Солнце опять будет неразговорчив, и я иду к нему зря. Сил почти нет.
Я отверг сегодня любое вино, хотя в честь победы мой кубок пытался наполнить каждый оказавшийся рядом. Меня просили выпить, переплетая руки, на удачу вопрошающего. Но я был неприступен. Я готовился к встрече с Солнцем.
Внутри храма изобилие: алтари, принадлежащие высокопоставленным господам, роскошны – слитки золота вперемешку с пустоцветами. А найденные в недрах Земли артефакты возложены к ногам Бога, ибо даже богохульные лжеучёные жаждут объяснений, которых неоткуда больше взять, кроме как из уст создателей.
– Снова привет, – я киваю большой статуе, но делаю это лениво, устало и, возможно, даже небрежно, без должного уважения. – Давно не виделись.
Бог изображён некрасивым, старым и бородатым – слишком грубая, довольно небрежно восстановленная древними мастерами статуя. Я задираю голову, чтобы ещё раз рассмотреть неживую маску его бесстрастного лица. Мне больно давит на голову вплетённая в кудри и залитая липким средством для волос лавровая ветвь (она венчает меня как победителя). Разговор чужаков ни о чём только предстоит нам. Никогда раньше Солнце не являлся ко мне лично, и мне очень повезёт, если сегодня это изменится.
Падаю на прохладные камни – здесь они всегда такие, тем и священен храм, – и смотрю на свои лодыжки, перетянутые крепкими бинтами. Когда снимаю их, обнаруживаю на коже глубокие сине-красные вмятины, ссадины на пятках и сломанные ногти. Стараюсь откинуться назад, вытянуть задрожавшие от перенапряжения ноги, и, с трудом признаю, я вновь разминаюсь, словно моя дистанция до сих пор не закончилась и никогда не закончится.
Меня сопровождали танцами и песнями до самого храма, не давая возможности остановиться и перевести дух. Весь цикл от восхода до исхода я вынужден провести в храме, молясь и дожидаясь ответа от Солнца. Признаться, предыдущие три раза я действительно не поднимал лба, прислушиваясь к советам опытных жрецов. Солнце любит стенания, и я выплакивал тут все свои горести и обиды – в первый раз ребёнком на то, что меня кожаными стропами хлещет отец, если я отлыниваю от тренировки, во второй раз отроком на друзей, которые завидуют и предают меня напропалую, поддерживая и оставаясь рядом лишь ненадолго, – но ни разу не услышал ответ… Я рос и говорил с пустотой.
Я всегда бесстыдно вру о времени, проведённом здесь, когда меня спрашивают – а спрашивают исправно и много, радуясь лжи и благодаря за неё, передавая, как святыню, дальше. Сейчас я здесь за весь Союз – за стариков и детей, за женщин и мужчин, за живых и сгоревших от вспышки. И я выбираю полежать. В тишине.
Задуваю все огарки, лениво отбрасываю от себя подальше подношения прочих, ослабляю свой праздничный олимпийский наряд и ложусь на спину, стараясь расслабиться от макушки до пят. Храм не разваливается, стоит мне потушить огонь, я не вспыхиваю, будто лучина, от Его ярости. Моя обязанность – остаться наедине с Богом, и спасибо Солнцу, мы остаёмся вот так: в кромешной темноте под мраморными сводами, в прохладе редкого охлаждённого ветра с моря, в тишине.
Весь мой олимпийский путь наполнен шумом голосов тех, кто требует от меня результатов. С тех пор, как мне вручили в детские ладошки палку для первой перекладины, – всё сосредоточилось волей-неволей на напряжении, атлетике, силе. Проявишь слабость – разрыдаешься или будешь бездельничать – получишь этой же перекладиной по хребту (уж слишком легко она снимается с ремней крепления).
– Солнце? – я первый нарушаю тишину. Шепчу, но голос мой звучит неестественно громко. В ответ, конечно, ничего. Жрецы просят обращаться к Богу только с молитвой, с безумной преданностью и обожанием в голосе, но я сомневаюсь, что Он отвечает хоть кому-то. – Зачем тебе вообще нужны эти наши состязания?
Солнце продолжает упрямо молчать, а мне становится тяжелее дышать – дым от огарков спускается вниз и бьёт в нос тяжёлым духом благовоний. Сдерживаю кашель и крепко жмурюсь, чтобы вытерпеть этот горький поток. Это можно расценить как Его ответ, но я приучен воспринимать Бога буквально. Я жду его как человека – во плоти, с руками и ногами, – хочу посмотреть ему в глаза, задать вопросы и получить живым голосом ответы. И уже давно сомневаюсь в том, что Боги и в самом деле управляют нашим миром, и не ищу смысла ни в чём. И всё же Игры…
На мгновение я даже проваливаюсь в усталый сон, но что-то пугает меня, колет в бок, вынуждает подскочить. Спустя пару задыхающихся вдохов и выдохов я всё ещё ничего не понимаю и начинаю злиться. Даже здесь не получается отдохнуть без страха. Слышу шорохи, которых быть не может. А огнива для света я с собой не взял – и сам виноват, что затушил имеющийся.
