– Отлично выглядишь.
Я не верю Ираиду.
– А ты не очень, – со вздохом замечаю то, как он измучен. Кудри мокрые от пота, прилипли ко лбу, как и потемневший от влаги хитон прилип к плечам. Я брезгливо ворочу от него нос, не учуяв маскирующих естественный запах масел. Замечая эту мою реакцию, он взъерошивает волосы и оправляет выцветший чемпионский плащ.
– Не наблюдаю радости по поводу грядущей победы.
– Она мне не обещана.
– Это верно, – он улыбается, и, как мне кажется, делает это даже самодовольно, наслаждаясь моей готовностью отчаяться. – Тренироваться надо было больше. Атлетика полезнее эмоций.
– Я не спала всю ночь! – спорю с ним, пытаясь доказать, что имею право быть сварливой и имею право раздражаться от его хриплого голоса, вздохов и дурного настроя, которым он заражает меня, как этой их вездесущей вспышкой. – И, между прочим, попала под небесную воду. Ты хоть немного этим обеспокоен?
– Наш мир сходит с ума, и мы вместе с ним.
– Предки наверняка говорили так же, прежде чем подохли!
– Именно! – Он почти с силой хватает меня за плечи, и его безумие колет мои напудренные до гладкости щёки. И сердце моё колет тоже. – Ты справишься, чего бы там себе ни надумала. Выйти на церемонию – уже победа. Не у всех получается снести чемпионскую ношу, но я не встречал ещё существа, более отчаянно желавшего эту ношу тащить, кроме твоего сиятельства, вздорная царевна.
«Встречал, – хочу сказать я и глотаю эту колкость. – На бронзовую олениху похожа».
– Ты не видела Шамсию? – бодро спрашивает он, и на это я глотаю ревность.
– Не знаю, где она. Присматривается к лаврам проигравшей?
– Таких нет, – хмурится Ираид и тут же хмыкает. – Понял, ты, видимо, помолилась под небесной водой и осмелела. Не узнаю в тебе настоящую Ксанфу.
Мне не стоит забывать, что за каждую мою даже самую маленькую удачу этому полису, этой республике и этим людям – соратникам, казалось бы, – положены грубо сотканные мешки, битком набитые золотом. Спорю сама с собой на один – Ираид в случае моей победы получит несколько таких. Я не хочу думать, словно я физически слабее, и всё же они меня вынуждают сомневаться в себе. Зато я богаче.
В Боспоре пересохли все реки, осело и море, старые дворцы шатаются, но люди внутри них всё ещё упиваются роскошью, собранной со всего Союза. Вот что отличает нас от прочих стран – среди разрухи и засухи, не найдя еды и собственного ремесла, мои предки взрыли землю и нашли золото – и эти подземные ямы разорялись беспощадно. Обитые камнем и древним железом, они были доверху заполнены кирпичами из драгоценности, которой в Синдике тогда даже не знавали. Колхидцы не сумели сделать сталь высшей ценностью, хоть мы и вверяем этому металлу свою жизнь чаще, чем золоту. А Боспорское царство – что ж! – преуспело, дар убеждения – это наше искусство. Достаточно легко убедить, что нечто – драгоценность: если это найдено в недрах, то это уж точно даровано Богами; а если золото и Солнце похожи цветом, то и значимостью тоже.
– Ничего не изменилось? – требовательно спрашиваю я у сформировавшейся свиты прислужников, которую составляют студенты и студентки, пытающиеся хоть немного прикоснуться к процессу Игр. Они с таким восторгом реагируют на всполох каждого декоративного факела, что я становлюсь снисходительной к ним, как к детям.
– Ничего, ваше сиятельство, всё согласно сценарию, который вам должны были предоставить ранее, – одна из прислужниц важно указывает на большую насыпь, на которой камнями выложена схема начала церемонии.
