Ядолжна была помочь ему? Должна ли? Но я бы его не вытащила и сгинула бы сама. Стараюсь отвлечься на что-то, занять руки – но нигде не пригождаюсь. Столкновение атлетов отделяет меня от происходящего с учителем, и, не скрою, я всё пытаюсь подглядеть, как же он там. Не могу спросить, как они справляются, – разве что наблюдаю за успехами и неудачами, а после сверяюсь с табличкой достижений, радостно находя себя не на последнем месте.
Но впереди ещё четыре шага, и с одним из них мне придётся справиться как-то получше Ираида. Я не снесу такого позора, и едва ли меня кто-то бросится спасать.
– Какое же хвастовство… – бурчу я, глядя на то, как мой напарник по пятиборью надевает на лошадь неведомое мне приспособление для езды. Эти ремни покрыты золотыми узорами, выложенными мозаикой из причудливо маленьких кусочков. Они поблёскивают, слепят. Я прикасаюсь – горячие как огонь. Даже для меня сильно горячие. – Красота поможет выиграть?
– Надёжность крепления и лучшая порода коня – вот что поможет выиграть, – фыркает в ответ всадник. Остаётся надеяться, что он хотя бы умеет держаться в седле.
– И откуда же у нас лучший конь?
– Ваш отец. – Тут уж я фыркаю. И лошадь фыркает. Атлет фыркает тоже. – Не Он, а настоящий.
Видимо, даже лучшие атлеты Союза не сильно верят в историю, что моя мать распутничала в покоях с пришедшим к ней Солнцем. Либо не верят, что я унаследовала что-то стоящее для их победы. Если команды моих соперников делают всё, чтобы их предводители победили, то мои же наоборот – сомневаются, что я буду полезна в достижении их долгожданной победы.
– Кажется, это ненастоящие Игры, – обычно людей раздражает, когда я капризничаю; оттого я решаю подпортить настрой и второму атлету тоже. – Значит, по-настоящему в них не одержать победу. Только… силой духа. Богам нравится такое. – Я тычу пальцем в напряжённую, лощённую маслом руку не без отвращения. – Ты бы прикрылся, а не то подгоришь. Скорость плавления льда быстрее твоей прыти, братик.
Я отряхиваю руки, хлопнув в ладоши, словно хочу смести лишний песок. И, отвернувшись, гордо вышагиваю обратно – к остатку нерадивой команды. Оттуда лучше всего видится страшная дистанция до пропасти. Издали наши Игры и правда кажутся ненастоящими. Песок не обрамлён красивым мрамором, а люди – скорее грязные и неразборчивые, чем праздные и радостные. Они беспорядочно машут своими малыми опахалами, чтобы выдержать духоту, установленную Солнцем. Мы как сад под куполом в Институте Горгиппии. В прозрачной ловушке из чего-то переплавленного, найденного остатком от прошлой жизни провинившихся предков.
Как выглядели их последние Игры? Те, в которых был потерян тот факел?
Я ловлю себя на том, что моя грудь вздымается чаще, а сердце бежит вперёд зримого мгновения, на сотни ударов опережая всех остальных. Стараясь унять своё волнение, я сворачиваю от людной линии подготовки и упираюсь в скалу, чтобы перевести дух. На мгновение прикрываю глаза, и под ногами становится мягко, как на водах недоступного мне Моря – по крайней мере, так я представляла себе ту ненадёжность, которую Оно несёт за своей мутной зелёной сутью.
В себя прихожу, когда ощущаю под носом странный запах. Чья-то бледная рука держит чашу с белёсой жидкостью.
– Выпей. Ты измучена голодом.
Голос что-то обо мне знает. Я пытаюсь отказаться, но его обладатель хватает меня за запястье с силой и вынуждает глянуть на себя.
– Ты ничего не ела. Голод не даст тебе силы, – настойчиво повторяет Лазарь. Его светлые волосы сияют в свете моего Отца, а лицо исказилось от беспокойства, попытки взбодрить меня любой ценой. Я измучилась от той жидкости, которую нам предлагают Боги, и потому перенимаю чашу с отвращением и подозрением и делаю это рывком, лишь бы от меня отстали.
