Внутри по каменистым стенам дворца ползут стальные растения, и в них запрятаны камешки-безделушки, которыми торгуют на рынках, только более яркие и крупные; всё вместе создаёт узор цветения. Я ещё никогда не была в такой большой пещере.
Каменные своды так высоко над моей головой, что, родись я тут, в темноте, никогда бы не подумала, что выход только один – пятиться назад. Я бы шла вперёд в надежде отыскать хоть одну прорезь с благословенным светом. Мы шли в темноте за единственным полыхающим факелом, но через пару поворотов вспыхнули и другие огни, мерцающие в полукруглых решётках скалистых боков.
Наши провожатые колхидцы гордо провозглашают на общем языке: «Солнце намеренно выбирает себе такое глубокое укрытие, чтобы никого не ранить. Вокруг специальный тёмный камень – порода, которая впитывает в себя опасность Его сиятельства. Поэтому болезни и ожоги вам не грозят: Отец заботится о детях своих». Уж о дочери Ксанфе точно заботы побольше, думаю про себя я.
Я нервно дёргаю мешочек со скифской землёй, покоящийся на моём бедре. Прошу Богиню даровать мне кровопролитие как можно скорее – несмотря на бледность и боли, я ощущаю себя сильнее других, в преимуществе над остальными. Слабая женщина не может проливать кровь и бежать одновременно – а я могу. Моё тело способно выносить и дать этому миру новое существо, затянув все возможные раны после. Мои шрамы рубцуются быстрее, чем могут ранить чужие слова. Я выносливее. Я выживу под этими камнями.
На руке алеет сок незнакомых ягод, моя собственная метка. У Ираида – спина облита зелёным. Лазарь отделался лишь повязкой, такой же, как у колхидских сопровождающих. Нас пометили цветами Богов-покровителей ещё на входе во врата и то ли выказали этим уважение, то ли поставили на место – мы представляем соперников Солнца. Ксанфа сама по себе идёт далеко впереди от нас, освещая путь. Она снова облачилась в золотые щитки, готовая отражать гнев и обожание своего Отца, и мы не смогли её убедить быть осторожнее.
Завидев нас издали, хранители покоев Солнца начинают перешёптываться, суетиться и пытаться построиться в длинную шеренгу, чтобы проложить путь в очередную неизвестность. Наконец бесконечные коридоры заканчиваются одним большим залом – Солнечным. Я вижу, как под ногами камень сменяется золотом или чем-то, что маскирует невзрачную черноту под божественную суть. Раньше мне бы это показалось волшебством, сотворённым самим Солнцем, но теперь я устало и придирчиво разглядываю поплывший узор и затёртый от бесконечной суеты тысяч стоп пустой блеск. Глаза поднять я не в силах.
У меня не получится разглядеть Бога. На него больно смотреть – столб огня и света, лишь отдалённо напоминающий человеческие очертания, но не человек. Только глаза и движения похожи на людские – но что с того? Пламя есть пламя, и оно сожрёт всё вокруг, даже если умеет подражать повадкам своих подданных.
Я неосознанно остаюсь в тени своей соперницы, но не прячусь за ней – просто замираю до тех пор, пока не стану совершенно недвижима.
– Приветствую вас, дети мои!
Голос Солнца звучит неестественно, но похоже на человеческий, словно Он пытается показаться нам дружелюбным хозяином. Мы же послушно и единогласно отвечаем ему:
– Здравствуй, Отец!
Прислужники из колхидцев тут же принимаются суетиться, и я напрягаюсь, желая обратиться статуей, каменной и холодной, лишь бы не сгореть от лишнего к себе внимания. Мне всегда думалось, что я бесстрашная, но нашлось кое-что, пробуждающее во мне первородный ужас.
– Богиня тут?.. – пищу я с надеждой в сторону Лазаря, он ко мне ближе всех. Ираид в изнеможении подпирает стену, Ксанфа не останавливается и уходит далеко вперёд, поближе к Отцу.
– Не надейся даже, – немного насмешливо отвечают мне. Голос едва различим, не понимаю, кто говорит. Боюсь, я и слова не проронила и этот разговор – шутка неведомых сил в моей голове.