Мне должны были сообщить, но я участвую наравне со всеми – и потому со мной не считаются. Даже Путеводный от меня отстранён. Несмотря на все тяжёлые камни, которые я исправно поднимала каждый день по тысяче раз, несмотря на мой выправившийся стан, безустанные ноги и прямой жёсткий взгляд, несмотря на исправное посещение его занятий, несмотря на все мои старания… он как будто совсем не верит в мой успех.
Заметив испарину волнения у меня на лбу, одна из девушек, невысокая и самая ответственная, прикладывает сложенную ситцевую тряпочку к моей коже, стараясь не смазать пудру. Чувствуя её сопереживание, я не могу сдержаться:
– Два почти бессонных бесконечных мучения от восхода до исхода… Сначала эта небесная вода, потом подготовка. Вы знаете, сколько ударов сердца я провела недвижимо, чтобы мастера запечатлели мой лик? Только прилегла – снова одели и вывели сюда, под уходящую луну, ловить первые солнечные отблески!
Я жалуюсь, и меня начинает обмахивать парень, что стоит ближе всего. Я млею от ощущения, будто вернулась домой – туда, где я самое важное и драгоценное, как кирпич золота, как уже давно избранная и признанная. Отрицаю свою слабость. Дело не в том, что я не готова к соревнованиям, – просто мне в тягость думать, будто кто-то может быть быстрее и сильнее меня. Почему Олимпийские игры сконцентрированы лишь на атлетике? У меня много других достоинств.
Прислужники молчат, лишь хмыкают одобрительно мне и осуждающе на словах о тех, кто меня мучил. Я подаю руку юной помощнице, и она разминает мои пальцы, которым ещё держать церемониальный факел до победного конца церемонии. Сегодня мне предстоят не состязания, но каждую мышцу тянет от ожидания.
– Это правда, что твой истинный Отец…
– Что?
Я возмущённо оборачиваюсь на голос, вырвавший меня из попытки отвлечься от волнения. Чуть поодаль топчется юноша, брошь на хитоне – молодёжное институтское движение. Он нервно кашляет и показывает сложенную бумагу и грифельную палочку. Дорогие вещи, важные – видимо, и задача перед ним стоит непростая.
– Я готовлю записи для нашего вестника, – говорит он вроде бы уверенно, но при этом выглядит так, словно всё внутри него бьётся в конвульсиях. Кадык скачет вверх-вниз. – И нам очень важно выяснить заранее: уверена ли её сиятельство, что на Олимпийские игры впервые за жизнь нашего нового поколения прибудет Солнце?
Я глотаю горячий воздух и встряхиваю кудрями, собранными на моём затылке. Гребень, который держит причёску, уже нагрелся от приглушённых утренних лучей, а церемония начнётся только через десяток тысяч ударов сердца. Похоже, самое время мне – одной из потенциальных избранниц и главных претенденток на лавровые ветви – уделить время заинтересованным в моей судьбе. Удивительно быстро распространяются слухи по факультету лженаук – стоило мне оговориться о предзнаменовании небесной воды при лжеучёных, и уже набежали писари за разъяснениями.
– Сказано, что последний избранник моего истинного Отца был зачат перед старыми Солнечными вратами в Масетике, столице Колхиды, – я говорю быстро, и он успевает за мной царапать с удвоенной силой, – и его наследник сковал новые ворота Солнцу, став величайшим кузнецом. Но тогда не было Союза…
Я замечаю, что все люди кругом замолкают – да так резко, словно это я оглохла, – и обращают своё внимание ко мне, подслушивая. Силой вынуждаю себя продолжить так же смело, как начала.
– …и мы не можем знать, вернётся ли Солнце к нам, – до тех пор, пока сами его не пригласим. И я считаю, именно сейчас для этого самое время. В год Горгиппии, когда мы смогли построить стадион до самых небес и прыгнуть выше любых других Олимпиад. Слава полису Горгиппия, слава Союзу – вот что я скажу! По этой крепкой лестнице, – я указываю на ту, что идёт через весь стадион от ложа правителей до основания арены, – снизойдёт мой истинный Отец, который, несомненно, готов благословить меня. И так мы станем прижизненными свидетелями новой легенды о настоящих Олимпийских играх.
