«Камни, камни, камни», – думаю я, пока Лазарь заботливо ведёт меня по лестнице вверх.
– Вот там ломня мрамора – из него строят ваши пресловутые дома, – горделиво говорит он, – а здесь – источники для добычи глины, из которой мы лепим для вас посуду, а вот там, над морем, жаровня и крупнейшая кузня. Ты в ней бывал, ведь именно там не смог сделать Атхенайе кольцо, хотя даже трёхлетний колхидец справился бы…
Все в Масетике куда-то спешат, поэтому я ни за кем не поспеваю. Лазарь, оказавшись в своей стихии, вертится на месте, ходит вокруг меня, пока я тащу чуждую подмену-ногу за собой, и всячески подбадривает: «Ещё пара подъёмов, и мы пришли». Я стенаю, но колхидские ландшафты ко мне безжалостны. Когда я был… здоров, то здешние перепады высот льстили хорошей физической форме: я перепрыгивал с камня на камень, а иногда и на руках миновал пролёты лестниц, подтягиваясь через естественные перекладины. Мне нравилось красоваться перед местными, пока я не увидел десятилетних мальчишек, спускающихся по отвесной скале к рыболовным путам по одной некрепко вбитой у самого края обрыва верёвке на колышке. Тогда я понял суровую правду: моими выкрутасами колхидцев не удивишь.
– Кто вообще додумался основать тут город?
– Ого, Ираид и богохульство? Сам знаешь, тут всё выросло вокруг Солнечных врат.
Ещё совсем недавно Солнечные врата были скорее алтарём для подношений и местом для предполагаемого ночлега нашего Того Самого, но теперь, когда Он явился и затребовал себе дворец, а имеющиеся в Горгиппии не подошли, нам всем пришлось снарядиться и перед самыми Играми отправиться в Масетику, столицу Колхиды.
На Солнечных вратах трудится добрая половина жителей центральной столицы: одни смазывают петли, другие дежурят у механизмов, а третьи отворяют сами врата. В кузнях создают новые фрагменты, вписывая в историю важные события. В Масетике всегда заняты чем-то важным; возможность укрыться в камнях дарует им шанс передохнуть от работы в тени. Лазарь всё неустанно ведёт меня к только ему ведомой вершине, где мы сможем укрыться и набраться сил.
– А вы знаете, что история на Вратах – единственный источник, повествующий о жизни предков?
Сбоку от меня, взявшего паузу от бесконечной ходьбы, по лестнице взлетает Шамсия. Она обмотала себя тканью, в которую мешком сложила нужные вещи, – теперь тюк болтается у неё за спиной и не мешает восхождению. И, глядите-ка, она уже адаптировалась к привычкам местных, сносит напролом всех на своём пути.
– Ты откуда эту ерунду вычитала? – строго спрашиваю я, а Лазарь обиженно вздыхает. – Что? Я тебя вообще не понимаю. Откуда у жителя Горгиппии такая любовь к давно покинутой родине?..
– Эй! – тут же протестует Шамсия. – Родная республика всегда остаётся с нами.
Она тут же обгоняет меня и равняется с Лазарем, который переминается с ноги на ногу. Он ощутимо нервничает, поскольку не знает, что чувствовать рядом с Шамсиёй – воплощением своей зависти, горем своей бездетности; а она очень приветливо показывает ему дощечку с крупными буквами «Путеводитель по Колхиде».
– Я была только там, – она показывает на изображение горных холмов, которые расположены далеко от каменного берега и всё же в ясную погоду отчётливо рисуются на горизонте чёрными громадинами; именно эти холмы граничат с аварским горным поясом Хасиса и частью заброшенных дорог, которые для странствий выбирают скифы. – А теперь и здесь! Красиво. Очень радостно! Не люблю песок.
Лазарь теряет сдержанную мрачность, его губы дрожат в улыбке.
– Твой выговор на общем наречии становится всё лучше.
– Спасибо! Я стараюсь.
– Говорить на двух языках тяжелее, чем на одном. Не слушай, если тебе говорят другое. Запоминай только добрые слова, они полезнее… – говорит Лазарь, как вечно гонимый художник, и поддерживающе хмыкает. Похоже, это многое значит для Шамсии, потому что она начинает легонько плясать – радостно вертится вокруг своей оси, плавно взмахивает руками, а после прощается с нами наспех и исчезает за очередным поворотом, уходящим за глыбу привычного уже камня.
– Я до твоего дома никогда не дойду, – жалуюсь я, потому что меня в этом разговоре о путеводителях забыли пожалеть.
– Дойдёшь, дружище, – Лазарь возвращается ко мне и наконец-то берёт под руку, не гнушаясь того, что его увидят прислуживающим синду. Меня тут лишь терпят, и я не в обиде. Мы идём к семье Лазаря, никто другой не желает давать приют избранникам. Может, нам не рады, зато нас боятся – не хотят ненароком прогневать покровителей.
Мы все стараемся выкинуть из головы дурные мысли. Боги пришли – и люди хотят верить в то, что это хороший знак.
Рано или поздно, но мы достигаем нужного нам дома.
– Наконец-то вы здесь! Не ищи, Заза, твоего отца вызвали оборудовать Его покои, – гордо говорит стройная, сухопарая от возраста женщина, должно быть, мать Лазаря. Она встречает нас далеко от порога, потому что «посыльная служанка-скифка, – говорит она, – уже пришла и сказала мне, что вы плетётесь следом». То, что опаздывать невежливо, не добавила, наверное, вовремя углядела, что последний пролёт ступеней я прыгал на одной ноге, опираясь ладонями на гладкую каменную кладку прохода к их дому. Лазарь медленно и покорно следовал за мной с тяжёлой подменой в руках: кажется, я его сильно утомил.
Я не нахожу ответа лучше, чем:
– Шамсия не служанка, а по выбору, судьбе и воле – моя ученица, да ещё и атлетка-избранница, – а потом, глотнув предложенной из добрых рук воды, выдыхаю: – Приветствую.