В пещере – не хочу называть это дворцом – жарко, и горячий воздух жжёт мне щёки. Духота невыносима, хуже, чем снаружи, но при том мы стоим и терпим – мокрые, красные и задыхающиеся. Солнце будто сжимает невидимые тысячи рук на наших шеях, перекрывая дыхание, а мы притворяемся, что воздух не так уж и нужен.
Лазарь кивает в сторону отверстий в сводах пещеры – намекает, что дышать мы сможем ещё долго, но вряд ли полноценно и глубоко (это я понимаю уже сама, в голове начинает покалывать). Видимо, я выгляжу слишком испуганно – но разве напрасно страшусь? Меня ведь привели прямиком в клетку. Точнее, я зашла сюда добровольно. Гляжу на бледного высокого Лазаря долго, до тех пор, пока он, как мне кажется, не перенимает часть моего ужаса. Наверное, это именно то, чему каждый великий Бог будет рад, – кучка людей, полностью покорённых и подчинённых Ему, подвластных неприкрытому страху перед Ним.
Я засыпала у костра – в степи пламя на ветру щёлкало, меняя цвета от белого до яростного красного, и на мгновения казалось, будто оно пляшет, танцует и может при желании схватить меня. Так и Бог – ослепителен и до кипячённой в кубках воды горяч – шевелится, но человеческому сознанию непонятен.
– Так… – слышу усталый голос Путеводного и вздрагиваю, делаю два излишне резких шага в его сторону, чтобы иметь возможность либо первой вступиться, либо первой же его заткнуть. – Избранники-атлеты прибыли к тебе, Солнце. Позволь представиться самим, мы явились без сопровождения. И благодарим за приглашение во дворец.
– Нет надобности! – Солнце явно поднимает руку, потому что, даже прикрыв глаза от яркого его сияния, я слышу треск пламени и звон железных одежд. – Я вас всех и так знаю, – он звучит яростно, переменчиво и ревниво… воплощает всё плохое, что я знаю. Но при этом рад.
– И всё же позволь мне рассказать тебе о моих ученицах, которым посчастливилось участвовать в Олимпийских играх…
Не хватало только танцев и песен, ну правда. Ираид распинается так, словно держит слово не о нас с Ксанфой, а о могучих и всесильных героинях. Эта учительская гордость приятно опускается на мои перенапряжённые плечи.
– …и они согласны принять избранность Богов, согласны представлять своей атлетикой честь своих покровителей и покровительницы в этом вашем великом споре. Ксанфа, Шамсия, прошу вас… выразите свою признательность.
Если Ксанфа легонько присаживается и покачивается, не чувствуя жара, я вынуждена подойти к Нему и задержать дыхание, чтобы не обжечь лёгкие. Крепко зажмуриваюсь и наклоняюсь вперёд. Солнце подаёт мне руку – я чувствую тепло. Тянусь вперёд и со страхом тычусь лбом навстречу, обнаруживая живую плоть. Пальцы. Не сумев сдержаться, хватаюсь рукой за Его ладонь… И верно, живая плоть, под этим трескучим сиянием живой чело… Бог нетерпеливо выдёргивает руку из моей хватки, кончики моих пальцев горят. Я обожглась.
– Удачных Игр, Шама, – рокочет Солнце.
Я вздрагиваю: и страшно, и приятно, что он знает имя, которым я предпочитаю называться. Ираид еле дотягивается до меня, чтобы забрать из-под гнёта и влияния Бога.
Знаю, быть царевной – своего рода умение. Рядом с моим земным отцом я украшение, подставка, дополнение… вещица, которую замечают только вместе с ним, сама по себе интереса я не представляю. Царевны должны быть хороши собой, покорны и послушны – именно эти качества в нас ценят; а после восхождения на трон требуют вовлечённости и смелости, которой в нас никогда и не воспитывали. Царская линия Боспора продолжается по женской линии, но правят народом мужья цариц. Или избранники, братья и даже новорождённые вдовами сыновья – кто угодно, но не женщины. Быть царевной так же важно, как и бесполезно. А потому, когда меня представляют кому-либо, называя царевной, я не чувствую ничего, кроме необходимости сиять влажной кожей и оправлять золотистые кудри раз в тысячу ударов сердца (как в танце, размеренно и выверенно). Но так было до этого года.