– Что это? – запах мне тошнотворен, но пустое нутро откликается на него благой жаждой. Я сознательно ограничиваю себя в трапезах с тех пор, как поступила в Институт и осознала своё несовершенство, но это угощение не даёт мне оценить свой вред или пользу. На чаше не нацарапано никаких знакомых знаков, которые могли бы подсказать мне, что налито внутри.
– Молоко кобылы.
– Чьё? – в ужасе переспрашиваю.
– От лошади. Это то, из чего аварцы делают сыр. Ты окунала его в мёд во дворце наверняка. Пей. Это подношение, твоё сиятельство. Ты не смеешь отказаться.
Когда делаю первый глоток, ещё не подозреваю, насколько в самом деле голодна. Я не могу вспомнить, когда в последний раз сидела за столом и жевала ли я хотя бы лепёшку, прежде чем Боги выставили нас соревноваться перед ними. Возможно, вечные существа не в силах понять человеческих слабостей – ни еды, ни любви они по-настоящему познать не способны.
Когда я отрываюсь от чаши после последнего глотка, Лазаря со мной рядом уже нет. Был ли он когда-то? Перебираю в голове всё, что связано с ним. Друг Ираида. Тоже чей-то учитель и Путеводный. Красивая мозаика. Позолоченные крыши. Колхидец. Тень Ираида. Не знаю, чей учитель. Участник команды соперника. Подавляю желание освободить нутро себе же под ноги. Хоть бы молоко не было отравлено…
Камал – безумно хороший и внимательный наездник, и я ревную к его мастерству, а потому постоянно увиваюсь рядом, мешая то там, то тут. Даю животному лакомство с руки и шепчу ей, что она самая чудесная кобылица, которая справится со всем.
– А мне напутствия будут? – подначивает Камал, стараясь напроситься на доброе слово. Бородатый ли мужчина, ласковая ли лошадь – одна аварская порода.
– Тебе не нужна поддержка, Камал, ты вызвался на этот бой сам, – я щурю глаза. – Или уже струсил?
– Да ну как тебе не стыдно! – тут же восклицает он. Под его порозовевшими от солнца щеками и бородой бурлит кровь смущения. – Обычно тем, кто особо не видал коней, рядом с ними страшно. Если сзади подойти – может ударить.
– Я же скифка. Знаю мула, это почти то же самое… но маленькое и слабое.
– Мы тебя не подведём, – обещает Камал и за себя, и за лошадь, на которую ловко и безболезненно взбирается.
Ещё бы. Я прикасаюсь лбом к животному, тихонько шепчу ей напутствие и верю – умелый наездник лишь дополнение, а уж воля к победе зависит только от неё. Зефир, я её назвала так. «Ветер» с какого-то древнего языка – услышала на случайной лекции.
– Теперь ты скифская кобыла, Зефир. И часть нашей команды, – умасливаю я её нежным тоном, глажу по белой пятнистой голове. И говорю на родном своём языке, хотя не знаю, что раньше знавало и слышало животное. Потом беру повязку и рассказываю ей правила. – Наши Боги хотят проверить мастерство искусства скачки. Но скакать будешь ты сама – главное, не скинь наездника. Послушайся его, прошу. Когда он легонько ударит тебя…
Зефир тут же сдавленно ржёт, не соглашаясь со мной. Мотает головой, стараясь отстранить меня, и Камал даже пытается её приструнить – но я тычу его, чтобы прекратил пугать чудесное животное.
– Не ударит, но приложит ладонь к твоему боку – и быстро похлопает…
Кобылица вновь откликается, но уже более благосклонно – я сама похлопываю её по шее, чтобы она смогла оценить безвредность намерения. Она позволяет себе слизать с моей руки остаток лакомства, и так мы становимся подругами. Я вяжу ей на морду непрозрачную повязку и много раз оборачиваюсь на Солнце – Он стоит у нас всех за спиной, наблюдает, чтобы никто не посмел обмануть. Плевать ему под песчаные ноги – непозволительная трата влаги. Я снова обращаюсь к лошади, чтобы не злиться. Рифка подходит к нам пожелать Камалу удачи (у них даже появился какой-то особый жест – бьются кулаками), а заодно и оттащить меня, чтобы не мешала.
– Пойдём уже, воительница из племени Ветра, хватит тут скорбь разводить…
Напоследок я снова выражаю лошади верность и благосклонность, а после отхожу от животного на два шага в сторону. Тянусь лбом к ладони Камала, но он убирает руку, хотя Рифку ударил в кулак сразу же.