Хлопки раздаются слева от меня, нет сомнений – это Ираид. Но моё внимание приковано к Шамсии, мы с ней сталкиваемся взглядами поверх головы юноши-писаря – её землистая бездна против моего ясного неба. Я с притворным почтением киваю ей, якобы уважив силу такой достойной соперницы, как она; это деланый жест, я стараюсь казаться всем лучшей из избранниц Солнца.
Шамсия кивает мне в ответ, машет рукой и показывает на свой бронзовый корсет, отлитый по форме её худого тела, – между нами прорва людских голов, целая стадионная пропасть. На каждом арочном балконе в полутени разогревают свои мышцы десятки атлетов, вызванных из своих республик для большей внушительности солнечной церемонии. Мы не будем состязаться физически, лишь немного постоим, ожидая нисхождения огня в факел, – и на самом деле выбор Бога будет только между двумя; остальные здесь в роли декораций. Мне неприятно, что Шамсия среди прочих, а не в отдельной ложе, как я. Хочу равных условий для нас обеих, но бронза золоту не ровня.
Я не разделяю взволнованного ропота, а вот Шама отдаётся ему полностью. Она даже пританцовывает, подпрыгивая на одной ноге, – и машет всем, кто машет ей. Наивная избранница народа, не знающая ни проигрыша, ни победы. Не могу найти в ней хоть столько-нибудь изъянов, зато сполна замечаю их в себе.
Писарь вновь привлекает моё внимание.
– Хочешь ли ты сама встречи с Ним?
– Мечтаю, – я стараюсь звучать уверенно, но самолюбие внутри иссякло. – И жажду, ведь только Его волей я стану чемпионкой, верно? Это подтвердит мой Путеводный.
Ираид, вопреки моим ожиданиям, на людях радуется тому, что я его ученица. Он ловко тянет меня к себе, обнимает за плечи и позволяет уже знакомым мне студентам с факультета искусств зарисовать наши образы для достоверного пересказа.
– Эта атлетка сделает меня величайшим учителем Союза – о чём ещё я могу мечтать?
Ираид ослепительно улыбается, и я долго смотрю в его выбеленные зубы, неестественно сияющие между коричневых губ, усыпанных пятнышками темнее его цвета кожи. Как натянуты его мышцы, как напряжены рука и бок – он почти дрожит.
– Что у тебя болит? – я неосознанно обнимаю его сама и крепче придерживаю рукой, пока он сдавленно выдыхает. Приподнимаюсь на цыпочки и даю ему необходимую опору – понимая, что ему больше не у кого её попросить. Он осторожно меня отпихивает, переносит вес на подмену прочно и то ли нервно, то ли со злостью расчёсывает свои волосы пальцами, продолжая улыбаться – но уже не мне.
Я сознаю, что больше не ощущаю его поддержки. До этой пустоты я словно не замечала ни его хлопков в ладоши, ни криков, ни страховки – а теперь и голос его переменился, и он сам утратил что-то важное для меня, нужное, за что я цеплялась.
Подвела ли я его? Не решаюсь спросить. Нервно сглатываю, стараюсь не думать больше о том, как делано он улыбался, в том числе мне.
– Будут ли наставления? – спрашиваю я с надеждой.
Ираид смягчается на секунду, я вновь тянусь к нему, как садовые сокровища, несмотря на опасность сгореть, тянутся через защитный купол к Солнцу – с надеждой получить ободрение. И он касается своей непривычно горячей ладонью (словно окунул её в песок в самый разгар дня) моего плеча.
– Ты зря не считаешь себя атлеткой.
– В каком это смысле?