Избранность. Вот с каким чувством я карабкаюсь по скалистой Масетике, единственная из тройки радостно принимая свою судьбу. Почти каждый встречный говорит нам троим: «здравствуй, избранница Солнца», «здравствуй, избранница Земли», «здравствуй, избранник Моря и наш прекрасный учитель-чемпион». Люди кланяются, или целуют нам руки, или приветствуют как-то иначе – вкусной едой, что мне особенно нравится. Нет больше наций и цветов кожи, народ един в своём благоговении.
Но в семье Лазаря мы всего лишь… его приятели из Горгиппии. Здесь не любят бесед о Синдике. И стоило нам отобедать местной рыбой (я такого никогда не пробовала!), названая родительница Лазаря привлекает Ираида за руку к себе и говорит громко:
– Как вы посмели навлечь на себя такое проклятье?
У Лазаря удивительно большая семья для эры практически бесплодных женщин – и все друг на друга не похожи. Я смотрю на его старшую рыжую сестру, а после на младшую, с кожей куда темнее колхидской. И обе они враждебно молчат в мою сторону, да так открыто, что кожу покалывает от тревоги. Живот начинает крутить от угощений, словно мне могли назло дать самую плохую, испорченную еду. Я беспомощно смотрю на Ираида, а он в ответ – так же беспомощно на меня. Мы оба жалеем, что Атхенайя и Ксанфа оставили нас у Врат. Солнце их обеих от себя не отпускает. А нас – не подпускает, ибо мы заклятые враги для его дочери.
– Мы всю свою жизнь боремся за благосклонность Богов, – прокашлявшись, Ираид кое-как склеивает слова.
– Да, Боги хороши, когда наставляют, но не когда порабощают, – эта женщина остаётся выразительно строгой. Она сердита, но при этом её злость чистая и любовная. И я не могу понять, почему она не выгнала нас, если мы ей неприятны, но подала пищу – главную редкость в Союзе – и ещё и вина в придачу. Ираид к своей еде даже не притронулся.
– Где же наша вина в том, что Боги пришли к нам и выбрали? Я, что ли, виноват в этом? – он показывает на блёклое красное пятно, навечно запечатлевшееся на верхней половине его любимого хитона. Именно туда Море и пролил вино на глазах у всего стадиона, тем самым вынудив Ираида принять участие в Играх наравне с нами – здоровыми и молодыми. Так Ираид стал изгоем под стать своему новому покровителю. Похоже, Море намеренно хотел украсть любимца у Солнца.
– Да, Ираид, – тут свою родительницу перебивает Лазарь. До этого я не замечала, как он краснеет от каждого сказанного за столом слова. – Мы сами заслужили эту судьбу. Тебе ли, четырёхкратному чемпиону, совершавшему подношения в храме Солнца, не знать, что наши Боги склонны отвечать на самые ужасные молитвы?
А затем они переходят на колхидский, и меня пробивает дрожь нехорошего предчувствия, словно последний, кого я держусь, оставил меня. Я нападаю на остаток рыбы, как оголодавшая степная собака, – руками, игнорируя специальные столовые приборы, поданные для этого. Сёстры Лазаря смотрят на меня ещё презрительнее в этот момент. Сам же он непривычно покорно молчит – я не знала, что и в Колхиде женское слово имеет такое же сильное влияние на мужчин, как в моих родных степях. За время в Горгиппии я немного отвыкла от превосходства и привыкла к равнозначности каждого встречного.
Я совсем не расстроена, что Земля выбрала меня, – неосознанно я почувствовала это ещё в то утро, когда пролила для Неё свою кровь. И пролью ещё не раз. Что до Ксанфы – мы все знали и чувствовали, небесный Отец не оставит её. Да и она сама нас уверяла, будто Он спустится за ней. Должно быть, нужно радоваться.
Именно Земля сняла ласковой рукой страх, который обуял меня в терзающей моё тело толпе. Я помню, мои ножные браслеты топтали нещадно, и они оставили глубокие раны на моих щиколотках. Помню, как люди обезумели – кричали, умоляя взять в жертву нас, а не их. Но никакого страха от этих воспоминаний я больше не чувствую. Вот за это я и благодарна повелительнице. Не помню Её лица, но помню, как величественна Она была во всех своих проявлениях.
Все внезапно замолчали, как будто и не бранились несколько мгновений назад. Я открыла в себе удивительную способность размышлять о своём, не прислушиваясь к острым незнакомым словам на чужих языках. Если наше путешествие затянется, то мне не раз пригодится способность размышлять при постороннем шуме.
Под тихий треск глиняных блюд я пытаюсь решиться тоже взять слово. Мне не нравится, что мы прибыли в Колхиду по требованию Богов, которые не имеют привычки объяснять свои решения. Когда мы вернёмся в Горгиппию? Когда начнутся Игры?
– Как же запутано, – выдыхаю я себе под нос еле слышно.
Замечаю рядом с собой Лазаря, складывающего опустевшую посуду, издающую раздражённые клацающие звуки. Мне нужно ухватиться за него, ведь он до сих пор держится Ираида, а тот не оставил меня, несмотря на мою дерзость. А значит, и Лазарь будет помогать. С момента Пришествия он сам не свой – в постоянных думах и глаза его затуманены. Смотрит в упор, но как будто сквозь. Лазарь не здесь, а где-то далеко.
– Я хотела спросить у тебя о волнорезах…
– Только тот, кому жизнь не дорога, решится выйти на них, – он говорит со мной спокойно и отрешённо. Я гляжу на его руки и, прежде чем он уходит, замечаю, что они мелко дрожат. Неужели все близкие и правда боятся за нас, предчувствуя что-то плохое?
– Или та… – отвечаю я его спине. – Вечно вы, мужчины, списываете дочерей Земли со счетов…
Во мне теплится надежда встретить в Колхиде Камала и Рифку, тешу себя, что они бросились за мной в другую часть Союза, стремясь сдержать данное мне слово; а на новых стихийных трибунах я увижу родительницу или скифов, найду поддержку, отыщу убежище. Союз не может стать мне домом, я хочу в мою степь, а степь – не Союз. Но как туда добраться, если новую меня уже не отпустят туда?