– У нас так не принято, – объясняет за него Патимат. Я смотрю на них двоих недоверчиво, сощурившись.
– Будь мы в каганате, я бы не стала, – я звучу на удивление уверенно для той, кто в степях всегда остерегалась теней. Камал мог бы стать самой опасной из них, если бы я его встретила в пустошах, но мы-то на Олимпийских играх, а здесь у всех одна судьба и один исход. – Так позволь же мне выразить благодарность за то, что ты с достоинством принимаешь опасность сорваться со скалы. Я много прошу?
Бати подначивает брата локтем в бедро и отходит тут же – так сдержанно, но они прощаются тоже, и даже если один раз и навсегда – им достаточно их особенного внутреннего языка. Мне не жаль смущать скромного аварца, я касаюсь лбом его ладони, как коснулась бы ладони каждого, кто ради меня вскочил бы на слепую лошадь и поскакал в сторону пропасти.
– Ох вы, скифы…
– Звучит так, словно ты хочешь выругаться, – горделиво подозреваю я. – Но вот что – скифы теперь не дикари, скифы избраны Богами. И ты избран Богами, аварец. Вот тебе и напутствие.
И он мычит тут же что-то на аварском. Хоть я совсем не знаю языка, по губам понятен посыл – Камал проклинает всех наших Богов. И я тайком тоже.
Я жив только благодаря Шаме. Никто не бросился мне на помощь, кроме неё. Самая безрассудная? Или это остальные трусы?
Вокруг один шум, я не могу даже осмыслить, что со мною произошло.
– Как нога? – кричат одни.
– Как дыхание? – вторят другие.
– Ещё выстоишь? – насмехаются третьи.
Всё их беспокойство кажется мне таким же ядовитым, шипящим и мутным, как суть Моря. Передо мною меняются люди – но я гляжу сквозь них, на каменную глыбу на краю когда-то бескрайней неизведанной воды. Неспроста Море изгнан, так ведь? Он лезет мне в голову, но мыслей ему распознать не даю. Я мог бы поклоняться ему, а мог бы ненавидеть, но теперь не чувствую ничего, кроме отвращения.
– Я… в порядке, – вру, стараюсь звучать громче, но у самого в ушах как будто песок – всё через силу воспринимаю, почти мучаясь. Вокруг меня всё ещё гудит вода о скалы.
Атхенайя тут же отступает от меня, словно я накричал на неё, оскорбил или оттолкнул. Боги играются нашими жизнями, и пусть, но то, что они творят между нами – стравливают, наказывают за проигрыши, – это уже не атлетика, а то, что предки называли войной; гнусная борьба чьих-то потребностей и интересов, которые всегда несут за собой горе и разруху.
– Мы их не уберегли, Найя, – с сожалением говорю я. – Мы не справились.
Я киваю в сторону юношеских команд, которые вовсю готовятся ко второму состязанию, и боль от осознания шаткости их судеб отзывается во мне сильнее, чем рана, натёртая жёсткой подменой.
– Ну почему же, – она говорит так, словно я её ученик, которого удалось возвысить, – посмотри на них ещё раз. Разве не сплотились народы? Разве твои атлетки не во главе всех Игр?
Я смутно вспоминаю наш с ней разговор, когда она, будучи деканшей главного в Союзе Института, продавала мне в наставничество какую-то царевну за много золота и несчастный учительский браслет – награду, которая обернулась мне сегодняшним днём. А потом и скифку доверила, потому что некому больше было с ней возиться, несмотря на такой-то триумф. «Быть может, это мы и прогневали Богов, Найя…» – хочу сказать вслух, но терплю. Её здравый ум отсутствует. Искренности в нас было мало: мы оба смертны и искали славы, мечтали состояться. Ты хотела детей, Найя, всю жизнь хотела, но Боги отняли у тебя право их иметь, и тогда ты на своих плечах несла целый факультет детей, зная, что всего лишь через десяток лет они вынуждены будут пережить ещё один мор, какой случался с нашими предками, ибо ничего, кроме вопросов без ответа, мы бы им не оставили.
– Кто пойдёт на лошадях? – говорю я вместо всего своего гнева.
– Путеводный! – Филлиус кричит издалека. – Я ездил пару раз, старшая сестра трудится на виноградниках на извозе…
– Тебя огласили Боги? Присвоили это опасное испытание? – участливо уточняет Найя, опять она мать для всех.