– То, как ты вздохнула, когда я сказал «эта атлетка», – с недоверием… Ты это зря. Если допущена к соревнованиям – значит, атлетка. Недооценивать себя можно, но давай после Игр уже, когда лавры около лежанки оставишь и разгорячённые закостенелые конечности расслабишь. А пока…
Он тычет мне пальцем в золотую отражающую пластину-украшение на груди.
– Без огня не возвращайся, атлетка.
У меня есть всего пара мгновений, чтобы понять Ираида. Не именно его слова сейчас – а всего, в целом. Мы почти не знакомы, и я с горечью отмечаю это, когда не могу распознать причину боли в его глазах. Мне он кажется таким же Богом, каким иные союзники мнят себе Солнце или Землю. До Бога нельзя дотронуться, пока он не захочет, – и Ираид, несомненно, такой же. Вблизи он уже не так красив и стареет: тёмные пятнышки расползлись по лицу, на щеках собираются складки от привычно широкой улыбки. А губы сейчас растянуты через силу, челюсть подрагивает, но он упрямо улыбается, чтобы меня благословить. Единственное, что отличает Ираида от Бога, – при несомненной мощи его стана – это несовершенство и неисправимая надломленность.
Наконец замечаю его факел. Такой же, что мои прислужницы заботливо держат за меня. Но если они относятся к нему как к святыне, то Ираид бросил запасной атрибут на скамью и рассыпал всё горючее, которое имело шанс воспламениться по Солнечной воле. Не знаю, зачем ему вообще его дали? Думаю, ему всучили его обманом, ради деланого уважения и чтобы отличить важность его учительского дела – для не знающих всех подробностей его судьбы жителей Союза.
– Тебе нужно быть бережнее с артефактами, – указываю на его факел я.
– Это твой второй. Мне-то зачем? – говорит он сухо, и прежде, чем я успеваю осудить его, он указывает на свою ногу.
– Ну, ты величайший атлет… – пытаюсь оправдаться на ходу.
– Просто позаботился о неожиданностях. Я же Путеводный, думаю наперёд. Твой, между прочим. – Я в ответ молча хмурюсь, пока он продолжает дразнить меня. – Хочешь, чтобы я вышел и затмил тебя? Говорят, я у Солнца любимчик. Пять оборотов еле-еле без меня протянул, может, до того соскучился, что прямо с постамента меня украдёт.
– Как-то ты быстро его простил… – бормочу я уже не столь уверенно в ответ.
Я жду, что Ираид поменяется в лице и разгневается на меня, даже устроит истерику, какая присуща всем самовлюблённым чемпионам, но в который раз не угадываю. Может, дело в том, что он старше, или в том, что мужчина.
– Не простил. Но что отнято – уже обратно не пришьёшь, – и он вздрагивает и отворачивается, резко прерывая наш разговор. Я зашла на запретные земли, не совсем разобрав границы.
Делаю шаг назад, словно меня уже опаляет ритуальный олимпийский факел. Другой бы извинился передо мной, потупив взгляд, замешкался и под давлением хранителей моей семьи пообещал бы искупить свою вину. Но эта иерархия сработала бы только в Боспоре. Равенство, равновесие… А теперь извиниться хочется именно мне. Стараюсь расслабить своё тело, хотя по жилам будто бы раскалённая сталь разлилась, чтобы меня укрепить. Снаружи меня украсили, как здание к Играм. Красочные завитки на стадионе – и на мне такие же. На плечах золотые наручи, кожу уже натёршие до влажных вмятин, и на трибуны сверху навешаны похожие кольца. Но я сама не изменилась. Состою из всё того же дряблого мяса, которое любой аварец разделал бы на раз. От собственных мыслей я дрожу и, лишь бы перестать поглядывать на блистательность других участников церемонии, развожу руки так, чтобы украшения ловили мутные отблески предрассветного неба и показательно для других сияли.
– Мы и правда будем стоять на месте, пока Отец не подожжёт мой факел? – я пытаюсь привлечь внимание Путеводного и свиты, чтобы вокруг меня началось хоть какое-то движение, перетягивая на себя взгляды зрителей.