Стремительно заживающая рана на ноге впитала море и мелкий песок, пустила в мою плоть чужое и сращивает это со мной, соединяя нас в одно. И ткани синдские ко мне прилипли, и сандалии, сделанные специально для меня – потому что я важна. И хоть обувь, справленная тётушкой Киркой, мне ближе, эта, новая, из настоящей кожи, и я не хочу думать чьей. Бегается-то в них хорошо.
Только вот от себя не убежишь.
Никакой особенной колесницы у Него нет – уселся в лучшую повозку, предоставленную полисом, и приказал везти Его к Вратам. Несчастные погонщики, запрягая лошадей, боялись оглянуться. Лишь я кое-как, пару ударов сердца, могу вынести Его лик. Но никто более не способен – иначе слепота, болезнь и, возможно, смерть. Теперь Он уехал далеко вперёд, но как избранницу и Его дочь меня тащат следом.
Атхенайя, нежно и по-матерински сжимая мою руку, не то хочет придать уверенности своей поддержкой, не то жаждет выпытать, как на самом деле выглядит Солнце – Отец мой, явившийся в ответ на людские молитвы. Даже лжеучёные веруют теперь в пророчество, ведь я предсказала всё в точности: после небесной воды последовала морская волна, а за ней и Пришествие. Предвидела ли я, что Отец и правда явится? Нет, я лишь хотела заткнуть всех и победить Шамсию. Ничего из случившегося я не желала. Никогда. И всё же навлекла своими неосторожными словами беду, и повернуть время вспять не получится.
Мне нечего поведать миру о Солнце: Его кожа темна, как темны и Его помыслы, а длинные волосы льются сияющим огнём на плечи поверх доспехов. Он вздорен и ищет моего взгляда. Я не позволила Ему даже единожды прикоснуться к себе, от Его присутствия меня бьёт дрожь. Солнце потребовал не пропускать разминку, но пропустить ужин, ничего не объясняя. Словно обычный родитель, разве что обладающий небывалой силой иссушить меня до костей.
Повозка открыта, но мне всё равно душно. Я снова в пышных одеждах, снова царевна, и нежные ткани от лучших швей-мастериц сковывают сильнее, чем сковывали утяжелители, навешанные Ираидом на мои руки и ноги во время тренировок. Заботливые пальцы новых солнечных прислужниц вонзили в мои кудри пару острых проволок, не пощадив пробора.
– Легенды гласят, это не первое Их появление. Уверена, Боги и правда приходили и прежде… – успокаивающе говорит Атхенайя, на чьи плечи пришлась и власть Парфелиуса, который слишком ослаб после встречи с Солнцем, и необходимость сопровождать колесницу до родной ей Колхиды, потому что Игры не отменились – только изменились. – Они получат своё и вернутся домой, в недоступный нам божественный мир…
Она шепчет это самозабвенно. Конечно, я не верю её предположениям. Солнце тотчас после Пришествия облепили покорные люди, склонившие перед Ним голову, – отдали нас с Шамсиёй на растерзание Ему, опустошили все винодельни на Его радость. Я бы ни за что не променяла такую вседозволенность на пустые безлюдные чертоги, где из развлечений – следить за подданными издалека. А Он, значит, должен променять?
– Скажи же что-нибудь.
Атхенайя смотрит на меня не своими светлыми глазами. Я начинаю сомневаться, могу ли довериться хотя бы ей, если волей любого может управлять вездесущий Солнечный свет. С прибытием Богов не становится жарче, но и прохлада не наступает тоже. У меня безумно болит голова из-за причёски, а спина чешется под острой, карябающей кожу застёжкой платья. Бёдра сдавлены выемками сидушек на скамье, они сделаны не под меня – слишком малы. Долгая дорога изматывает, но я молчу – кому здесь жаловаться и на что? Всё случилось само собой.
– Я могу помочь тебе хоть чем-то? – не унимается новая распорядительница Игр, внезапно для себя занявшая место главы полиса.
– Отвези меня домой, отпусти в Боспорское царство.
Я произношу эти слова жалким слабым голосом, превращаясь для Атхенайи в ребёнка – раз она сама предлагает помощь. Хочет прижать меня к груди, утешая объятиями? Пожалуйста. Теперь никто не смеет говорить мне авторитетно: «Ты справишься, ты рождена для этого». Меня сторонятся так, как сторонятся Богов, – боятся, как бы случайно не задеть, вдруг я, сделанная из хрупкого гипса, разобьюсь и в этом несчастье обвинят случайного свидетеля, оказавшегося в этот момент рядом.
– Без тебя Игры не смогут состояться… – говорит она, пытаясь оправдать решения твёрдостью своей руки и светлого ума. Атхенайя говорит так, будто я не способна понять смысл сделки с Богами: либо я сияю чемпионкой, либо глаза Отца прожигают меня насквозь. Теперь намерения мои в этих Играх сводятся к малому – не опозорить Его и остаться в живых. И одно без другого невозможно. Атхенайя тоже понимает это. И всё же пытается меня подбодрить. Как я могу быть неблагодарна?
Как любая, наверное, ответственная взрослая, на мой немой плач Атхенайя реагирует сильным объятием, даже оковами, словно я намереваюсь вырваться и бежать отсюда. Повозка накреняется, проседая на одну сторону из-за наших объятий. Ощутив себя невероятно тяжёлой, я стараюсь отлепиться, сделаться куском сырой глины и забиться в противоположный от Атхенайи угол, засохнуть и остаться там навсегда.
Я отталкиваю распорядительницу, её поддержка кажется фальшивой, и отворачиваюсь к скалам, которые медленно плывут мимо двигающейся повозки.
Вдали, в редких просветах каменной стены, виднеется вода – то, что осталось от Моря, вышедшего из берегов, а теперь отдалившегося и открывшего острые бугры каменистого дна. Колхида приветствует нас тряской, трещинами под ненадёжными колёсами и острым внезапным твёрдым щебнем, падающим с отвесов.