Рядом с истинным Отцом быть царевной не получается. Я стараюсь держаться атлеткой, ученицей Ираида, соперницей Шамы… кем угодно, но точно не Его царевной, нет. В отличие от моих спутников, я вижу Солнце ясно. Не щурюсь, не прикрываю глаза, бросая взгляды украдкой. Я одна могу выдержать его божественный лик. Отец скрывает от меня лицо, но не может упрятать остального. Ему приятны сладкие речи подданных, и при том Его обслуживают десятки преданных верующих – они убирают подальше всё жидкое, подносят помягче перины, оправляют плавящийся наряд и всячески стараются выслужиться, будто иначе Он их сожжёт.
– Ираид, не нужно говорить за меня, – шикаю я, но Путеводный разыгрывает из себя глухого, да ещё и глаза прикрыл. Видно, Солнце обжигает его взор. В отблесках пещеры Ираид выглядит здоровее, чем на улице, хотя тут даже моя кожа краснеет от жара.
Шама прикасается к Солнцу, и тот блаженно улыбается. Я вздрагиваю, но снова уговариваю себя: не нужно ни о ком, кроме себя, беспокоиться. Забота о соперниках противоестественна, ты дочь Солнца, думай только за себя. На острие этого страха я балансирую, как на доске, – выверенно и спокойно, глубоко дыша. Воздух спёртый и колкий, но никто не обещал мне удобного царствования в почти подземном дворце обозлённого Отца.
– Подойди ко мне, дочь моя, – Он читает мои мысли. – А избранника Бога-изгоя и кочевницу отведите в их покои. Завтра у всех решающий восход.
«Отведите», – приказывает Он. И прислужники, вмиг превратившиеся в стражников, срываются со своих мест, хватают Шаму и Ираида, как кукол, буквально разбирая на части, – падает на пол подмена Путеводного, грохочут бронзовые украшения в косах Шамсии, слышатся звуки короткой борьбы, но тут же становятся тише, скрывшись эхом в глухом глубоком коридоре. Я выдерживаю это испытание от Отца. В большинстве уроков моего Путеводного говорилось о притворстве и предвосхищении ожиданий других – и именно эти наставления я вспомнила, когда меня вывели зверушкой на глаза только-только явившегося на стадион Солнца. От Его благосклонности зависит не моя жизнь, всё намного страшнее – весь мир может рухнуть по велению Его.
– Стемнеет ли сегодня, Отец? – мой голос не дрожит, хотя внутри всё сжимается, как при падении с бревна. – Присматривает ли кто за привычным порядком, пока ты здесь?
– Тебе меня не обмануть, царевна, подойди ближе.
Вооружённые жрецы позади меня лязгают сталью острий, и мне приходится подчиниться. Солнце разводит руки – и на пару неправдоподобно медленных ударов сердца мы становимся поразительно похожи, словно у него тоже золотые кудри, красные щёки и пронзительные глаза. Я прячусь от этого видения в Его объятиях и выдыхаю, встречаясь с твёрдой плотью. Отдалённо походит на заботливые прикосновения земного отца, и эта мысль на мгновение успокаивает меня. Солнце всё же живой, а значит, в случае чего я могу попытаться его убить.
Эта мысль пугает даже сильнее Пришествия Богов – и я отстраняюсь, отскочив и оттолкнув.
– Ты победишь на этих Играх, Ксанфа. Правда? Ведь ты не подведёшь меня? Не опозоришь? – Он становится строг. – Мне нужно, чтобы ты на глазах у всех доказала моё величие. Ведь я тебя породил и поведал всем, кто ты есть – истинная дочь Солнца. Ты наследница моего правления.
– Не понимаю… – я качаю головой, роняя остаток своей причёски и достоинства. Стражники хватают и меня, но мягче, не заламывают руки и не тащат – просто держат под локти и подталкивают.
– Я говорил твоей матери сделать всё, чтобы ты стала сильнейшей из моих наследниц. Проигрыша я тебе не прощу. Уходи.
Его всё больше, Он всё громче, и мои уши заполнены Его голосом, а давление жара на тело невероятное, опаляющее, переворачивающее внутренности.
– Что ты задумал, Отец?