– Я внутри чувствую, что выбор сделан. Это как единственный возможный исход… Просто хотел сказать, чтобы ты знал, что я… готов. Не подведу. Важно ведь выиграть! – Филлиус звучит искренне. Я слабо усмехаюсь ему. А потом он добивает меня всего за пару слов.
«Спасибо, что наставляли меня».
Вот что он сказал – а я всё думал и думал, провожая его на коне, у которого завязаны глаза, который не привык к ездоку: правда ли я его наставлял?
Филлиус помогал мне преодолевать барханы, подносил инвентарь на тренировки, постоянно бродил рядом, надеясь выслужиться, а я раздражался этой назойливости… если я его и приучил к чему, то, возможно, только к своей неблагодарности. И всё же он отвечает мне добром до сих пор – заслуженно или нет. Милый Филлиус, если бы ты только знал, что и я желаю тебе добра.
Мимо меня проходит Лазарь, мирно перевязывающий бинты на своих руках – готовится к чему-то, что только ему одному ведомо. Он ощущается самым спокойным, каменным и непробиваемым, словно назначен Морем моей твёрдостью. И твёрдость эта от меня таится и оказывается вне моего контроля.
– Где ты был?
– Отлучался по делам, – отмахивается Лазарь, отряхивая от песка ладони. Значит, о чём-то переживает.
– Брось, друг… мы же не в Институте, чтоб такие отговорки использовать. Какие дела у тебя могут быть тут?
– Погибнуть за твою избранность, например, – и он улыбается, но натянуто и с издёвкой, совсем не по-лазаревски. Я перестаю понимать, с каких пор не узнаю своего друга. Мне думалось, что тогда, после записки и еды, мы стали ближе, но пропасть между нами оказывается очень подвижной – она то шире, то почти полностью исчезает, чтобы мы столкнулись и ударились. – По крайней мере, так говорят Боги. А кто мы такие, чтобы поступать им поперёк?
– Всего лишь люди… – задумчиво отвечаю я. Глаза, нос, губы, руки – всё отдельно принадлежит Лазарю, но вместе складывается в искажённое отражение, как в водах Моря. Уж кому, как не мне, знать суть оного поодаль от берега – я заплывал на доске и учил этому детей.
Только в воде, впрочем, я и могу ощутить себя вновь полноценным и живым мужчиной. Лазарь меня осуждал, что я лезу под палящие лучи. Но ведь только в полдень на улицах полиса испуганная пустота, а в это время Море принимал меня, словно один оставался на страже, пока остальные прятались от вездесущего Солнца в тени каменных ячеек, лекционных залов и садов.
Я вновь обращаюсь к линии, где Море сходится с небом, но не нахожу Бога. Что-то колет меня. Неужели я уже перестал быть интересен? Вынести первый проигрыш мне тяжело, но всё же впереди целых четыре шага и большая команда умелых женщин и мужчин, согласившихся помочь мне удержаться на жалких неполноценных ногах. Спонсоры никогда не отрекались от меня раньше, хотя я, бывало, оступался ненарочно.
– Ираид, обрати своё внимание к Филлиусу. Ты нужен ему, – напоминает мне голос Атхенайи, неясно откуда взявшийся. Я снова ощущаю себя в пустоте полуденного дня, а люди кругом кажутся скорее воспоминаниями.
Я с трудом опускаюсь на песок – так мне совсем не видно ни продолжения арены, ни лошадей с наездниками. Если неинтересно Морю, то неинтересно и мне.
– Подсадишь? – я осторожно кладу ладонь на плечо Рифки, примеряясь, помещусь ли на её шее. Она невероятно ловкая и крепкая собой, а мне будет спокойнее, если я буду следить за краем пропасти сверху.
– Хочешь извести себя и меня заодно утомить? – угадывает подруга и сразу же присаживается, чтобы я могла запрыгнуть. Ей не приходится особо наклоняться – я сразу приспосабливаюсь и подпрыгиваю так, чтобы устроиться удобно и для себя, и для неё.
– Ничего, если за косы подёргаю? – шучу я.
– Может, ещё узду надеть? – возмущается она напряжённо, привыкая к моему весу и настырности. Тут она кое в чём права: я лишена возможности управляться с лошадью сама (потому что не умею и потому что избрали Камала), но чувствовать дистанцию мне хочется наравне с тем, кто сейчас действительно будет стартовать под рёв.