Я оказываюсь плохой спутницей для Атхенайи, но и она не сильно расхваливает мне родину – мне даже кажется, каждое примечательное место на нашем пути вызывает у неё желание поскрести красные сухие пятна на коже рук. Мы останавливались на привалах в каждый разгар, но тени от скал недостаточно – построенные колхидцами дороги закончились, не могли же они быть бесконечными. Свою тканевую заслонку от Солнца я ставлю так, чтобы вся благодать искусственно созданной тени падала на Атхенайю – ей нужнее. По крайней мере, я всегда буду выбирать милосердие, не считаясь с наследным характером невыносимо жгучего Солнца. Он ещё пожалеет о своём выборе, когда я буду падать лицом в камни и песок Олимпийских игр. А если буду проигрывать, обязательно вытворю что-то этакое, пусть Он пожалеет, что лёг к моей погибшей матери в постель.
На очередном привале я раздеваюсь. Тот колючий мешок, который я раньше звала праздничным царским нарядом, остаётся осторожно сложенным – Ираид неплохо развил во мне дисциплину, что ж! – на камнях перекрёстка для бедняков-рыбаков. Извозчица старается предупредить меня: «Безжалостно разорвут, заберут золотые капли-украшения, а сетку пустят на ловлю рыб…» – и эти слова для меня услада.
– Значит, мучающий меня наряд поможет им добыть ужин, что ж в этом плохого?
Я стою без одежды на пустынном плоском камне, от чужих взглядов ноги скрывает лишь обмотка – ленты ткани на бёдрах, которые избавляют меня от волдырей и ран на внутренней стороне, и все мои сопроводительницы отворачиваются в смущении – не то царевен не видели, не то их беспокоит моё бесстыжее поведение. Я сама дохожу до вещевого мешка – именно своего собственного, а не собранного против моей воли из того лучшего, что нашлось в лавках Горгиппии. Оттуда я достаю атлетический хитон с уже привычной брошью Института, чтобы одеться так, как должна выглядеть участница атлетических состязаний. Под грудью протираю тканью, оторванной от старой юбки, – нарядные щитки-накладки безумно больно впиваются в кожу. Не прося ни у кого помощи, я переодеваюсь, с улыбкой вспоминая, что несколько безумных восходов назад не могла даже правильно застегнуть хитон, не придушив им себя. Теперь мои действия уверенны и полны хитрых уловок – хочется верить, с некоторыми атлетическими упражнениями я тоже управлюсь на раз-два, хотя раньше не имела способности продержаться в них и секунды.
После Пришествия привычное «раньше» не имеет значения, верно? И у кого же я спрашиваю, если на небесах никого не осталось – все теперь здесь.
– Атхенайя! – восклицаю я чуть нервно, завидев впереди неестественную темноту. – Посмотри, что там вдали? Это наш поворот?
Дорога извилистая и, кажется, была протоптана здесь и до нашей эры. Обрывы облагорожены умелыми кладчиками камня, но, похоже, Пришествие Богов и тут всё обрушило.
– До Масетики осталось немного, – заверяет извозчица, она колхидка, а потому, уж конечно, знает дорогу лучше нас. – Когда я везла гостей на Игры, дорога была в порядке. Это же дедаловская страна, – улыбается она. – Здесь всё по уму.
– Камни у вас какие-то другие, что ли? – раздражённо уточняю я. – Ничего обвалиться не могло?
– Ваше сиятельство…
– Ну всё! – я машу рукой, выражая безразличие к спору. – Сама схожу и проверю.
Атхенайя протягивает мне из колесницы руку и устало глядит на то, как я сцепляю её пальцы со своими в дружеском жесте. Раздражение тут же гаснет, сменяясь желанием позаботиться о деканше.
– Ксанфа, осторожнее. Породы могут быть обманчивы, и галька оказывается острой, если наступить босой ногой, а глыбы – подвижны, – предостерегает меня Атхенайя; ей лишь бы поучить кого-нибудь. Эту привычку я ей прощаю. – Поэтому… смотри под ноги.
Я хихикаю и в ответ требую, чтобы она подремала в небольшой пещере в тени, пока я узнаю, как именно и где оборвётся наша дорога.
– Мне обязательно нужно упражняться, хотя бы раз от восхода до исхода. Как раз разомну мышцы.
Это я скорее себе самой, а не кому-то ещё, – решаюсь двинуться в путь без опыта лазания по камням и привычки свободно, без всякого сопровождения отправляться в неизвестность. Отец не зря оставил мне обе ноги, хотя, должно быть, мечтал наказать за то, что смею молиться ему реже, чем каждый удар моего сердца. Нужно воспользоваться своей привилегией быстро и свободно бегать, пока я не утратила и малую часть той силы, которую смогла получить, тренируясь под зорким взором своего Путеводного.
Я ухожу на пару шагов, но возвращаюсь взять с собой небольшую закрытую питьевую чашу. Это я предусмотрительно вспомнила, едва подумав о Шамсии – уж она-то бы точно не забыла всё необходимое.
Колхида выше Синдики, если глядеть по уровню моря, и воздух тут головокружительнее. Я решаю сократить путь там, где не прошла бы лошадь с колесницей, хоть это и требует больше усилий, чем идти по проторённой дороге. Удивительно непривычно чувствовать стопами твёрдую землю. Не песок, не гладкий мрамор, а ухабистую и живую поверхность.
Хотелось бы мне обойти весь Союз! Каждый шаг по новым землям ощущается поразительным откровением. Боги подарили нашему времени небольшой берег, густонаселённый людьми, вынужденными доказывать друг другу близость и единство через атлетические состязания только на своей земле. Никаких гор, скал и даже иссохших земляных полян (моих родных, между прочим) не притащишь на стадион. Может быть, Отец и прав, что выволок нас сюда. И я знаю – Он поведёт людей дальше. Все его намерения я будто ощущаю через горячую ладонь, жгущую кожу.