Я хочу быть вежлива, но тон мой от усталости звучит истерично и капризно. Упираюсь ногами в камень, оборачиваясь на Него, пока стражники ведут меня прочь, но вместо мужеподобного существа вижу лишь зарево, ослепительное даже для моих глаз. Солнце заливает собой пространство и тянется под своды обжигающей волной, от которой меня спасают стражники, выталкивая из зала. Стальная дверь закрывается на замок за моей спиной, оставляя уничтожающее пламя позади.
Солнечные слуги отпускают меня, вытягиваются вдоль стен и словно бы каменеют, растворяясь в черноте скал. Внезапно я остаюсь в пустом коридоре одна – покинутая всеми то ли на время исхода, то ли до самого восхода.
Я смело и обозлённо (обязана я Ему, конечно! Всем подряд обязана!) шагаю вперёд, решив: если идти, то обязательно чего-нибудь достигнешь. Этим я занята с момента прибытия в Горгиппию – следую по незнакомому тёмному пути. И впервые с тех пор чувствую под ногами твёрдую поверхность. И благодарю Колхиду за эти скалы, потому что они дают опору и шанс отгородиться.
За одним из поворотов бесконечного коридора я встречаю Ираида и громко охаю, радуясь и пугаясь его одновременно.
Он молчит, и я приближаюсь к нему, но чем ближе подхожу – тем крепче страх и тише надежда. Он совсем на себя не похож – глаза Путеводного словно провалились в темноту. Я стараюсь всмотреться в его лицо и уловить знакомые черты, но словно вижу его не во плоти, да ещё и на двух здоровых ногах стоящего. Ираид молча указывает мне дорогу, чтобы я не блуждала в коридорах, и нога его вспыхивает огнём. Не успеваю ничего предпринять, рвусь к нему – и меня тут же хватают руки слуг Отца и запихивают в пещерку, названную покоями. Больше ничего не чувствую – меня как будто бьют по голове, и всё вокруг меркнет.
Мы втроём просыпаемся на каменных скамьях по отдельности друг от друга, но на одном постаменте. Новый ритуал тянется от нас вниз лентами, венками, плясками, и, пока мы пытаемся разглядеть хоть кого-то знакомого в бесконечной толпе, распорядители бьют в стальные пластины для начала торжественной музыки. Крик и шум разливаются, падая с отвесной скалы до самой плещущейся далеко внизу воды. Я из последних сил поднимаюсь и сажусь.
Море явилось – первое, что я вижу, когда открываю глаза; иначе откуда взялась вода, стекающая по громадной скале посреди иссушённой пустоши. Море восседало на своём троне, наблюдало со стороны и очерчивало конец дистанции пятиборья. Несомненно, бежать по волнорезам к нему выберут последним испытанием. Возможно, даже в чьей-то жизни. Я отворачиваюсь от моего повелителя, не сумев сдержать тошноту, – желчь под моими ногами. От взгляда Моря я потею и изнемогаю, тело теряет драгоценную жидкость. Я бы предпочёл, чтобы Оно заставило меня плакать, ну правда.
От снадобья, которым нас опоили накануне, у меня сильно тяжёлая голова. Я не успеваю даже проверить учениц, прежде чем скамья подо мной накреняется и меня сбрасывает наземь. На своей покалеченной ноге я удивлённо замечаю подмену, но не свою, уже привычную. Упав на колени, я жду пару ударов сердца, выравнивая дыхание, и умело поднимаюсь, и это выходит ладно, в моей новой конечности обнаруживаются подвижные части. То, что раньше было коленом, вновь сгибается, а там, где должен быть подъём стопы, – настоящие пружины, сжимающиеся и растягивающиеся, когда я упираюсь подменой в землю и пробую покачаться туда-сюда, будто обе стопы у меня здоровы. Место сочленения подмены с плотью пронзает сильная боль, но я сдерживаю крик. Чувствую на плече прохладную ладонь. Хватаюсь за неё и только так умудряюсь сдержаться от нового взгляда на своего покровителя. Это точно не подмена, которую мне прочила в награду Атхенайя за победу Ксанфы из золота боспорского царя. Эта имеет серебристо-синий отлив и сделана из стали. Я понимаю на ощупь, что сталь местами украшена волнистым узором с древними оттисками ракушек, оставшимися нам от предков. Неужели это подарок от Моря?
Прохладная рука принадлежит чужаку, и я отшатываюсь, собираюсь и сохраняю равновесие, не давая растерянности победить. Ближе к горизонту покровитель улыбается бурной волной – и зубы у Него острые, каменные, хищные.