– Ах вот как оно называется… Спасибо за новое слово! Ценю!
Наша беседа непринуждённая, хотя мы обе до каменных мышц перенапряжены и в постоянной готовности не то бежать, не то нападать. Рифка потому и близка мне по нраву – моя тётя всегда учила: на охоте нужно обсуждать приятное и шутить, так притягивается удача, и зверёк тоже на приятные голоса идёт охотнее – мол, много-много лет назад каждая степная собака знавала любовь человека, и этим нужно пользоваться. Рифка и сама по себе кажется мне диковатым степным зверем, но я не желаю ей зла. Я вообще больше никому не желаю зла, даже ради утоления своего голода и защиты своего племени.
Боги пугают лошадей. Я вижу, как наездники стараются удержаться на своих животных – Зефир тоже нервничает, чуть лягается под Камалом, но он беззлобно её успокаивает, словно знает, что я за ним наблюдаю. Только атлетам сейчас видна особая граница впереди – пропасть и вода. Где начинается её поток – не разглядеть из-за яркого света, но и где обрывается земля и начинается пропасть – тоже не видно из-за всплесков воды. Я с большой обидой реагирую на то, что Боги теперь создают препятствия сообща. Они словно нарушают правила, пытаясь переиграть друг друга, а усложнение достаётся только нам, простым атлетам.
Быть может, Боги не считают нас простыми. Я гляжу на тех, кому выпала честь сражаться за первенство, – мужчины на подбор, выразительно красивые и статные для своих стран. Умно поступила Земля, я сразу понимаю, что здесь решала Она. Обрыв – Её удел. Может, поэтому она не допустила женщин к этому испытанию? Если Богиня дала нам возможность показать себя иначе, то стоит спросить у Неё напрямую, как именно Она хочет, чтобы мы услужили. Общаться с ней могу лишь я, как избранница, и, возможно, от меня все этого и ждут. От нас троих.
– Там мало бежать! – вскрикиваю я, пытаясь отвлечься от настойчивых мыслей о Богине и её замыслах. – Почему?
– Как это мало? – эхом откликается Рифка спокойным ненапряжённым голосом, словно я не скручиваю ей шею своим нетерпением.
Я не успеваю ответить, как всё начинается: моим подругам приходится остаться в неведении. Взгляды всех, кто смог добраться до представления, накрепко прикованы к ритмичным движениям животных и их наездников-атлетов. За быстрым бегом незрячих лошадей к краю невыносимо следить – неужели я и сама так выглядела, когда пыталась победить на отборе? Гляжу на небо – светлая ослепительная гладь. Теперь мне кажется, что небо – это пасть Солнца, хищная, жадная и слюнявая. Кажется, Он сверкнул своими зубами, пытаясь схватить атлетов.
Не может же этот забег быть посвящён мне? Я слабо помню, как бежала по линии к финалу, но мои глаза были широко открыты! Я понимала, к чему и зачем я бегу. Лошади этой роскоши лишены. Может быть, Боги считают меня слепой и это такой знак.
Наездники кое-как прикрыли свои головы мокрыми тряпками, но и те наверняка уже высохли – я не могу быть уверена, что Камал выдержит жар Солнца. Ловко спрыгиваю с Рифки; от неожиданности она цепляется за меня, царапая острыми ногтями, и старается подтянуть обратно за украшения-ремни.
– Не нужно вмешиваться! – кричит мне Бати, и их общие старания останавливают мой порыв.
– Он издевается над нами! – возмущаюсь громко, но никто не оборачивается. Атлетов оттесняет за собой толпа, и люди топчутся друг у друга на головах, не давая никакого прохода сзади. – И Она! – я тычу вниз пальцем, пинаю ногой каменистый песок. – Она позволяет это!
Мне позволяют вызвериться, и глубоко внутри я благодарна за то, что меня не успокаивают и не утешают в моей ярости. Хватаю всё, что попадается под руку, – топчу, ломаю, рву и громыхаю своими бесполезными украшениями. Это то, что я подавляла в себе, когда бежала к заслуженной победе, – но теперь долгожданное искусство силы оборачивается настоящим злом для всех нас. Мы – просто тела, умеющие делать забавные движения, бесполезные настолько, что годимся Богам только для веселья.
