Мне не о чем волноваться! Я верю в лучшие побуждения Богов и благодарна хотя бы за то, что не потею до изнеможения под робой по милости Солнца. Арена меня скорее раззадоривает – столько людей, и все глазеют на меня, какую-то скифку, которую не замечали в коридорах Института, будто её и не было. Перепрыгивая с ноги на ногу босиком, я, хоть и не принимаю участия в первом шаге, стараюсь прочувствовать настрой и научиться истинной синдской атлетике. Разве не в том смысл пятиборья – показать друг другу, на что мы способны?
Скифы учат объединяться по силе. Если у людей Ветра есть подстилки для сна на земле, а у кочевников Степи – бронзовые чаны, добытые на более обжитых землях близ полисов, то должен состояться обмен, и этот обмен гарантирует сотрудничество и дружбу. Мне казалось, что это мы унаследовали от Союза, но, пожив чуть в полисах, я понимаю: Союзу до взаимовыгодного житья ещё придётся старательно расти. Многие здесь отдают всё, что имеют, – аварцы, предположим, дали коней, дали воду, но что получили взамен?
Камал протягивает мне немного льда в повязке, чтобы я могла обмотать ею шею и чуть охладиться. Я считала его народ грязным и недостойным своего внимания. Но как иначе? Я выращена в правилах, которые гласят, что женщина стоит во главе всего. Аварцы же, как говорили наши воительницы, жестокие и своенравные и не гнушаются принижать своих же. По своей глупости я и правда верила всему, что доносили с условных границ, и даже если бывала в горных поселениях сама, я… Оценивала их быт только так, как меня учили оценивать. Видя девушек, повязавших на голову платок, стирающих и гоняющих животных на пастбищах, пока старики сидят и дымят сухие сборы…
– Расскажи мне о своей сестре, Камал, – прошу я, пытаясь найти отвлечение от разминки, пока сама Патимат идёт к старту. Последним – после неё – будет Ираид. Мы рады, что у Патимат много шансов вырвать пару дополнительных очков за ловкость, ведь она училась у лучшего. Но не рады, что самому Ираиду придётся сложнее остальных.
– Она сама за себя говорит, – строго отвечает мне напарник, почёсывая свой подбородок. – И благо, что голос ваши Боги у неё не отняли.
– Ты до сих пор, – я отвлекаюсь от песчинок под ногами, удивлённо гляжу на усмехающегося аварца, – не веришь в Богов? Они же… вот тут.
– И что?
– Ну как это! – я по-детски подскакиваю к нему, тяну за локоть. Хочу развернуть к Солнцу, уткнуть в Землю, подтолкнуть к Морю. Мне странно осознавать, что для моего народа решается судьба, а для его – равнинные люди сходят с ума. – Ты думаешь, что это не Боги? А кто тогда?
Камал удерживает меня за плечи и осторожничает, глядя мне в глаза исподлобья. Я замечаю, что только один палец его касается меня – там, где я защищена одеждой. Голой кожи он избегает вовсе. Я впервые уважаю этот обычай и на полноценное объятие не напрашиваюсь.
– Никакие боги не могут решить твою судьбу за тебя, Шама. Только ты сама.
Объяснять мне природу огромных невообразимых существ этот человек с гор отказывается, и я бы спорила с ним до конца, вот только Патимат прыгнула – и сделала это совершенно.
Все могут смотреть – это самое страшное. Зрители наскакивают друг на друга, топчутся, галдят, толпятся: всем хочется прильнуть поближе к маленькому песчаному берегу. Незримые силы не пускают их дальше линии ограждения – команды наблюдают за прыжками с расстояния поближе, но всё ещё недостаточно. Наши рты, впрочем, не зашиты – и мы кричим нашим атлетам их имена, подбадриваем, ликуем при любых отметках длины.
Прыгающих – трое. И столько же попыток у каждого.
Люди свешиваются даже со скал, когда на отрезок первого шага выходит Ираид. Распределение Богов обошлось с ним нечестно, но про себя я думаю – здесь он хотя бы будет невредим, здесь родной и знакомый ему берег. Соперников не поддерживают, но я кричу:
– Вперёд, Путеводный!
Все, конечно, кричат – и я рада, что мой голос затерялся в гуще других возгласов. Шамсия отворачивается, когда он подходит, хромая, к метке начала. Незаметно для других я слежу за всеми, жадно вбирая каждую эмоцию на их лицах. Я немного скучаю по ним, застряв теперь с незнакомыми и совершенными атлетами. Мой напарник прыгнул так резво и чётко, что наверняка вырвал нам победу в первом шаге. Радости я не почувствовала – разлюбила восхищаться гордецами…
Борясь с желанием смотреть Ираиду под ноги, я обращаю внимание на перекладину, которую обязательно нужно пересечь, – и эта отметка от него дальше, чем была от прочих. Никто не меняет правила под него, но все, кто знает Путеводного чуть ближе, чем мимоходом, сознают: увечье помешает ему выйти из испытания победителем.