– Но факелы у всех! Может зажечься и у кого-то другого, – радостно выдаёт один из студентов сбоку от меня, вынуждая обернуться к нему в полном недоумении. Он говорит так, словно факел – это случайность, а не избранность.
– Как тебя, говоришь, зовут? – я складываю руки на груди и хмурюсь, чтобы преподать ему урок. Ираид едва слышно усмехается тому, как мальчик меня поймал.
– Архий… – его голос немного дрожит. Всё же Ираид прибавил мне уверенности в себе за то время, пока тренировал. И пусть в физической силе я всё ещё уступаю всем, кто выращен в атлетике, у меня есть способности тоже, врождённые, данные по воле судьбы: мне просто нужно их в себе отыскать, когда начнутся состязания.
– Иди к Морю, Архий. Посмотри на эти жадные волны и подумай над тем, чьё покровительство тебе и правда суждено.
Он мне повинуется, и свита сначала раздваивается, а потом пожирает недоброжелателя, оттесняя его из ложи. Эти студенты здесь не ради меня – это курсы Ираида, которые следуют за ним в любую часть Института, и особенно туда, где будет стоять избранная царевна в лучах всеобщего внимания. А мне лишь нужно держать лицо, пока все окончательно не поняли, что я самозванка, а не спасительница нашего мира.
Эта церемония – только начало грядущего невыносимого величия Игр. Не могу же я споткнуться уже здесь?
– Ладно, – решительно убеждаю себя, – мне победа нужна сильнее сна и воздуха. Покажу им всем, – я пренебрежительно показываю на толпу, не замечая в ней лиц, – люди подо мной бурлят, словно вода под скалой. Путеводный вновь лишь смеётся надо мной.
…или что-то такое, я не до конца расслышала, кто здесь и для чего конкретно топчется. По правую руку от меня бородатый парень точит свой клинок, а позади – смуглая девушка стоит на руках, удерживая длинную, почти красную косу в зубах. Немного безумная компания, но разношёрстная – и тем мне приятная.
– А у вас нет дурного предчувствия? – немного задумчиво, но намеренно чётко говорю я вслух на общем наречии, не особо рассчитывая на ответ. Ради единения Союза в ложах намеренно спутаны национальности – неизвестно, понимаем ли мы вообще друг друга, но подружиться как-то должны.
Мужчина лязгает клинком прямо над моим ухом, я медленно отстраняюсь от него – смотрю на бороду, на лезвие и наконец – в неестественно светлые глаза под чёрными ресницами и бровями. Аварец улыбается и подмигивает мне.
– Дурное сбылось, угроза ушла. Можешь расслабиться, Шамсия из племени Ветра, – он говорит на общесоюзном потрясающе, лишь с неуловимым акцентом.
Я смотрю на него с открытым ртом, а он ловким движением возвращает свой клинок в ножны и, чуть помедлив, протягивает мне руку, растопырив пальцы. Я долго смотрю на его широкую ладонь и стараюсь в уме примериться своей рукой к его – а он хватает меня сам, стиснув мою ладонь в своём кулаке, и трясёт нашими руками, поджав локоть.
– Я Камал. Из Хасиса, – говорит он мне, а я глупо молчу, не понимая, как должна реагировать. – Это главное поселение каганата. Коневодское.
Ну конечно! Эти люди лишь с виду кажутся случайными встречными, на деле же ни один участник церемонии не является бродягой с обочины Союза (кроме меня самой, конечно). Камал снова улыбается, потому что улыбка делает его более добродушным на вид, и он это знает.
– Шама, – я прошу его сокращать моё имя. – Я скифка. Рада встретить достойного соперника.
Он молча кивает и поправляет шнурок, которым перевязаны его волосы на затылке. Я запоминаю Камала, зная, что, если на игровом поле пятиборья подо мной взбрыкнёт конь, – я закричу именно его имя, и рано или поздно толпа приведёт мне его на помощь. За это мне и мила толпа – единство в пустоте незнакомства.