Мне нужно сосредоточиться. Это половина успеха – глядеть вперёд с прямой спиной. Я понимаю, почему девушки бесятся быть ряжеными фигурками, – теперь и меня, спустя время, украшения на шее скорее тяготят, чем радуют. На меня смотрит огромная толпа, возглавляемая Богами, но красоваться сил нет. Я вновь думаю скорее не о себе, а о своих соперницах, которых даже называть таковыми кажется возмутительным.
Солнце благоволит нам – моя кожа не горит, хотя тени надо мной нет. С воды дует ветер – охлаждает моё мокрое под хитоном и серебристыми щитками тело. Невыносимо долго тянется наше соревнование: основные ставки сделаны с самого начала, когда Шама и Ксанфа прибыли в Горгиппию одновременно – ну надо же! – а я по случайности оказался рядом с ними, столкнувшимися лбами. Глупо отрицать Божественную волю здесь, ибо Они всё так и задумывали с самого начала. Меня обижает, что никакое моё решение не влияло на сегодняшние праздные речи.
Гляжу на Ксанфу – видит и Солнце, я обучал её искренне, хоть и не гнушался брать за это золото её боспорского отца.
Смотрю на Шамсию – видит и Земля, я представил её неопалимой и старался поднять, как поднимали в глазах подозрительной публики меня самого.
Нахожу и Атхенайю – пусть она выглядит усталой, но дарит мне облегчение одним своим видом и кивает в ответ, безмолвно указывая на мою руку. Всё мне кажется чужим – и голова, и рука, – но я послушно смотрю, смотрю долго на своё запястье, пока не понимаю, что́ мне следовало увидеть. На мне надет золотой браслет с каменьями – безделушка, которая должна была поднять мой дух, наградить меня как лучшего учителя этого года, вернуть долгожданное чувство победы. Но я не проиграю в любом случае, ведь если моя ученица одержит победу – кто бы из них двоих это ни был, – я выиграл в любом случае. Вот только никто пока не знает, что меня ждёт за проигрыш.
Как только я замечаю браслет, он словно обжигает меня – стараюсь его тут же стряхнуть, стянуть, но он будто врос в мои кости, мышцы и кожу. Ну надо же, награда превратилась в кандалы! И они от меня ещё ждут улыбки? Страшно, но Атхенайя иногда теперь тоже «они». Между нами пролегла пропасть – я не узнаю ни ямочек в её улыбке, ни морщинок между бровями. Не могу понять, Атхенайя это – или актриса в маске, подосланная Богами. Есть ли в толпе настоящие люди вообще? Или это моё наказание за притворство в храме после побед?
Стоит Солнцу подать голос, Атхенайя хлопает в ладоши и восторженно кричит Ему приветствие вместе со всеми. Это возвращает меня из тишины собственных мыслей в оглушающую реальность. Кругом ревёт толпа, до того громко, что всё сливается в один оглушающий мощный гул, слов не разобрать. Но Солнце поднимает руку, и наступает звенящая тишина.
– Мы союзники! – Солнце громогласно взывает к своим подданным, и они восхищённо вопят в ответ.
Я ощущаю себя лишним, хотя на самом деле все эти люди собрались посмотреть на нас троих – игрушки в Его руках. И к нам, своим безвольным любимцам, Солнце не оборачивается, только греется в лучах обожания зрителей, распаляет их перед состязаниями. Что же грядёт? Какие соревнования нас ждут?
– В единстве наша сила! А главное наше спасение – в наших жертвах! – кричит Солнце.
А Море только усмехается – я гляжу на своего покровителя, не в силах отвести взгляда. На мгновение вижу в очертаниях воды тёмные кудри и жёсткую челюсть Парфелиуса, узнаю пугающую сторону своего собственного отца. Это ошеломляет – я ничего не стою по сравнению с ним. Мелкое и ни на что не способное существо, слабый мальчик, кривой и нескладный. В детстве отец привязывал меня к каменному столбу боком, чтобы выправить искривлённую спину. Урезал сон, еду, отсекал лишнее, отрезал избыточное. Во мне всего было слишком много. Слишком громко. Или же недостаточно. Быстрее! Выше! Сильнее!