– Ну вот победил я – и что? – бурчу, вовсе не рассчитывая на вразумительный ответ. Солнце переходит на еле различимые намёки, знаки, а я совсем не жрец, я прямолинейный малый с отбитой сотнями падений головой. – Меня отправляют к Тебе с подношениями, но и я сам – часть этих подношений. И у меня всего одна просьба от наших народов – дай немного отдохнуть от жары. Мы не можем возделывать еду и работать в разгар Твоего света под открытым небом. Я ради этого и побеждаю в Играх. Жажду твоей милости ко нам всем, Солнце.
Наверное, я говорю слишком смело и прямо. Жрецы всегда наставляли, чтобы я намекал и ничего не требовал, иначе Солнце разгневается ещё сильнее. Но теперь я слишком зрелый и уставший. Которые Игры я вынужден до крови расшибать лоб об этот мрамор, чтобы мои старания и самоотверженность были оценены. Словно прыжка в длину – недостаточно. Прыжка через перекладину – недостаточно. Даже быстрого бега не хватит на откуп. Из изящного искусства атлетика становится зрелищным геройством, где каждый соревнующийся должен показать себя на пределе. Я сам сегодня испил себя до дна, когда, не уступив сопернику, позволил ему пасть без сознания в состязании на выносливость. Мёртв ли он теперь? Есть ли в том моя вина? Эти вопросы мучают.
К ногам что-то липнет, и я вскакиваю. Рукой нащупываю икры – какими вздутыми, чужими они мне кажутся в темноте! Я не привык долго находиться в помещениях настолько прохладных. Жара – вот мой постоянный спутник. Но храм освещается Солнцем только во время жертвоприношений, в другое же – здесь сыро от моря, затхло от камня и только через специальные отверстия по бокам попадают свет и ветер. Лучи Солнца не достают до меня, лишь лёгкий сквозняк касается тела, лежащего на камнях. Так и ощущается величественная царская могила? После погребального костра останки обычно сгребают воедино, откладывая кости, – ссыпают в глиняную вазу, а ту ставят в мраморную ячейку под памятную табличку. Все мы заканчиваем в мраморе или под ним – и на века заперты в нём, как я здесь и сейчас.
– Мне всё равно! – смелею я, массируя измученные ноги. – Можешь мучить и пугать, покровитель. Я и так тебе всю жизнь посвятил.
Теперь, когда я согнулся, чувство тела возвращается ко мне. Иногда думаю, что я и сам выточен из камня, а после вспоминаю – нет, мой живот слаб и внутри него тянет, если я долго не ем; нет, мои пятки изрезаны мелким песком до шрамов; нет, спина ноет, если я долго стою на ногах, – в общем, я совсем мягкий и не такой прочный, каким хочу казаться.
Но когда меня почитают как полубога, я обмякаю от сладких людских речей, плыву по их течению и позволяю молве лепить меня, собирать подтёкшую глину подпорками, запечатывать меня обратно в отлитую отцом форму чемпиона.
Прохлада храма сменяется привычной духотой, пожаловал Восход. Он покровительствует мне даже охотнее, чем его Отец, – Боги поменьше всегда среди нас, просто носят маски. Однажды я целовал женщину с божественным взглядом, ярким и пленительным; и дрался с мужчиной, приставившим к моему горлу клинок в винных питейных, и у него был тот же взгляд – это Восход почтил меня своим присутствием… А быть может, я перебрал с голодовкой и у меня сильно кружилась голова в оба эти раза.
– Ираид…
Голос эхом разносится от крыши храма, стекает по стенам и отзывается дрожью каменных плит под моими ногами. Я отвожу толчковую ногу назад, упираясь ею в землю, поднимаю локти. Мне не нравится борьба, я избегаю этого вида атлетики: мне всегда казалось, что захваты, удары и противостояние – это совершенно не про искусство. Замахиваться и метать диск или копьё, толкать ядро, бегать или прыгать – здесь я выгляжу хорошо. Но в неравной борьбе…
– Кто здесь?
Я машу рукой в темноте, но не могу никого нащупать. Вокруг меня волнуется воздух, я это буквально чувствую, ведь жара прибывает в храм стремительно, падая, будто завеса между арками.