– Пойдёмте туда, – чуть отдышавшись, я киваю вглубь толпы. Нам придётся продраться через тиски тел, но мы ловкие и точно справимся. – И ты, – я киваю боспорской Девушке. – Мы команда и идём встречать Камала все вместе.
– А если?..
Девушка хочет сказать мне: «А если там уже всё закончилось и Камал упал в пропасть?»
– Прекрати! – с ощутимой болью отзывается Патимат.
– Неважно, каков исход. Я не могу никого из вас потерять, – говорю им я.
Богам легко внести в наши отношения раздор. Солнце, Земля и Море перетягивают Игры, как какой-нибудь атлетический канат, – ссорят нас и дразнят, желая увидеть какую-то истинную человечность, которую сами же в нас заложили.
Бати и Рифка переглядываются и всё же поддерживают меня, несмотря на искажение и обман свыше. За спинами тех, кто выкрикивает избранные имена, мы не чувствуем себя в безопасности – скорее отрезаны от вмешательства. Там, на дистанции, и удары сердца чаще, и топот громче, но мы лишены зрелища. Оно не для нас.
– Туда! – указываю на лазейку к самому короткому, как мне кажется, пути. Пока спешно бегу по нему, взглядом натыкаюсь на Ксанфу – она тоже прижата толпой к скале и лишена возможности подсмотреть за соревнованием. Радует, что хоть где-то мы на равных. Она почему-то машет мне, но я не распознаю дружественности в этом неожиданном жесте и вновь отвлекаюсь на свою цель. Если Ксанфа не сглупит – последует за нами.
Я ныряю между женщинами и мужчинами, распихивая напирающих со всех сторон локтями. Девушкам помогаю пробраться за мной, постоянно оборачиваясь, идут ли они. Оставаться в неведении невыносимо. Эмоции тех, кто радуется или огорчается, не отличить – они переживают за разных людей. Меня саму не признаю́т даже лицом к лицу, я могу хоть пихать их, хоть грубить – не запомнят, слишком уж увлечены.
Земля вынуждает меня стремиться к пропасти, подобно лошади. Глупое чувство, животное. Но бегу я бодро, невзирая на жару. Мои женщины остаются позади, и благо им, что так. Путь до водопада длиннее, чем казалось вначале, – или линия подо мной намеренно растягивается по велению Богини. Солнце больше не пугает и не печётся. Я не страшусь вспышки – только бы Зефир и Камал уцелели.
Бесчеловечные Игры! Они воспевают всё худшее в нас и уничтожают последнее доброе. Я еле нахожу в себе силы сочувствовать не только своим атлетам, но и другим, свернувшим с дистанции куда раньше, чем рассчитывали Боги. Парень из команды Ираида кричит от боли, катаясь по песку, а конь ускакал, сбросив его, – видимо, они оба перепугались сильнее, чем хотелось бы. Золотой конь с незнакомцем-наездником топчется не сильно ближе обрыва – они оба смотрят в землю, словно стыдятся чего-то. На бегу я понимаю, что Камала нигде в обозримой близости нет – только два атлета, и от воды тянется неясный мне дым, как от костра, только вязкий и влажный.
Я поворачиваюсь спиной к колючему водопаду и стараюсь разглядеть на дощечках турнирной таблицы хоть какие-то признаки нашего проигрыша или неожиданной победы. Незнание тяготит меня, а среди полосы я одна на ногах – остальные атлеты лишь ждут позади, или изводят себя, или всё вместе. Всего три команды – и так непозволительно много разрухи.
Глиняные дощечки обновляются лишь на строчке Ксанфы – там появляется мало чёрточек, и её результат помечают худшим из двух соревнований, несмотря на победу в первом. Я не понимаю, из чего складывается оценка, но с Богами не поспоришь. Мои результаты и Ираида не обновляются, хотя его парню очевидно хуже. Но не лучше ли, чем Камалу?
Мне приходится войти в водные брызги, но так даже лучше: прохлада капель позволяет мне прийти в себя. Я вижу хвост Зефир – мокрый и тяжёлый, а после нахожу и руку Камала – они лежат. На самом краю, но не упали. И когда я окликаю Камала через шум воды, а он молчит, то потерять надежду легче, чем отыскать её для всей команды. Спустя пару истеричных попыток докричаться я успеваю добежать. Песок превращается в камни, а те – скользкие и опасно острые, упасть и удариться о них страшно.
