Атхенайя едва сумела подавить испуганный крик. Она знала, ей придётся столкнуться с соревнованиями наравне со всеми, но вряд ли поверила в это до конца. Здесь, находясь в охотничьей ловушке перед Богами, мы постоянно думаем, что на что-то влияем. Но каждое проявление воли наказывается как проигрыш. Такие занимательные правила теперь.
– Не достаточно ли ты меня прокляла, тварь?!
Атхенайя срывается, и вот это уже плохо. Она бранится Богине в лицо, не понимая, что в таблице ей вряд ли это зачтётся. Найя – женщина искусства, но атлетика ей чужда. Ей удалось научить многих, у неё даже получилось научить меня учить, настолько грандиозна эта женщина. Если уж сравнивать по заслугам, то она заслужила быть богиней больше прочих.
Я устало плетусь к ней, подтягивая за собой некогда красивую, но теперь расшатанную подмену. Не бывает подарков хуже непрошеных.
– Давай поговорим, Найя. По-настоящему и по-взрослому.
– Ты не умеешь быть взрослым, – она кусается в ответ, но когда я прошу помочь мне сесть, чтобы удобнее было наблюдать, делает это. Ей придётся идти последней, и оттого нам обоим волнительно до скрученного нутра.
– Уметь бы просто быть… – задумчиво тяну я.
– Ну, началось! – она, уже заплаканная, почему-то хихикает. – Тебе бы лженауку мысли преподавать, куда там физическое… – Атхенайя тут же кивает в сторону соперников. – Ксанфа нас уделает, я помню её тренировку на баланс. Твоя идея?
– Думаешь, я смог бы предугадать, что Боги устроят… вот это? – я хочу пошутить, но выходит только заунывная жалоба. – Найя, я… помнишь, когда вы с Парфелиусом придумывали это всё, вам очень нравилось расставлять воображаемые фигурки и представлять всю красоту соревнований? Я думаю, Боги занимаются тем же самым – пытаются создать праздник для себя самих, не больше. Сотни лет нам казалось, что мы устраиваем это для них, чтим их, но, видимо… Мы что-то всегда делали не так. И они решили переделать.
Атхенайя сутулится и опускает голову в колени, поджимая ноги ближе к себе. Я расстраиваю её, а не распаляю – такое сработало бы с девочками, но точно не с ней. Она никогда не сможет соревноваться так, чтобы грызть мрамор и глотать песок.
– Знаешь, я… боюсь не успеть никому этого сказать. Могу тебе? – несмело говорю я. Кажется, что это моя последняя возможность.
– Только если это тайна. Такое я смогу сберечь.
Я отвязываю ремни креплений, лязгаю серебром дара Моря. Под подменой – намотки, полностью пропитавшиеся потом и кровью. Зрелище и запах не для слабых духом, это точно. Но Атхенайя сидит, как и прежде, – не прикладывает ладонь к лицу и не отстраняется от меня подальше. Настоящая подруга до последних дней.
– Не думаю, что ногу отняли Боги. Солнце никогда не говорил со мной в храме, но мир просил ответа. Когда лгать стало невыносимо, я постарался выдумать, как именно Он мог бы мне ответить. И поверить в это.
– Перестань, Ира! – ей приходится хлопнуть ладонью по моему предплечью, чтобы я прекратил винить себя. – Твоя нога сгорела, это знают все лекари. И я знаю.
От этого слова я вздрагиваю. Сгорела. Я много раз видел ожоги на чужих телах и задавался вопросом, отчего у них тело искривлено снаружи, а у меня огонь добрался до нутра. Жить с мыслью, что от полноценной конечности когда-то меня отделяла одна чаша вина, – невыносимая тяжесть.
– То, что в нас вливают теперь… я пил подобное и на ритуалах в храме после победы. Обычно – пригублял только, но в последний раз… Жрецы оставили мне целый кувшин. На нём были написаны лучшие мои победы. Я казался себе непобедимым чемпионом. Величайшим, и вы тоже так меня называли.