Дорога и правда обрывается пропастью, поразительно большой, но не глубокой – ни по каким временным мосткам её уже не переехать, только возвращаться, кружить по другим дорогам, если они есть. Мне не хочется расстраивать Атхенайю дурной вестью, а потому я стараюсь спуститься ниже и ещё ниже в попытке найти другой, пусть и пеший ход.
Богиня Земля не собирается мне помогать, превращая мою разведку в испытание на прочность. Почему камни так сыпучи? Почему на скалах остаются мокрые места, куда не достаёт своим иссушающим лучом даже Солнце? Я спустилась ниже едва ли на человеческий рост и нашла кустарник, которого до этого не видывала, – ужасно сухой и колючий, но всё же живой. Я подвергла его мучениям, оборвав одну ветку, – внутри был маленький признак зелени. И правда живой.
Я присаживаюсь в его пародии на тень и разделяю с ним воду. Делаю пару глотков сама и ровно столько же лью на него. Подсмотрела это у садовников Института. Небесная вода, если бы лилась не единожды, спасла бы много таких кустарников – и, наверное, спасла бы нас тоже.
Представляю себе, как молодые красивые люди лежат в маленьких чашах-выемках прямо на земле и наслаждаются падающей с небес влагой, мокрые насквозь. Первородное счастье не из нашего мира. Или небесная вода всё же наказание?
Понимая, что наверху меня уже потеряли, я прощаюсь с кустарником – с живыми нужно говорить – и в последний раз киваю опустевшему без своего владыки морю, всё ещё обдумывая то, что вода – источник жизни, но не только налитая в специальные чаши. Хотелось бы мне обратиться к лженаукам прямо сейчас, но наверху не ждёт мраморная громада Института, где все задачи решены и все искусства сотворены. Колхида хороша тем, что весь её камень в дворцы обтесать, пожалуй, невозможно, а познать её до самых глубин не хватит лопат.
И правда, приходишь в колхидские земли и только и думаешь: камни, камни, камни.
Я не способен приблизиться к Солнечным вратам. Не из-за увечья – тут уж доскочу, если захочу. Мне не вынести встречи с Ним – самозванцем, который объявил себя моим проклятьем так открыто и бесстыже, что я впервые захотел причинить зло другому существу. Я с детских времён избегаю острия и борьбы, никогда не вступаю в атлетику, которая требует прикосновений, поэтому к солнечной свите не подойду, даже если меня будут толкать в их сторону. Лучше упаду, и пускай затопчут – сильнее унижения, чем стать увечным, мне уже не испытать.
В Масетике мои боли усиливаются сами собой. Травы, которые в семье Лазаря сжигают для умиротворения, помогли мне лишь в первый вечер – а нам предстоит провести здесь ещё много невыносимо болезненных для меня мгновений.
– Ксанфа опаздывает, – раздражённо говорю я, придерживая подмену рукой. Кажется, я неправильно её прикрепил сегодня утром. Словно в сочленении плоти и дерева, под ремнями, застрял камушек. – Почему она опаздывает?
Лазарь лишь привычно хмыкает, наверняка мечтая подначить меня по поводу «колхидской спешки», которой я здесь заразился. К Шамсии надо приделать узду, как к лошади, потому что она постоянно норовит раствориться в толпе. Так же, как вела себя, когда мы были на базаре, заглядываясь на каждую безделушку каждого торговца. «Я нашла тебе ожерелье из камешков в цвет твоих глаз!» – сказала она и слегка придушила ниткой вокруг шеи.
– Ты за это ещё и золотом заплатила? – недовольно ворчу я, перебирая ожерелье под палящими лучами на площади.
– Мне просто так дали, на победу, как возможной будущей чемпионке! Люди в Колхиде чудесные, – она хитро подмигивает мне. Это то, что в Шамсии чувствуется почти постоянно, – толика лукавства. В моём ожерелье камушки коричневые, в её – почти чёрные, а у Лазаря – да, ему тоже досталось, и так ему и надо! – самые красивые, голубые с переливом. – Я приберегла ещё и для Ксанфы. Это объединит нас…
– Мы соперники, – замечаю я.
– Мы команда, – Шамсия недовольно хмурится. – То, что мы избранники разных Богов, скорее роднит нас, как их самих, а не разобщает. И вообще, ты чувствуешь себя… как?
– Никак, – огрызаюсь я, хоть она и участлива (я теперь не нуждаюсь ни в жалости, ни в единении, ни в помощи). – Ты сомневаешься, что величайший атлет Союза сможет немного постоять на улице?
Кто бы ни растил эту девочку, свою родительскую ношу они несли достойно. Шама знает, когда замолчать, понимая своё место, но при этом и умеет прыгнуть с этого места так высоко, что уцепится за любую перекладину, недосягаемую для других. Если не знать, что за её плечами ничего, кроме ума и сноровки, – можно подумать, у неё с детства было всё и даже больше. И тем она нам всем нравится.
Лазарь, лениво привалившись к скале, без остановки водит грифелем по бумаге, которую умудрился обменять здесь у знакомых на диковинки из Синдики. Удивительно, но, как только Шамсия просит, он сразу показывает ей набросок – её же портрет (на котором общими линиями на фоне я, кривой и злой). Именно Лазарь уговорил меня взять Шаму с собой, намерения его самые добрые – нечестно, по его мнению, если я Шаму первую с дистанции сброшу, оставив без гроша в Синдике.
Она несколько раз подпрыгивает, радуясь подарку, пока не оступается. Поморщившись, остаётся стоять, поджав одну ногу. Я смотрю на это ненамеренное копирование меня и приосаниваюсь, хоть всё тело и сковывает.
– Можно мне оставить себе? – ласково вопрошает Шамсия, указав на рисунок в руках Лазаря, и он безропотно отрывает листок с её портретом, осторожно передавая его в её руки. Шамсия бережно складывает набросок, как нечто драгоценное, и суёт в кармашек на поясе, застёгивающийся бронзовой иголкой.