Я вскидываю кулак вверх и кричу. Зрители Игр ликуют мне в ответ. Возможно, они меня звали. Возможно, Море намеренно меня разозлил, чтобы я понравился им всем. Изгой выбрал меня, бывшего любимца публики, – и не хочет верить, что ошибся.
Я не скрываю, что мне нравится смотреть на открытые рты людей, размахивающие платками руки в толпе и на свои золотые щитки, призванные защитить меня от любых травм. И это пугает. Мои чувства пугают меня саму. Я ждала совсем другого – нерешительности, подавленности, растерянности среди сверкающих соперников, – но дурман, наложенный на меня Солнцем вчерашним вечером (мне хочется думать, это Он один во всём виноват), пробуждает внутри почти звериное рвение заявить о себе, сделаться заметной, потребовать и получить с лихвой поддержку от своих людей.
Толпу легко можно разделить на группы болеющих за меня, Ираида и Шамсию. Чем беднее их одежда, тем ближе они стоят к стороне Шамы. Ираида же поддерживают старики, и хоть они громкие, но не в силах заглушить женские крики с моей стороны толпы. Благородные девушки из разных домов выкрикивают моё имя так, словно от этого зависят их жизни. Их восторг окутывает меня такой же блестящей вуалью, в какой я прибыла в Горгиппию несколько восходов назад без надежды победить.
Солнце начинает свой рассказ о том, как ему хочется увидеть наши мучения.
– Вы неплохо справлялись с устроением Олимпийских игр, и потому недавнюю смену правил я оставляю, ведь использовать факел было правильным решением. – Он благосклонно кивает Атхенайе, временной главе полиса. Жив ли Парфелиус? Да и важно ли это? Я не знаю… Солнце тем временем продолжает, глядя прямо на меня: – Вы действительно призвали меня, своего главного Бога. Я оставлю и избранных атлетов, потому что мои жена и брат посмели выбрать вас поперёк моей воли, чтобы соревнование стало интереснее. Что ж, избранного не отменишь. Их ждёт пятиборье. Но всего три атлета… Разве это Олимпийские игры?
Он говорит это так пренебрежительно, словно мы трое ничего не стоим. Я инстинктивно бросаю взгляд на Шамсию, хоть она и далеко от меня, хочу увидеть ту же злость, что клокочет во мне. Её ноги напряглись, она в стойке – готовая нападать прямо сейчас. Всё внутри меня вторит ярости соперницы.
– Мы станем свидетелями первого пятиборья! – продолжает Солнце, и все внимательно Его слушают. Будучи одной большой точкой для людского взора, Он говорит так, что в уши попадает каждому. Меня Его голос оглушает. – Атлеты будут отстаивать величие каждой республики! Всего Союза!
Я разглядываю собравшихся людей, пытаясь осознать, сколько же времени нас продержали в пещерной отключке, чтобы весь Союз успел перетечь из Горгиппии в Масетику. А быть может, это мы вернулись в Горгиппию? Но откуда тогда опасные скалы? Я стараюсь углядеть хотя бы кусочек берега – и нахожу рядом с камнями песок. Оборачиваюсь – а за нашей спиной почти вплотную стоит гора Хасиса. На её лугах-скатах расслабленно лежит Земля в зелёном платье.
Солнце обманывает нас, запирает в только ему ведомой ловушке. Я начинаю часто дышать, руки у меня дрожат. Он сжал весь Союз до одной арены? Сделал весь наш мир своим стадионом? Ему, верховному нашему Богу, известны обманные трюки, которые у многих даже не вызовут замешательства. Но я его дочь – хоть крови и плоти у него нет, – и мне Он открывает особенные свои решения. От этого решения мне страшно и жарко.
Я стараюсь собрать воедино всё, что выучила за недолгие тренировки. Это помогает мне успокоиться, но ещё – охлаждает разум, разминает тело. Я не знаю лошадей и не смогу их седлать по воле Земли. Я боюсь войти в воду, мне не дастся плавание, если Море того потребует. Потребуется освоиться, но хватит ли мне сил?
Отступить мне не даёт Отец. Я оступаюсь на том постаменте, куда нас поставили Боги, и лишь удачей удерживаюсь одной ногой на острой каменной грани. Даже через мягкие сандалии камень чуть царапает меня, напоминая: я – живая, могу легко пораниться и разбиться, стоит меня лишь толкнуть. И щадить никто не станет.