Взмолившись, я поднимаю голову к Отцу, который заревом возвышается над нами, как всевидящий. Он управляет всем, что здесь происходит, и всеми, кто здесь находится. Его пляшущая ухмылка даёт мне понять: Ему только в радость обставить Море на первом же шаге. В том и скрывается моё опасение – я не знаю, что случится, если атлет потерпит поражение. Есть определённая длина, дальше которой – победа, – но что будет, если угодить в пустоту и не дотянуть?
– Бесчувственно, – шепчу я. – Ты можешь сделать песок твёрже, воду суше, землю легче, а всё, что делаешь, – это смотришь и смотришь на нас издали…
Я отворачиваюсь от действия, хотя любое отвлечение от Игр дарит пронизывающую головную боль – так Боги не дают нам возможности отказаться от Их главного праздника.
– Прыгай же, атлет, – нетерпеливо отпускает Бог Ираидовы плечи, и, конечно, Его голос слышен всем. – Или тебе что-то мешает?
– Нет, – сухо отвечает ему Путеводный. Почему-то голос участвующего тоже слышен ясно среди шума остальных. – Ознакомился с состязанием. Говоришь, нужно перепрыгнуть отметку для победы?
Солнце в ответ согласно молчит. Море нетерпеливо плещется о скалы. Их борьба уже становится невыносимой, а всё только начинается.
– И если не допрыгну – проиграю? Но прыгнуть обязан?
– Не нужно хитрить, бывший чемпион, – брезгливо откликается Солнце. Я обращаюсь в неслышную свидетельницу их спора и даже делаю пару шагов, пятясь ближе к ним, проверяя, не затвердел ли песок до камня.
Конечно, Ираид немного раскачается, приведёт подмену в подвижность и захрустит серебристой сталью – он не в первый раз сталкивается с трудностями на старте, я уверена. Я вспоминаю, каково было переживать за него с самого детства. Из царской ложи он казался мне маленькой песчинкой в обилии красок старого стадиона. О его успехах я узнавала только по крикам тех, кто также разделял мою любовь к нему, но при том находился куда ближе. Я мечтала, о, я правда мечтала! Чтобы величайший атлет Союза упражнялся совсем рядом со мной, на расстоянии пары размашистых шагов. Я недостойная для него соперница, вот что. Моё место так и осталось на трибуне среди тысяч голосов. Как же стыдно, что я не успела его ободрить добрым словом, а ни за что наказала, когда поддалась в усталости и злобе самым дурным оскорблениям на глазах у других.
Я осторожно развожу ноги по обе стороны и сгибаю колени, как делает он, готовясь к прыжку. Когда мы вместе тренировали планку, мне было легче от одного понимания, что я не одинока в своём труде. Ираид всегда правильно и чётко управляет своим телом – всем нам, прочим атлетам, на зависть, – потому что рождён, чтобы сиять на стадионах, и сам это знает. Я чувствую себя обязанной поддержать Ираида, но физически не смогу прыгнуть и часть того расстояния, которое ему предстоит.
Хлопок старта, атлет вынужденно прыгает, отрывается от начала, сильно скрипит и звенит его подмена, крик боли, удар о землю. Я не смогла стать свидетельницей того краха, который Ираид долго оттягивал. Рано или поздно он должен быть пасть в глазах людей, как неспособный более быть их величайшим чемпионом. И я страшусь, что если гляну на него, распластанного на жестоком песке, то тоже потеряю Путеводного. Без него мне не выиграть эти Игры.
Я смогла вернуть Ираиду маленький долг. Когда его подмена слетела с бедра и на песок капнула кровь из рассечения на смуглой коже, я не задумываясь ринулась к нему, чтобы помочь, – даже поперёк его собственной команды. Все закричали, словно старались предостеречь нас от чего-то, что было видно только издали.
Стараюсь следовать правилам, но плохо запоминаю, когда волнуюсь. Наверняка я нарушила непреложный закон; или это наказание за проигрыш Ираиду. Подхватив его под мышки, я попыталась найти опору, чтобы поднять тело, – и только тогда чувствую, что под моими ногами проваливается земля. Никогда ещё я не гневалась так на Богиню, как в этот миг!
Песок стягивается, вваливается вовнутрь, словно под ним всегда была пустота, только ранее нам неведомая. Мы проваливаемся медленно, и сопротивление во многом ускоряет погружение.
– Прошу, не дёргайся, – тихим, но дрожащим от напряжения голосом говорит мне Ираид. Он старается не душить меня, но держится крепко. Песок уже дошёл до бёдер, и я понимаю, что моё тело легче и у меня есть небольшой запас времени удержать его.
– Ложись на песок! – кричу я, когда понимаю, что удержаться на такой подвижной поверхности можно как на воде. Море научило меня не доверять ничему, что пытается подобраться к горлу и задушить. – Ложись всем телом!
Я сама падаю на спину, продолжая держать Ираида то за локоть, то за плечо, – руки соскальзывают, но я не сдаюсь. Внутри жгучее опасение, что если выпущу, то потеряю его в пучине. Кругом нас суетятся те, кому мы небезразличны, но понять, чья именно помощь касается то рук, то ног, не получается, потому что все наверняка боятся подвижного песка и суются осторожно, чтобы не погубить себя самих.