– В вопросе мотивации ты всех нас уже победила, – слова хвалебные, но мой тон звучит раздражённо.
– Что такое мотивация? – она поднимает на меня округлившиеся карие глаза, такие же большие, как глиняные диски для метания. – Ладно. Будешь сухой виноград?
Я отмахиваюсь от её добродушия и снова обращаю свой взгляд к насыпной дороге впереди. Мы ждём Ксанфу, и более того – мы ждём приглашения войти во Врата или иного указания начинать состязания. Да хоть чего-то! Я подозреваю, именно Ксанфа – наш золотой ключ и без неё нам Врата не открыть.
На Масетике прибытие Богов никак не отразилось. Но я надеюсь, Земля посетит пустоши и возродит в них жизнь, а Море – обтешет весь доступный ему берег, уничтожая одинокие старые жилища для отстройки своих алтарей (должно быть, мечтает, что я заработаю ему храм, ну да!). Колхидцы ждали много столетий, что Солнце вернётся за новым избранником или избранницей, а потому по заветам своих праотцов и праматерей отстроили у Врат всё возможное для встречи с Ним. Последний Его избранник жил здесь – поэтому и Врата до сих пор содержатся в порядке.
Я недовольно смотрю на суетящихся людей, которые разбирают ящики с бутылями и едой, чтобы занести их во дворец Солнца, как будто ничего особенного не произошло. Ну подумаешь, спустились с небес Боги, которых никто из нашего поколения воочию не видел. Лазарь перехватывает мой взгляд и говорит спокойно:
– Не вини их.
– Кого не винить? – отрешённо отзываюсь я. Мне нравится делать вид, что я спокоен, хотя не получается сосредоточиться ни на одной мысли.
– Мой народ. Не вини их за то, что готовы и рады принять долгожданного гостя. Нас растили на присказках о том, что Солнце всегда выберет Колхиду. Мы вообще богобоязненней остальных – без праздности, искренне.
– Солнце уже пять раз выбирал избранника-синда, – я намекаю на себя, но умалчиваю, что так и не стал ему настоящим сыном. – И на сей раз явился именно в Горгиппию, в наш Год. Ну, может, и храм на берегу, доставшийся от далёких предков, ничего для тебя не значит… Он хотя бы откопан из песков, а не рукотворно создан, как Врата.
– Это ты мне скажи, – Лазарь говорит удивительно спокойно, не вступая со мной в спор. Он растерял привычную мне торопливость и суету, стоило Богам явиться, замедлился и теперь больше походит на жителя Синдики, чем на колхидца. – Справедливости ради, доподлинно неизвестно, правда ли храм на берегах Горгиппии принадлежал Солнцу во времена наших предков. Но у нас есть возможность спросить. Тебе не о чем волноваться. Для тебя этот разговор будет не первым.
Я поджимаю губы и киваю, старательно скрывая от Лазаря свой страх. Я постоянно убеждаю себя, что говорил с Солнцем после каждой своей победы, и потому до сих пор временами верю, что Он отвечал мне и слышал меня. Но как должен был выглядеть этот разговор? Никто не знал. Бывшие до меня чемпионы рекомендовали обращать внимание на каждый шорох и движение: Солнце проявляет себя всплесками, показывает свою волю в мелочах. О наших с Ним беседах разрешалось никому не говорить. Я лишь передавал Ему послания от властителей. И верил, что меня слышали.
Пытаюсь утихомирить нервозность. Лазарь – мой друг и не преследует цели добить меня: о моей последней победе и последнем визите в храм на одиночную молитву чемпиона он молчит. Но пытливой Шамсии хватило и этого намёка.
– Разве в храм Солнца можно войти? – она озадаченно хмурится. И это не удивительно. В обитель Солнца не водят приезжих, да и в целом только жрецы и жрицы управляются с алтарями – там слишком много сокровищ.
За пределы храма вынесена старая большая статуя, сделанная уже в наше время, на ней жрецы оставляют нетронутыми лишь незначительные дары, и простому смертному дозволено молиться только у неё, внутрь храма путь закрыт. Туда пускают только важных людей и только по значимым причинам. Когда-то и я был важным…
Мы по-прежнему не говорим о том, как сильно нас потрясло Пришествие. Повисает неловкое молчание. Но наконец нас спасает появление Ксанфы – тоже полубогини, и всё же более нам знакомой и понятной. Я пытаюсь сдержаться, но всё же ощущаю радость от встречи с ней – с тех пор как мне вверили её в ученицы, я так сильно пытался отбиться от своих обязанностей, что не заметил, как прикипел к царевне – и сердцем, и душой. Она не заслужила Отцовских выволочек по песку, которые так напомнили мне моё несчастливое атлетическое детство.
Прежде чем Ксанфа приближается к нам, я строго говорю Шамсии то, что, мне претит. И всё же, если я учу их обеих быть чемпионками, – они должны придерживаться привычного толпе образа. И неважно, что Шамсия отказалась от моего учения. Появление Богов ставит их обеих под угрозу, и я чувствую себя должным вмешаться.
– Не нужно радостно приветствовать её. Для людей вы соперницы.
– Для людей и мы с тобой соперники, – Шама отшатывается от меня, словно я оскорбляю её одним своим дыханием.
– И люди не правы, – добавляет Лазарь со вздохом и прячет за пояс кожаный держатель для бумаги.
«Люди правы! – молча спорю я. Если бы Лазарь или Шамсия хоть разок сами выигрывали, они бы знали, как непросто существовать живым воплощением божественного. Солнце не потрогать – я же был из плоти и костей. В моём родном маленьком полисе людей пытались лечить от вспышки, положив им на грудь металлический щиток с моим лицом. Облегчали остаток утекающей сквозь пальцы жизни. Потом металлический щиток хорошенько тёрли щётками рукодельницы (такие, какой была моя мать в юности), промывали его много раз в разгорячённой на солнце воде и использовали для других умирающих. Особенно помогало с детьми: их проще всего было утешить обещанием, что на следующих Олимпийских играх через пять больших оборотов они смогут посмотреть на меня с трибун, а может быть, даже прикоснуться, если отыщут в себе силы бороться. Их убеждали в необходимости бороться, ведь Ираид, сын Перикла – величайший атлет Союза, никогда не сдаётся.