Я едва могу наклониться из-за бронзовой скорлупы, в которую меня засунули, к приподнятой ноге – чтобы поправить свою повязку. Если мне предоставится возможность пожертвовать чем-то на алтаре, то мои молитвы будут посвящены доброте и умениям Лазаря, потому что благодаря ему я прочно стою на ногах. Рана не затянулась за краткие мгновения после исхода, однако я определённо чувствую свою ногу более здоровой, чем она была вчера. Проверяю, могу ли наступить на неё, – на пальцы нет, потеряю равновесие. Но сделать выпад, чтобы замахнуться, или стоять на земле прочно, натянув тетиву лука, – смогу легко. Я удивительно хорошо ощущаю своё тело с тех пор, как Земля избрала меня своей жрицей, словно Богиня мне в этом помогает: чувствую, что сейчас сильнее прежнего, но совсем скоро, на новое полнолуние, опять дам слабину (только теперь буду к этому готова).
– Ты только никому не уступай, – вдруг говорит мне Камал, и его охотно поддерживает девушка с красной косой, когда вторит протяжным скифским возгласом. Я удивлённо смотрю на них обоих, а они лишь усмехаются в ответ. Вокруг меня смыкается нечто незримое, только угрозы я от этого не ощущаю. Может, это значит, что я теперь не одна?
Мне непривычна поддержка даже от своих: редкие скифы в разных ложах не выказывают радости, если я машу им, – способны только безразлично кивать. Но я знаю, мой народ может многих тут обойти: нас жизнь приучила соревноваться с самими собой – с ленью, страхом и даже голодом. Мне странно сознавать, что, пока я мало-мальски училась здесь жить, прочие атлеты спокойно прибыли из своих родных земель и так же безразлично убудут, когда всё закончится. А что буду делать я?
Стою в ложе с незнакомцами, радуясь, что мы являемся таковыми: мне легче будет забыть их разочарованные лица в случае моего проигрыша Ксанфе.
– Это даже нечестно, правда? – я стараюсь звучать дружелюбно; лишь бы краснокосая не насмехалась над моим неумелым говором. – Мы все проиграем царевне, ведь выбирать будет её Отец – Солнце.
Помимо меня, Камала и опасной девушки, ложу заполняют другие атлеты со всего Союза, они разминаются, вовсю растягивая мышцы и скручивая свои тела, словно на церемонии устроят внезапную проверку на прочность. Что ж, быть наготове – полезный навык, которому бы мне, если честно, поучиться.
– Говорят, что выбирать будут из вас двоих, – говорит мне краснокосая наконец, являя свой голос – низкий и скрипучий. – Говорит же тебе Камал: никому не уступай. Даже Ксанфе.
Я решила, она смеётся надо мной.
– Ниару поведала мне о тебе, – она щурит глаза, заметив моё замешательство. – Мы проживаем на краю Синдики, но тем и хороши Игры, да? На них можно податься из любого угла: главное, быть сильной и достаточно угрожающей, чтобы политикам в своей ложе стало не по себе от меткости нашего копья.
– Ты пришла от Ниару? – я говорю это с бо́льшим восторгом, чем хотела бы. Да, мы с охранницей не слишком добрыми подругами разошлись, но я часто думаю о той правде, которую она мне, более опытная скифка, доверила. И понимаю: краснокосая воительница – тоже скифка, осевшая на берегах гостеприимной Синдики. Раньше я не ведала судеб тех, кто покидает родное племя. Иногда их даже вычёркивали из семейных списков и переставали считать скифами – признаюсь, я и сама до сих пор побаиваюсь этого изгнания, потому что ослушалась свою Владыку и всё же подалась на запретные мне Игры, – и вот передо мной живые доказательства того, что никакое окисление волос до рыжевато-красного и подведённые на синдский манер глаза не сделают меня не-скифкой, как не сделали…
– Рифка моё имя. Рождена в племени Края.