– Осторожнее, атлеты, – Солнце поднимает над головами то, что люди видят ладонью, а я – лишь столпом злого пламени. – Не нужно геройствовать! Вы не одиноки. Много лет мы присматривали за вами, наставляли и во всём поддерживали. Дарили вам ледники и дикий виноград, сопровождали ваше благосостояние и лженауку. Без солнца нет света, без земли нет опоры, без моря нет… жизни.
По толпе тянется возмущённый рокот. Они привыкли к Морю-изгою, ядовитому мутному изгнаннику справедливого мраморного мира, убийце рыб, но никак не к Богу живого и живительного. Однако сторона Ираида справедливо рокочет, счастливо обнимаясь и обмахиваясь серебристыми лентами.
Мы высоко, видим волнение множества людей, будто они единое целое. Но лиц не разглядеть, только руки и головы, головы и руки, смешивающиеся в одно. Толпа превосходит любые мои ожидания. Я падала лишь на глазах у троих – что же будет, если я упаду на глазах у всего Союза?
Ираида подняли на ноги, поставив посередине как многократного чемпиона; Ксанфу обернули в сияющее и даже дали покорить следующую за Ираидом высоту. Меня же вынуждают оставаться почти в самом низу постамента, наравне с жаждущей толпой. И я слышу слишком уж близкие возгласы «Спасительница нищих!», я слышу даже «Победи ради нас!». Невидимая рука нажимает мне на плечо, и потому я опускаюсь, кланяюсь каждому доброму слову и рукам, но не даю схватить себя за косы. Я приложила уже немало сил, чтобы устоять на пьедестале, и пусть сейчас я ниже всех, этот торжественный момент – часть ритуала, а не присуждение наград. Я ещё вырву победу с корнем из земли.
В моей правой руке оказывается копьё, потому мой поклон не выглядит слишком уж жалким. Я стою на одном колене, опершись на метательный снаряд – таких слов я нахваталась, пока тренировалась на стадионе, – и, возможно, одна из немногих раздумываю, как мне победить. Наверняка своими силами я бы тоже смогла, если бы не безучастная Богиня, которую из-за своей позы я даже не могу отыскать. Может, это и есть её рука – рука той, кто хочет меня унизить перед могущественными мужчинами-покровителями и их игрушками?
Я умоляю Землю подарить мне Рифку и Камала в помощь, потому что одна я могу не справиться – у Ксанфы и Ираида наверняка будет поддержка своих Богов. Степные собаки научили меня осторожному пугливому нападению стаей – и я собираюсь повторить за ними. Богиня молчит, хотя внутри себя просьбы я уже кричу. Пока Солнце торжествует своей речью, решаю обратить беседу со своей Богиней в привычный для скифского шамана ритуал. Прошу на родном языке: «Матерь, помилуй меня и даруй надежду». Не прошу у неё чуда или лёгкой победы. Я знаю, что за золотыми лаврами и серебряными клинками мне следовало бы обратиться к другим богам. Но сама природа сделала меня жрицей Земли, и потому я буду Ей верна, пока могу бежать, дышать и бороться. Себя я уже не изменю. И если Боги выбрали себе атлетов-представителей – я должна попытаться покориться и выслужиться.
Ша всегда звала меня излишне покорной, а Ма видел в этой покорности талант и силу. Хорошо, что я Шама – нечто общее между её безрассудством и его осторожностью. Очень хорошо.
Невидимая рука перестаёт давить на меня, и я вскакиваю на ноги, звеня навешанной на меня бронзой. Люди, которые прислуживают Солнцу, подходят ко мне и протягивают кувшин. Я морщусь и стараюсь отступить назад, отказываясь. На это меня хватают за голову сзади и, запрокидывая её, вливают питьё в приоткрытые губы. Я пытаюсь выплюнуть отраву, но вынужденно глотаю несколько раз, прежде чем вырываюсь.
– Я могла подавиться насмерть! – возмущённо кричу, но мужчины уже отходят от меня. Вдруг раздаётся громкий строгий голос моей Ша. Она говорит мне:
– Это поможет тебе прозреть.
Я слышу, но не вижу её. Оборачиваюсь назад – откуда родительнице взяться рядом со мной здесь, на каменном постаменте? – и наконец предстаю перед своей истинной матерью.