Я вздрагиваю от неожиданно уместного прикосновения руки Лазаря к своему плечу. Он подталкивает меня, вынуждая сделать шаг, и моя скованность на время отступает. Невероятно, как ему удаётся всегда влиять на меня без споров.
Ксанфа идёт пешком – иначе сюда и не добраться. Поэтому тут не много людей и гостей: вся Масетика в пеших тропах с перепадами высот среди холмов, которые подвластны только местным, живущим тут с рождения.
Царевна больше не опускает плечи и хорошо держится на ногах, обращая внимание на неровности, кочки и ямы на своём пути. В ней видны сила и хвалёный баланс – и, если Солнце заставит карабкаться по скалам, уцепиться руками она вряд ли сможет, а вот удержаться на ногах, не позволив слабостям перевесить, – запросто. Я пристально наблюдаю за её перебежкой по ступеням, которая для нас, зрителей, кажется небрежной попыткой побыстрее настигнуть цель. Вместо ступеней Ксанфа балансирует на выбеленных камнях, по которым прыгает вниз раз за разом – и делает она это ловко, хоть путь перед ней на самом деле очень узкий. Она не так резва, как Шамсия, однако, кажется, её чувство равновесия будет сложно сбить даже стрелой, пущенной точно в цель.
– Она будто бы повозку тащила всю дорогу на себе, а не наоборот, – голос Шамсии звучит тревожно. Она, в отличие от меня, обращает внимание на порванный низ хитона, исцарапанные ноги, пыльные ступни. Видимо, Ксанфа и правда шла до нас пешком. И поэтому задержалась? Или случилось что похуже? И где Атхенайя, которая обещала мне, что даже если мы пойдём вперёд – они нагонят нас? Если она осталась в Горгиппии, я должен буду вернуться.
– Шама, доумничаешься до внеочередной тренировки. Вперёд, давай! Для тебя некоторое… преимущество.
– Какая тренировка? – она фыркает, пока в полуприседе разминает ногу, растягивается, показывая мне скорее своё волнение, а не навык. – Ты мне не учитель.
– Да что ты знаешь об учении! – протестую я тут же, прерывая её. – Тебе в Институте не дали даже возможности учиться по-настоящему.
– Пусть ты стал моим Путеводным ненадолго, но после выбора Богов – мы соперники, – обиженно отвечает Шамсия, ненадолго опустив голову. Её косы зазвенели бронзой. Я вдруг вспоминаю – скифы учатся всему в полях, на ходу, им не нужны лекции и дощечки для записи. Находясь всегда неподалёку, я так или иначе влиял на неё и подавал пример. Значит, не так уж категоричен её отказ быть моей ученицей.
– Ты можешь положиться на меня, Шамсия…
Она убегает прежде, чем я мог бы сообразить достойную речь и продолжить. Она права, теперь мы тройка атлетов, и совершенно неясно, что нас ждёт после входа во Врата. И всё же бросить их я не могу, нужно следовать дальше.
Я оглядываюсь на Лазаря, он вздыхает.
– Почему я таскаю тебя на себе постоянно?
– Потому что тебе меня жалко?
Его палец упирается мне в лоб. Стрела, пущенная точно в цель.
Добраться сюда оказалось мучением, очередным вызовом, испытанием на прочность – всем вместе. Мы сильно задержались, и я не ожидаю никакого приёма, еды и сна, лишь хочу увидеть Отца и Путеводного. Или уже не Путеводного вовсе, а соперника-чемпиона, который благодаря своему опыту расправится со мной даже без ноги. Уже перед самым поворотом я понимаю, что не хочу приближаться к Вратам, за которыми меня ждёт истинный Отец. Бог затребовал, чтобы мы все трое явились к нему на поклон, но как мне встретиться с ним после Его явления и жесточайшего выбора на глазах у стадионной толпы? Где найти сил? Я ныряю на лестницу и заставляю себя идти вперёд с гордо поднятой головой.
Первым вижу Ираида, а вместе с ним Шамсию – и не могу отвести от неё глаз. Стараюсь улыбнуться, но тут же путаюсь в ногах (не из-за волнения и смущения, лишь от усталости), а потому делаю остановку, сажусь на ступеньку, свешиваю ноги. И дышу. Воздух с трудом даётся лёгким – он одновременно липкий, тяжёлый и колкий. Я стараюсь не вспоминать о том, как мы стали избранницами, но Шамсия занимает все мои мысли, и её лицо, кажется, отпечаталось на внутренней части моих закрытых век – мерцает и пульсирует в такт ударам сердца.
Собравшаяся для встречи опаздывающей избранницы толпа не нравится мне. Теперь я узнала их истинную суть, поняла, когда меня дёрнули за волосы на стадионе Горгиппии, показав свои искажённые страстной яростью и покорностью лица. Я и правда возненавидела народ, которым ещё недавно хотела править, который хотела вдохновлять и ради которого намеревалась побеждать. Я хотела поговорить об этом именно с Шамсиёй. Она бы поняла меня. Или нет? Почему она улыбается, а я не могу?
Мы встречаемся на полпути, Ираид и Шамсия идут мне навстречу. Подход к Солнечным вратам вымощен мелким камнем, залитым связующим застывшим раствором. Ступать по нему приятно, ногам становится легко. Я рада воссоединению с друзьями-соперниками. Это первая встреча после того, как нас выволокли со стадиона и передали в добрые руки, что наложили на наши сбитые колени обеззараживающие мази и развели всех троих под разные арки.
– Ксанфа! – радостно приветствует меня Шама. Протягивает руку, я её радостно принимаю, покачивая наши сцепленные ладони. – Наконец вы прибыли. Атхенайя с тобой?
– Отдыхает недалеко отсюда. Она совсем… не спала ради нашего пути, – говорю я вместо других, более нужных сейчас слов.
