что Боги именно этого выступления от меня и ждут. Бросаю своё оружие, подбегаю к Патимат, ожидавшей у линии, – и прошу у неё полотно с нашим знаком. Мне очень важно поднять его, показать всем и заявить: да, мы держимся! Как бы ни были жестоки Боги – мы справимся!
Я обегаю песчаный круг, все мишени и соперников, а после останавливаюсь у Лиры, которой обещала помочь. Меня растили заботливой Владыкой, и сейчас все атлеты – так или иначе из моего племени.
– Обвяжи руку, – говорю я. – Порви хитон и обвяжи.
А после помогаю ей затянуть ткань покрепче, чтобы тетива если и обожгла, то не до крови. Когда раздаётся горн от Богов, я прошу её натянуть хоть как-нибудь и выпустить стрелу. Убеждаю её, что промахнуться – не значит проиграть, проиграть – это не выстрелить вовсе.
Лира попадает в самый краешек метки, и я ликую за её победу над собой как за свою.