Я говорю и тоже плачу, потому что Атхенайя меня искренностью заражает на раз. Это не те печальные слёзы, которые вызовут сочувствие ко мне, а уродливая влага по всему лицу в ненавистно жаркий день. Нам привычен этот мир, но мечта выпросить у Солнца что-то получше, плодороднее и прохладнее постоянна. А то, что имеем, для нас тает, как лёд.
– Я жаждал не просто избранности, а исключительного признания. Огонь пугал меня, но я лез к нему, потому что видел в нём лицо Солнца. Способен ли кто-то вообще представить, какое у него лицо?
На Атхенайю смотреть больно. Не смогу вынести, если она меня отвергнет.
– Ты хотел?..
– Я просил сделать меня Богом, да, признать своим. Бог атлетики, отлично звучит, да? Есть бог здоровья и смерти, есть богиня деторождения… мы всему определили богов, даже не зная их истинных имён.
– Имена им не нужны, мы переняли всё у предков… – эхом отзывается моя некогда жена.
– Похоже, что я перешёл черту. Нет, эти Игры не из-за меня – что за хвастовство так считать! – но в них я не способен победить именно из-за своей глупости. Я буквально отдал себя Солнцу на растерзание.
Атхенайя тут же меняется в лице. У меня в запасе мало слов, не могу описать её измученную красоту так, чтобы с моей речи могли правильно слепить её бюст и увековечить. Никогда ещё я не видел на её лице тягучего, нестерпимого горя. Она берёт меня за руку. Найя часто так делает, когда пытается сказать телом больше, чем получается словом и делом. Обычно это не работает, но сейчас я цепляюсь за её ладонь отчаянно. Глажу костяшки и ногти, стёсанные трудом, поездкой, Играми.
– Не хочу тебя отпускать.
Она утирает мне дорожку от слезы, смешивая влагу с грязью на лице. Я ощущаю слипшиеся кудри на своём мокром от пота лбу, но вот Атхенайя, как и всегда, неизбежно свежа и приятна, и мне хочется потереться о неё и испачкать.
– Настолько не веришь в то, что я пройду?
Я отрешённо смотрю на свои ноги.
– Не смогу за тобой угнаться.
– Послушай, Ира… Знаю, что величайшим чемпионом быть непросто. Каждый буквально хотел оторвать от тебя кусок, – Найя решительно утирает лицо свободной рукой и давит вздох сожаления. Мы пропустили в разговоре всю подготовку, и Ксанфа уже идёт к началу нового пути. – Не ты позволил отнять у себя ногу. Они сделали это сами.
Найя выхаживала меня, пока могла отвлечься от преподавания, но потом она стала деканшей и нам стало скорее неловко видеться, чем радостно. Эта пропасть в пять оборотов солнца от Игр настоящих до этих Игр, неправильных, сильно закалила её, подобно стали, но развеяла мою силу, как песок с подвижного бархана. Теперь мы здесь.
– Выпей что дадут, – советую я. – До добра не доведёт, но оно и не нужно никому. Зато придаст безрассудства.
– Хорошо, но ты! – Она тычет пальцем в меня, снова строгая и собранная каменная красавица из Колхиды. – Вспомни, чей учитель. Это я говорю как деканша.
Солнце очень недоволен нашей расслабленностью, и Его подручные трубят во все уши, что олимпийский праздник должен продолжаться. Найя поднимается, как призванная на смерть. Мне тошно смотреть на то, как она растеряна и нестабильна и что даже по мелкому камню ей удаётся пройти медленно, с заминкой.
Мой взгляд безразлично скользит от фигуры к фигуре. Кого-то я узнаю́, кого-то узнавать не хочу. Среди всех атлетов бродит ощущение, что за чемпионский лавр придётся заплатить большую цену. Кажется, все мы жаждем и до сумасшествия боимся побеждать.