Я подбираюсь к Камалу и Зефир почти на руках, как животное, и только вблизи слышу тихий шёпот: Камал успокаивает Зефир, поглаживая по боку, и оба они скорее наслаждаются прохладной водой, чем страдают от боли испытания. Когда я нахожу их живыми, мне радостнее всего лечь с ними рядом, чтобы отдохнуть. Забег дался мне тяжелее, чем при отборе, – но благо нога почти пришла в норму, и пульсирующий шрам я чувствую только из-за бега сюда. Атлеты принимают меня в свой отдых – лошадь тихо ржёт, а Камал (из-за воды обрывисто) говорит мне:
– Мы победили.
И у нас появляется целое мгновение, чтобы отдохнуть. Я хотела бы подскочить и поднять Камала, но внезапное головокружение накрывает меня, и я опускаю веки.
– Зефир в порядке? – спрашиваю я, когда шум воды стихает и пар кругом начинает рассеиваться. Камал поднимается первым, следом за ним на ноги встаёт и лошадь – оба целы и счастливы, судя по звукам. Щурясь, я смотрю на них с земли. Наконец вода пропадает совсем. Камал подаёт мне руку, и я, с сожалением вздохнув, и головой и телом возвращаюсь на Игры.
Когда мы отходим от края, дороги для состязаний больше нет – толпа далеко, лошадей увели, все команды выстроились и ждут только нас. Боги быстро перестраиваются на следующий шаг, не давая нам отдохнуть от волнения первого и второго. Ираид и Ксанфа, завидев меня, как будто дёргаются навстречу – или мне только кажется, что они рады. Я расслабленно машу им рукой. Никому другому – именно им, признавая их как достойнейших из соперников.
– Каков исход? – хрипло спрашиваю я Рифку, когда они с Бати подбегают к нам обняться. Я едва успеваю попрощаться с Зефир, прежде чем её отбирают колхидцы-прислужники. Переменчивость событий кружит мне голову.
– Филлиус из команды Ираида – второе место. Он упал по вине лошади, но намеревался идти до конца. Родий из команды Ксанфы струсил, – Рифка выразительно морщится, демонстрируя реакцию Богов. – Он знал, что победит тот, кто не упадёт в бездну, и хотел пропустить всех вперёд, оставшись единственным выжившим. Мерзкий атлет.
– А Камал победил! – Бати восторженно бьёт ладонями по плечам брата, а тот шипит, побитый камнями. Я предполагаю, что он остановил лошадь у самого края, чтобы выиграть в расстоянии – ведь недостаточно просто остановиться у пропасти, нужно сделать это дальше всех остальных.
– Мы победили, – напоминаю я, потому что Зефир тоже мучилась и потому что забочусь о командном духе. – Но не стоило так безрассудно бросаться к самому краю, понял?
– Да-да, избранница, – он сквозь боль улыбается. – Главное – свой шаг одолеть. В этом все Игры, так ведь? Шаг за шагом – и победа.
Шаг – меньшее, что может сделать атлет. Шаг назад, чтобы замахнуться; и шаг вперёд, чтобы рвануть с места. Шаг в мою сторону – радость, от меня – разочарование и боль.
Когда мы поворачиваемся по оглушительному сигналу, вместо водопада моя Богиня являет пропасть, через которую натянут мостик. Шаткий, хилый, раскачивающийся от морского ветра. Я вижу, как Богиня уходит в расщелину сама, устраивается в ней лёжа и вряд ли намерена ловить падающих. Скорее, хочет напугать тех, кому предстоит выйти и сделать шаг на шаткие дощечки, обвитые верёвками.
– Атлеты! – взывает громогласный Солнце. – Прошу расступиться и поприветствовать героинь третьего шага. Их выбрала ваша Матерь Земля. – Он важным тоном смакует каждое сказанное слово, от его речей нам никуда не деться. – Пройдите же к старту.
И Он говорит их имена.
– Ксанфа Александрийская от своей команды. Медина из команды Шамсии. И строительница Горгиппии – Атхенайя из команды Ираида.
Могу дать руку на отсечение, что слышу, как Солнце доволен – не то смертельно опасной борьбой, не то знанием, что его дочь в ней участвует.