– Ты в хорошей форме, – зачем-то хвалит меня Ираид, и я насмешливо кривлюсь. – Ой, ну началось…
Они выглядят ужасно, но я вряд ли лучше – давно не видела себя в отражении начищенного серебра. Мы измучены и выглядим негоже для избранников великих Богов, на которых даже не взглянешь без боли.
– Я должна остановиться вот тут, – нехотя указываю на величественный дворец, до последнего украшения выбитый из камня, вход в него – пещера, и в пещеру эту преграждают путь Великие врата. Говорят, Солнце спускается сюда каждый свой исход, но мне кажется, на самом деле он здесь впервые – по крайней мере с тех пор, как рыжеволосый кузнец, бывший чемпионом, умер в своей постели.
– А мы живём в семье Лазаря, – делится Шамсия, переминаясь с ноги на ногу. Я замечаю, что на её ступне больше нет повязки, – славно, значит, она в полной готовности обойти меня в любом виде атлетики. – Но они боятся Богов. Это странно. И немного заразно. Вынуждает бояться тоже…
– Ксанфа, – Ираид касается моего плеча. – Грядут странные и страшные времена, Шама здесь права. Скорее всего, нас будут пытаться настроить друг против друга, нарочно или нет. Но помни одно: это всего лишь состязание. Я твой Путеводный и не сделаю тебе ничего плохого.
Должно быть, он хочет получить от меня встречное обещание, но я не знаю, смогу ли дать его. Мои ставки выше, чем их. Весь этот божественный спор – всего лишь прикрытие для того, чтобы Солнцу было веселее наблюдать за нашим соревнованием. Он дал мне сильных соперников, которые мне небезразличны, а значит, Игры будут долгими. Что будет, если я не оправдаю Его надежд даже так? Не дам Ему зрелища, упав на первом же испытании? Я Его дочь, избранная им будущая чемпионка, которая не может проиграть безногому мужчине или скифке. Перед тем как расправиться со мной, Шамсию Он добьёт второй вспышкой, а Ираида – лишит, наверное, ещё и руки. А я буду смотреть. Вздрагиваю, представив это. Никто из нас не знает, на что Солнце на самом деле способен, – мы Его увидели-то впервые.
Мне слышится вздох Ираида, словно он жалеет меня. Я так долго и упорно работаю, чтобы доказать Ираиду свою силу и выносливость, а он опять начинает давить меня обратно к золотым мешкам, на которых я приехала слабачкой. Его слова нельзя понять как заботу, ибо он снова списывает меня со счетов, считая, что способен запросто меня победить.
Говорю резко и настырно и намеренно груба – усталость с дороги даёт о себе знать.
– Я могу защитить тебя перед Отцом. Ты не можешь оставаться моим Путеводным и участником одновременно. Сними себя с Игр. Пойдём, сам ему всё скажешь.
Шагаю им наперерез, и Шама, задохнувшись на мгновение, хватает меня – крепко, никто никогда не позволял себе касаться меня так, причиняя боль. Она щипает меня за живот свободной рукой.
– Извиняйся. Ты нечестная. И жестокая.
Вот и закончилось игра в радостное воссоединение друзей. Они переживали, доеду ли я? Или волновались, пустят ли их во дворец, если я сгину в пути? Я оттесняю Шамсию и, сама не зная, откуда в ногах берутся силы, – пячусь спиной к своему дворцу.
Я решаю солгать Шамсии в лицо, чтобы не думать больше о том, чем может обернуться наше соперничество.
– А как иначе победить вас? Дружба здесь помеха. Ты знаешь слово «помеха»? Это то же самое, что смерть.
Шамсия хлопает ресницами, напоминая мне дикое животное – я редко, но видела их с мысов Боспора. Чтобы скрыть увечья почвы, вместо садов на моей родине земля устлана тканями с узорами, чтобы они радовали глаз. Но на деле они лежат, чтобы скрыть кости погибающих зверей, то и дело появляющиеся тут и там. Царевне не стоит останавливаться на мысли, что мир уже погиб однажды и погибнет вновь, медленно или в одно мгновение, стоит её истинному Отцу щёлкнуть пальцами. Ничто по-настоящему живое дома меня не окружало никогда.
– Прекрати это! – почти с сожалением говорит Шама и пихает меня, да так небрежно, что меня охватывает желание оттаскать её за волосы в ответ. – Ты ужасно слабая. И твоя слабость не тут, – она пытается потеребить меня за мягкое плечо, но я отталкиваю её острые руки-ветки, – а вот здесь!
Она тычет пальцем мне в голову, и я отбиваю её руку со всей злостью, на которую способна. Ираид оттесняет Шамсию, но не в попытке защитить меня от нападения дикарки со степных земель, – он защищает её от моего грубого ответа.
– Вы обе мало понимаете, что происходит! – рявкает Ираид. Его голос обладает способностью становиться твёрдым и властным, когда он испытывает гнев. Вот и сейчас – из обычного тренера он превращается в Путеводного, и обе мы вздрагиваем от его резкого тона. – Вас обеих поставили на колени и вынудили подчиниться воле Солнца. Море пока что оказался милосерднее – не выбил подмену из-под меня, но не забывайте, как Боги умеют обходиться со своими любимцами, – он переходит на злой шёпот, вынуждая нас неосознанно склониться к нему, забыв о ссоре, и смотрит на свою изувеченную ногу, а потом на нас обеих. – Поднимемся к Нему, заявим, что готовы к состязаниям. Выслушаем Его указ и послушными зверушками пойдём, куда скажет, показывать себя, сильных и красивых. Вопросы остались?
– Да, только один, – я улыбаюсь, но чувствую себя измученной. – Ради чего Он притащил нас в Колхиду?
– Вот сама у него и спросишь, – он издевательски щурится. – Вроде как Он твой родственник, нет? Так обычно говорят чемпионам – «ты избранный, иди в храм, молись». И так как мы избранные, самое время идти и молиться. Пошли.