Необходимость дойти до Ксанфы, которая вот-вот ступит на первую ступеньку к пропасти, придаёт мне сил. Шамсии тоже потребуется поддержка в следующих состязаниях, но сейчас опасность грозит царевне. По камню легче управляться с подменой, и вот я уже, на одну ногу припадая, как при беге, другую тяну за собой и так успеваю. Да, Боги, я успеваю. Там, где я нужен и уместен, – всегда успеваю.
Отец воодушевлённо и в то же мгновение разочарованно оценивает меня испепеляющим взглядом. Проигравший атлет не опечален и не признаёт своей трусости; я слышу, как с новым другом они радостно обсуждают, что меня-то уж точно удержат насильно, даже если упаду – опозориться не дадут. И что они бы меня столкнули, будь возможность, только бы на это посмотреть.
Дурные мальчишки. Я давлю злобный недовольный вздох. Меня хорошо воспитали во дворце названого отца – но вся напускная доброта сорвалась со скалы, когда я на ней оступилась по дороге сюда.
Собраться перед новым шагом мне помогло неожиданное подношение Лазаря. Я многократно оглядываюсь на него, и на Ираида, и на Шамсию – стараюсь сложить в голове, кто лидирует. Мои титулованные атлеты не заботятся о командности, только спокойно ждут свою судьбу, отдыхая на песке, постоянно подзывают прислужников с отравленной водой и похлёбкой; выпрашивают пыль от гипса, чтобы втирать её во вспотевшую кожу.
– Всё почти закончилось, – я стараюсь сама себя успокоить. Растягиваю руки, смыкая пальцы за спиной. Поднимаю стопы поочерёдно, чтобы проверить их целостность. Я бы и не заметила никаких ран – голова будто бы в бреду.
Солнце и правда мне подыгрывает, глупо отнекиваться. Я хороша только в том, чтобы идти вперёд и не шататься, да уж, таков баланс. Не думалось мне с первого дня в Институте, что эта способность хоть раз пригодится по-настоящему.
Чем ближе я подхожу к пропасти, тем ярче и точнее мне вспоминаются все падения – и осознанные, и случайные. От совсем детских и неловких, забавных кувырков назад до своего последнего, тревожного и испуганного краха с бревна на стадионе перед всеми, кто на меня смотрел. Перед моими теперь соперниками – Атхенайей, Ираидом, Шамсиёй.
Мне тяжело победить в первенстве, но здесь достаточно будет не сорваться. Я успокаиваю себя, что подвижная доска – привычная для меня – тоже шаткая и тяжёлая в управлении; и что расщелина сама по себе может быть ненастоящей, напускной ложью для наших человеческих глаз от Богини.
Я вижу подол её каменистого наряда с самого края, но подойти и заглянуть в пропасть боюсь. Мне не стыдно бояться, но побороть ужас нелегко, особенно наедине с собой. Ресницы противно слипаются то ли от слёз, то ли от перегрева.
В помощь мне вручают древко, как от копья, – нетяжёлое, умасленное и гладкое. Я пытаюсь решить, пригодится ли мне оно, и тут же получаю подсказку из-за спины:
– Это поможет удержать баланс.
Ираидов голос скрипуч и расслаблен, как всегда. На нём не отразились эти безумные Игры – он выглядит ещё хуже, чем раньше.
– Как держать? – не стесняясь спрашиваю я, потому что это его решение мне помочь, а отказываться глупо. Я же не выигрывала раньше Игры, хоть они были и намеренно незначительными по сравнению с этими. Неосознанно замечаю окровавленные ткани, которые видны из-под его подмены. И всё же раньше на Играх тоже был риск что-то потерять, напоминаю я себе.