Рифка бросает мне свою косу, плотную, как верёвка; она стегает меня по телу и жалит змеёй. Рифка кричит: «Хватайся!» – но это означает оставить Ираида, который уже наполовину потерян. Боги смеются над нами, проверяя на верность и честность. Я отказываюсь, прошу дать мне что-то под ноги, чтобы я смогла зацепиться и подтянуться.
Тогда они бросают верёвку, скрученную из старых хитонов, я кое-как цепляюсь ногой за петлю и позволяю спасителям потянуть на себя. Они явно прилагают много усилий, потому что громко и дружно ухают, делая рывок за рывком. Их старания обжигают мою кожу, и только потому, что верёвка сделана из мягкой ткани, они могут волочь меня к безопасному куску земли. И со мной вместе – Ираида, но тому приходится тяжелее. Он впрыгнул в эту ловушку сам, попался и должен был поплатиться за проигрыш. Но я не хочу уступать Богам, жизнь Ираида – не плата и не жертва на их алтари.
Ираид погружён почти по грудь, и его рёбра до того сжаты, что каждое слово (он продолжает мне подсказывать, а я не различаю эти наставления) даётся ему с большим трудом и хрипом.
Кто-то опять кричит мне бросить его, но я знаю, что, если отпущу – песок победит. Солнце победит. Земля победит. А Море проиграет.
И какой смысл соревноваться дальше? Может, один Ираид – взамен других, но я Владыка племени, и я никогда не предам своих людей.
Мне причудилось, что это голос Ксанфы, – или я лишь переживаю, может, и вправду она предательница нашего учителя, лишённая всякой совести и преданности избалованная царевна. Отчего-то эти жестокие мысли придают мне сил, и я делаю рывок руками, такой же сильный, с какими тянут меня саму за ноги с другой стороны. И наконец песок поддаётся, потому что я чувствую движение чужого тела вперёд; ощущаю, как бархан отдаёт мне желаемое. Совместные старания приводят к нашему спасению, и, как только это случается, песок перестаёт пожирать сам себя.
Мы долго пытаемся отдышаться, лёжа на уже безобидной земле. Нас прикрывают полотнищами неясно каких команд, обливают водой и кладут на руки и ноги мешочки со льдом – заботливо припасённые дары от Моря.
– Что это за шум? – спрашивает Ираид тут же, как чуть приходит в себя. Ему сильно досталось: обрезанная нога рассечена, рёбра наверняка потрескались от такого давления – но он беспокоится из-за головы. А головы у нас у всех спутаны. Мне же проще оставаться преданной и послушной телу.
– Какой шум? – спрашивает заботливая Атхенайя. Она мокрая от пота, потому что тянула наряду со всеми. Даже мне чуть достаётся её материнской участливости мокрой тканью на лоб.
– Волны. Как-то слишком громко бьются о скалы, так ведь? – он прикладывает пальцы к своей голове, пытаясь намекнуть, что она раскалывается изнутри.
Но Море не шумело – не для нас всех, по крайней мере. Внутри Ираида наставник бушевал от случившегося проигрыша.
– Это было очень глупо!
Над нашими ушами визжит Ксанфа, причитает и отчитывает – ну очень на неё похоже. Я хочу посмотреть ей в глаза, порадоваться тому, что, невзирая на любые успехи других атлетов, Ираид привлёк больше всех внимания, пусть и провалом. Буквально провалом в песок.
И только я трепещу ресницами и открываю рот, чтобы возразить ей, Солнце издаёт оглушительный звон – первый шаг завершён.
Турнирная таблица – мрамор, на котором знаки выбиваются и меняются сами собой. Я распознаю очерёдность наших выступлений по этим безликим значкам.
Сначала Ксанфа, потом я, в конце – Ираид. Встаю рывком, с приседа поднимаюсь на ноги и стараюсь улыбнуться Ираиду, чтобы его подбодрить. Рифка потирает ладонями мои перенапряжённые плечи и отчитывает, что я потратила столько сил «впустую».
– Он многому меня научил. Он мой Путеводный. Мы не ладили иногда, да, и всё же он чемпион. И он добр. Разве мало?
Моя команда послушно вздыхает, выражая понимание, и только пятая из нас опять пренебрежительно мычит:
– Все знают, что Ираид, сын Перикла, учил царевну Ксанфу, а не тебя.
– Разве?!
Она щурит глаза. В Институте наверняка обсуждали тренировки – они всегда проходят у всех на глазах. Девушка даёт мне понять, что она обо мне судит и знает больше, чем заслуживает, и её вызов в команду больше не кажется мне таким уж случайным.
Моё смятение прерывает милая Патимат, которая обнимает с разбегу – хвалится, что заняла второе место, и посвящает эту победу над собой мне. У неё прохладно шелестит одежда, и я тоже обнимаю её в ответ, чуть не стягивая с неё головной платок. Мы почему-то все смеёмся – перепуганные, растрёпанные, но единые.