Мы как будто больше не в Колхиде. Я вижу кругом себя и пески, и скалы, и хребет Хасиса, на котором возлежит моя Богиня. Люди вокруг исчезают – словно мы с Ней оказываемся отрезаны от всего мира.
Земля встаёт со своего лежбища, поднимаясь от горы на одной руке. Она велика, необъятна и не скрывает этого, как Солнце. По её большой фигуре струится наряд из иссушённой трухи – совсем не похоже на то, что синды пытаются вновь вырастить в своих садах. Однако величие и стать придают ей не одежды, а сильные широкие бёдра и не менее широкие полные плечи.
Она смущается по неведомой мне причине, оправляет свой хитон и откладывает опахало, которым спасалась от жара своего мужа. Земля окружает меня, ограждает, и я перестаю видеть, что происходит вокруг. Под ногами больше не камень, но родная безжизненная почва пустоши. Мы переместились? Боги могут управлять тем, что нас окружает? Я задумчиво хмыкаю. На то они и Боги.
Я преклоняю перед Богиней колено, теперь по своему желанию, а не чьей-то воле, и более того – склоняюсь ниже, касаюсь лбом сухой поверхности под ногами.
– Милая моя девочка! – Земля хлопает в ладоши, и всё вокруг нас дрожит. Я держусь на ногах и делаю вид, что сила Богини не тяжела для меня, хоть снести Её внимание действительно сложно. – Как ты хороша, только посмотри. Вот только…
Она многозначительно смотрит на мой живот.
– Не торопишься исполнить мою волю. Твои корни должны прорасти, не зря же тебе даровано чудо.
Я стою в бронзовых латках, облепленная тяжёлой тёмной тканью; в ножнах – затупленный кинжал для борьбы, наконечник копья выточен синдскими узорами – меня признали, наградили, пустили соревноваться с дочерью Бога и первым чемпионом нового времени, а Она спрашивает меня о таком?..
– Моя Богиня…
– Нет-нет. Называй меня просто Матерь.
– Матерь… – я снова опускаю, а затем поднимаю голову, как смиренная воительница с границы. – Благодаря тебе я… совершила удивительное путешествие к себе настоящей. И теперь могу показать, на что я способна. Всему Союзу, всем народам.
– И что? – Земля могла бы злиться, но унылое безразличие в Её голосе сбивает меня с толку сильнее. – Ты всё равно для них степная собака. Рождение нового человека – вот что сделает тебя собой.
Я пытаюсь отвернуться от Неё, но богиня этого не допускает. Я знаю, нынешние Игры обернутся для нас всех соревнованием трёх богов, но мне тяжело проиграть заведомо только потому, что Земля не верит в мою силу.
– Почему же не верю? – тут же возражает Она. Мои мысли для Неё ясны, Богиня может их слышать? И Она тут же отвечает: – Конечно, ты проста, как бронзовая монета. Я думаю, тебе не стоит состязаться. К тому же всё это – лишь попытка мужчин выяснить, кто из них главный.
Прямо на моих глазах Земля ложится на горный склон, откуда и собиралась безучастно наблюдать за нашими попытками вырвать друг у друга победу. Её тело погружается в горные массивы, а глаза закрываются, будто Богиня задремала. В момент, когда и лицо Её каменеет, – я возвращаюсь к реальности.
Здесь Солнце объявляет о начале Олимпийских игр, Ираид разминает плечи, а Ксанфа – ноги. А я всё ещё хочу и буду с ними соревноваться, Земля! Слышишь?!
Каждый избранный атлет или атлетка имеет право выбрать ещё четверых атлетов в поддержку – или это сделают Боги. Отныне они представляют команды, а именно – команду Солнца, команду Моря и команду Земли. Победа в Олимпийских играх – жизнь, проигрыш – смерть.
Никакой собственной воли атлеты и атлетки проявить не могут. Обмануть Богов нельзя, они будут смотреть игры с воды, гор и неба.
Команды соревнуются в пятиборье. Боги говорят, что пятиборье – самый справедливый и древний вид спорта. Они создали нас, людей, именно для того, чтобы выживали сильнейшие.
Атлетам придётся побороться за то, чтобы принести власть своему Богу на пять оборотов до следующих Олимпийских игр.