– Дай покажу, – он говорит это позже, чем цепляется за древко своими руками. Торопится, похоже. – Вот так, – и управляет моими руками, настраивая положение, а после наглядно показывает, как управляться. – Ты на бревне разводила руки, помнишь? Это замена, более надёжная. Шатает в одну сторону – делай мах перекладиной в другую, так и устоишь.
Я поджимаю губы, коротко кивая. На благодарности нет сил.
– И не смотри себе под ноги.
– А не то?
– Упадёшь сразу же, – и звучит Ираид жёстко.
Я вздрагиваю, отказываясь ему поверить, хотя понимаю, что лгать Путеводный мне не станет. Он всё ещё держится за древко и тянет его на себя, чтобы сдвинуть меня вперёд и заставить посмотреть ему в глаза. Я вспоминаю наши первые тренировки с детской наивностью, мечтая оказаться вновь на стадионе в Горгиппии, а не на арене Солнца вне привычного мира.
– Почему упаду? – мой голос дрожит.
– Затрясутся ноги, – он пожимает плечами, словно мы говорим о чём-то совсем обыденном. – Потому что тебя испугают. Пропастью или кошмаром каким – не знаю, но испугают точно.
Я тяжело сглатываю и гляжу на свои стопы в последний раз. Шевелю пальцами, пытаясь понять, нужны ли мне сандалии или лучше идти босиком. Легко предугадывая мои опасения, Ираид выпаливает:
– Босиком. Ты должна чувствовать стопами соприкосновение с мостиком.
– Зачем ты помогаешь мне?
– Неправильный последний вопрос. Тебе сейчас стартовать.
Спохватившись, я тут же бодаю его древком в живот, и Ираиду приходится удерживать меня руками, пока я разминаюсь на носках.
– Просто пожелай мне успеха.
– Я желаю тебе добраться до той стороны невредимой.
Ираид улыбается мне, и я не могу удержаться от доброты в ответ. Его поддержка одевает меня в броню, крепкий корпус силы смыкается от шеи до пят. Я ощущаю себя гибкой и крепкой, как древко, которое выдержало нашу с Путеводным перепалку.
Солнце ревниво трубит: пора. Ираид отпускает меня, и я уверенно шагаю вперёд, не придавая значения ни усталости, ни голоду, ни жаре. От шага к шагу я замечаю ухудшение состояния проигравших и благостность на лицах победивших – если Шамсия отдыхает в тени, то я до костей горю от взошедшего над головой Солнца.
– Увидимся на той стороне. Передай всем.
Он кивает и вынужденно отступает – всех не участвующих в состязании оттесняют прислужники Игр. Я совсем перестаю замечать клокочущую толпу, но они всё ещё тут, даже по обе стороны от разлома. Передо мной – тонкая перекладина шириной в стопу, переброшенная через пропасть. По обе стороны она утоплена в камни, так и крепится, формируя тем самым мостик между этой стороной и противоположным краем обрыва. Я не знаю, из чего сделан этот путь, – может, перекладина сразу же прогнётся или сломается, стоит мне на неё ступить?
Подошедшей Медине я ободряюще киваю – девочка дрожит от страха, – а вот Атхенайе улыбаюсь что есть силы, преисполненная сожаления и волнения за неё тоже. Она словно тень самой себя на бледном камне.
Прислужник неосторожно тычет меня в спину, вынуждая сделать неловкий шаг к крайней отметке. Я чуть было не нарушаю завет Ираида, почти заглянув в пропасть, но успеваю зажмуриться прежде, чем разум осознаёт, что́ увидели глаза. Стараюсь спокойно дышать и наконец следую к противоположной равнине.
Первый шаг даётся тяжело – осторожно прощупываю устойчивость. Много плоских досок перетянуты верёвками так, чтобы выдержать нетяжёлого человека. Но выдержат ли они меня? Я ступаю ещё раз, нажимаю посильнее, и мост вздрагивает. На глаза наворачиваются слёзы, меня охватывает жалость к самой себе. Мост оборвётся подо мной. Оборвётся ведь!