– Ираид…
Теперь голос хрипит. Я прочищаю горло и говорю строго:
– Я величайший атлет Союза, не смей шутить со мной, жрец.
Смею предположить самый лёгкий исход – юные жрец или жрица вопреки запрету пробрались через лазейку в храм, чтобы наблюдать за таинством моей молитвы. И, услышав мои отчаянные речи, эти несносные молодые люди решили подшутить надо мной – притвориться голосом с небес. И в силу артистичности выходит у них правдоподобно. У меня вырывается нервный смешок.
Я общаюсь с Солнцем – и именно поэтому люди кричат с трибун моё имя. Игры проходят в разных полисах, но всегда едины тем, что заканчиваются долгим шествием до храма Солнца – желательно по опасному, сыпучему берегу, каменистому или песчаному, голому или поросшему редкой порослью. Долгая изнурительная процессия начинается сразу после моего триумфа – пешком и на лошадях – ненужное для меня последнее испытание, которое сейчас, когда так нужны хоть какие-то силы, может выйти боком. Тело сдаётся этой усталости, правая нога пульсирует болью.
– Величайший ли? Или только слабак, которому везёт?..
– Темнота тебе не помощник, – я начинаю угрожать неизвестному. Судя по звучанию, он здесь один. Не смеётся, и я не слышу даже дыхания. Только надтреснутый, злой и пакостный тон. – Покажись мне. Дай свет, если это ты, Солнце.
Полная темнота сгущается сильнее. Моим глазам, привыкшим к яркому свету, безумно тяжело разглядеть хоть что-то.
– Или ты, Восход?..
В тишине чиркает, словно палка о камень, и один из огарков вспыхивает вновь. Слабое пламя почти не даёт света, но танцует небольшим отсветом по соседствующим с ним яствам. Я замираю, глядя глупым бараном на виноград, в гладкой кожице которого теперь отражается огонь.
– Зажги остальные сам, смертный, – голос звучит остро, как лезвие аварского клинка у рёбер.
Я каменею, не в силах выполнить этот приказ. И огарок, дотлевая, проливает огонь на сухоцветы, которыми украшены скифские подношения, – уродливые степные растения вспыхивают и тлеют прямо на моих глазах. Теперь света становится больше, но я не могу разглядеть божественный лик – хотя верчусь на месте, ведь глаза Восхода видятся мне из каждого угла.
– Сжечь свой собственный храм? – кричу я Солнцу, подославшему ко мне своего не гнушающегося насилия сына. – Таков твой указ?!
Восход выполнит, должно быть, любую прихоть своего отца – он Его любимчик. Ужасные нам с ним достались отцы: требовательные и слишком влиятельные, чтобы сопротивляться им.
Огонь самоцветов стихает, а после загорается с новой силой, будто из пепла восстаёт. И так раз за разом. А я всё так же не могу пошевелиться.
– Прекрати сейчас же! – из последних сил кричу я. Храм небольшой, его уже почти полностью заволокло дымом.
– Ираид, величайший атлет Союза, – издевательски клокочет злой насмешливый голос. Он в моей голове? Или и правда звучит наяву? – Неужели не сможешь сам выбраться отсюда? Неужели ты слаб? Да, ты слаб…
Я сбрасываю оцепенение, хватаюсь руками за ногу, пытаясь заставить себя двигаться, но сильная судорога мешает. Я вою от боли, меня будто терзает длинная стальная проволока, раз за разом впивающаяся в плоть.
– Всё твоё позёрство на стадионах… песок в глаза несчастным. Ты говоришь о том, что избран Богом, но Бога рядом с тобой никогда не было и не будет. Ваш мир захлёбывается в собственном тщеславии. Он вскоре иссохнет – солнечный луч сожжёт всё до самого остова. Вот что ты должен передать своим людям. Ради этого они тебя сюда отправили, ведь так? Слушай. А после передай волю Его.
Мне страшно так сильно, что я оседаю на пол и обнимаю собственные дрожащие колени. Вздрагиваю каждый раз, когда моё уставшее тело то там, то тут пронзает призрачное длинное копьё боли. Оказываюсь на площади посреди толпы, которая осуждает меня за мою слабость и трусость. Меня клюют, задевают, бьют, толкают, кричат прямо над ухом, давят, тычут – и всё это я чувствую в одно и то же мгновение. Я сошёл с ума?
– Бессмысленно сжигать свой храм… – шепчу наполовину в бреду. – Он из камня… он не горит… всё сгорит – храм не сгорит… Мир тогда сгорел, храм остался. Под песком остался… песок смыло… Храм не сгорит.
Сгорю только я. Сгорю только я. Я буду посланием – кучка пепла и костей под мрамором. Мы все сгорим. Мы все…