Я испуганно делаю два шага, словно хочу сбежать от неприятных мыслей. Следующий рывок даётся легче – словно чувствую, как именно движется подо мной мост, чуть провисая от движений. На шестой перекладине я вздрагиваю и опасно пошатываюсь, вскрикнув. Толпа голосит мне в ответ – кажется, это даже слова поддержки. Стараюсь провернуть то, что показывал мне Ираид, только увереннее – балансирую с древком, глядя вперёд. Мои мягкие ноги твердеют, и я перестаю дрожать. Ветер треплет мои волосы, выбившиеся из плотной торжественной причёски, они застилают мне глаза.
Глубоко выдыхаю и решаюсь ещё на один шаг. Я уговариваю себя не останавливаться, и пусть мне это даётся с трудом, другой берег становится ко мне всё ближе. Мне легко даётся выучить на ощупь расстояние между дощечками, оттого я так легко совершаю ошибку, когда оно увеличивается на второй половине пути.
На этот раз крик людей опережает мой собственный. Нога уходит вниз, проваливается в пустоту, и я переношу вес на вторую, присаживаясь. И замираю в попытке балансировать. Сердце бьётся быстрее, чем выдерживает тело. Я не моргаю, отказываясь принять, что одной ногой я чуть не сорвалась. Но не упала.
Осторожно поднимаюсь, стараясь балансировать, чтобы не пошатнуть основу, на которой стою. Коварство Богов в том, что мост должен стать мне плоской землёй. Каменистой ли, горной, песчаной – вряд ли важно. Главное, надёжной и устойчивой. Я принимаю это правило и возвращаю ногу, которую держала на весу, на опору следующей доски.
Мне остаётся пара рывков, прежде чем из смеси тысяч голосов я слышу одно лишь взволнованное девичье: «Не торопись!»
Шамсия?
Я замираю и беру полсотни ударов сердца на то, чтобы удержаться так, крепко вцепившись в древко. Не время сопротивляться словам других, ведь они со стороны видят весь мой путь с самого начала.
Предчувствую, что до конца мне остаётся совсем немного, но посчитать предстоящие дощечки не могу – иначе опущу глаза и сорвусь. Приходится решиться и идти вслепую, доверяя одобрительным окрикам зрителей. Так я добираюсь до противоположного края, почти ничего не ощутив. Ни радости, ни страха – всё внутри меня застыло до мраморного основания.
Медина стоически холодна и не разговаривает со мной – наверное, намеренно. Но я быстро забываю о том, что она идёт следующей, когда Ксанфа ступает на мост. Вместе с тем, как проседает под ней мост, гнусь и я, припадая к земле.
Я в силах облегчить это испытание для всех, потому что избранница Земли. Богиня не научила меня молиться, но я уже знаю, что, если так или иначе пролью для неё кровь – она будет довольна и сохранит всем жизнь.
У меня нет ничего острого под рукой. Я отхожу от границы, где другим атлетам разрешено следить за испытанием, и бреду вдоль линии зрителей, стараясь отыскать хоть кого-то с украшениями на шее или бёдрах. Неловко споткнувшись от спешки и волнения, утыкаюсь в спину высокого мужчины, едва не сбивая его с ног. Обернувшись, нахожу перед собой Лазаря. Или он меня находит, глядя сверху вниз.
– Есть лезвие?
Он же колхидец – идеально гладкие щёки требуют ухода. Если Ираид уже зарос кудрявой бараньей бородой, то Лазарь всё так же хорош, только теперь взгляд у него другой. Острый как сталь.
– Пугаешь… – неловко мнусь я в ответ на его молчание. – Так есть?
– Для тебя – что угодно, – Лазарь вдруг улыбается мне, вынимая из мешочка для своих инструментов небольшую стальную полоску. – Что намерена сделать?
Необычный вопрос. Я ожидала «зачем тебе?» или хотя бы снисходительного «смотри не поранься», но стальные глаза скорее жадно ждут от меня интересного намерения, а не жалких оправданий.
– Хочу сделать подношение Богине, – признаюсь шёпотом. – Руки нужны, ноги и так болят, нужно как-то… – я глажу себя по бронзовому украшению на животе, которое символизирует мою плодородность. – К животу не подберусь, а Луна задерживается. Нужна иная кровь.
– И ради чего? – Лазарь тоже меняется, и его тон становится более вкрадчивым.
– Чтобы Она пропустила всех, чтобы сохранить им жизнь, – рассказываю по ходу, пока ощупываю тело на самые нечувствительные места. Я решаю вспороть старый шрам – укус степной собаки. Как только я это делаю, кровь с моего бедра бежит струйкой вниз, к покрову жадной до моей боли Богини.
Ксанфа машет Медине с победной стороны, приманивая её к краю, как перепуганную кошку. Я вижу нежность на её лице и участливость, не искажённую страхом. Но Медина всё равно поддаётся истерике и хоть не падает – но плачет и стоит на первой трети пути, не способная себя пересилить. Тогда Ксанфа проявляет к ней милость и взывает к Отцу и всеобщей Матери, прося пожалеть Медину и засчитать ей поражение без падения. Неясно, исполняют Боги желание Ксанфы или не способны выдержать жалкий проигрыш юной девушки, почти ребёнка; но мост твердеет на наших глазах и обретает опору по бокам. Медина быстро бежит на противоположный край. После неё мост вновь обмякает, опасливо покачиваясь на ветру.
Так мы узнаём, что Боги милостивы и щедры к своим избранникам. Союз не сдерживает восторженного рокота.
– Попроси того же! – я кричу вслед Атхенайе, которая берёт в руки вспомогательный шест. – Сдайся, если будет тяжело!
Я понимаю, что мои советы скорее вредят, чем поддерживают её, но мост ощущается путём к потере Найи – по крайней мере потере прежней её, – и я не могу позволить ей так со мной поступить. Она так ценна мне и дорога, моя ближайшая подруга… Я так много говорил, но ничего толком не успел ей сказать.
Она делает первый шаг, отказываясь от перерыва на проверку себя и вновь обмякших верёвок. Атхенайя – удивительная женщина, величественная, как колонна, удерживающая на своих плечах больше, чем способны унести все мы. Если бы она тянула кусок мрамора на себе вверх – она бы дотянула. Но это ужасное испытание…
У неё с Землёй личные счёты, я знаю. Атхенайя складывала собственные алтари в Её честь, надеясь, что так сможет задобрить и получить благословение. Широкие бёдра принесли бы много детей в наш мир; вот для чего они созданы – не для баланса.
Первые шаги даются ей тяжело, и она не слушается моих наставлений – бегло смотрит вниз, пугается, шагает ещё раз и страшится только сильнее. Я знаю, что сорвётся, но не понимаю, как мне её остановить.
Из горестных криков меня вырывает Шама. Она дёргает меня за плечи, а после обнимает лицо – очень странно и близко подбираясь ко мне, – но молчит, ничего не говорит. Я понимаю, что она посланница своей Богини и спасает меня от зрелища, которого я не выдержу, но которого жаждет толпа.
– Кто-то должен сорваться, – шепчет она мне почти в бреду, – но Боги её пощадят. Нужно всего лишь им подыграть, хорошо?
Что-то происходит за нами, и люди кричат, хлопают в ладоши и топают. Я закрываю глаза, и дурные мои слёзы, драгоценная влага, катятся под уверенные пальцы Шамы. Мне нужно взять себя в руки, но пока что я отдаюсь во власть ученицы, обмякая в её руках. Хорошо, что Шама сильная. Ещё бы она не была.
– За что они так с нами?
– Мы победим, – обещает Шамсия. – Мы сильнее и моложе Богов. Мы победим Их.