Мы с Камалом вместе присвистываем – это настолько дальние земли, что пунктир их обозначения на картах смешан с бугристыми предостережениями ядовитых пустошей.
– Ой, не глядите на меня так! Перед пустошами тоже есть жизнь, – Рифка резко отводит ногу назад так, словно собралась ею замахнуться и ударить. – Союз, единство, ну в самом деле. Не заразная я.
– А кто-то думает иначе? – задумчиво тяну я, опять заглядываясь на блеск уже другого острия в Камаловых руках. Я не ощущаю никакого соперничества между нами, оттого жалею, что не смастерила себе лука или копья, чтобы тоже чем-нибудь похвастаться. Рифка удивительно гибкая и почти обнажённая для подвижности, а Камал – худощавый и острый сам по себе, одет в мешковатый обмот от горла до лодыжек, весь спрятанный – под стать стальным драгоценностям, и только я стою в синдской одежде – зато украшенная скифской бронзой. Другие атлеты недоброжелательно косятся на громкий наш разговор.
Интересно, Ираид когда-нибудь беспокоился о судьбах остальных атлетов? И беспокоится ли Ксанфа? Избранник Солнца не лишает других достойных возможности пробовать свои силы, участвовать и даже снискать свои малые победы, но дойти до вершины никому из них не будет суждено.
– Я-то лично болею за тебя, – говорит Рифка почти мне на ухо, лишь бы никто не уловил её слова против избранницы Солнца, – я потому и прибыла. Ниару говорит, что скифов тут с радостью сожрут, но нас скорее бросают свои же. А мы с тобой теперь другие, без племени, – мы плохого отношения к себе не позволим. Игры не выиграть сразу двоим, но, может быть, выиграть сообща.
– Втроём, – подмечает Камал, хмыкая. Он-то точно нас слышит. – Я здесь ради своей сестры Патимат, которой отец запретил участвовать. Если ты победишь, я вернусь в Хасис и заставлю отца изменить своё мнение, докажу ему: женщины способны на большее и могут стать чемпионками. Сестре нужно доучиться в Институте. А мы здесь объединим Союз ещё крепче, так?
Мы с Рифкой киваем, переглянувшись. Нам может не нравиться Камал, но Патимат мы помочь обязаны – хотя бы потому, что она такая же женщина из отодвинутого за полисы мира, как и мы сами.
– Я не ошибусь, если… Вы оба – мне в помощь победить? Уже на Играх?
– Не в помощь, а в поддержку, – Рифка фыркает.
– Уж с конями ты вряд ли в ладах, – подмечает Камал и попадает в цель.
– Возьму на себя самое опасное, – обещает Рифка, но затем, встретив моё удивление, спешно добавляет: – Присмотрим за тем, чтобы даже избранница тебя не обошла. Иначе зачем Игры-то выигрывать? Золотую монету, может, какую дадут?
Я хмурюсь, стараясь припомнить среди пламенных речей, которых пришлось стерпеть немало, хоть какое-то упоминание достойной награды за наши старания. Я лишь думаю – победительница обратится к Солнцу и попросит прохлады. Лично я для себя так решила: никакие богатства мне не нужны, только бы тот мир, который я знаю и люблю, не иссох до самых своих недр и выжил, может быть, даже расцвёл, как сады лжеучёных в глубине мраморного Института. И чтобы хоть один такой сад когда-нибудь родился в Скифии.
От разговора нас отвлекает Парфелиус, который выходит в главную ложу, – прежде чем увидеть его, я слышу восторженные крики вокруг и понимаю, что так рукоплещут только главе полиса, принимающего Олимпийские игры.
Я видела Парфелиуса близким и земным совсем недавно, но сейчас он разряжен, как и я, – излишне, будто вот-вот наречёт себя Богом. Усталое мужское лицо отрисовали заново, превратив в маску праздного правителя, пышущего здоровьем. Его улыбка – белая линия губ из одного уголка рта в другой; глаза – густо накрашенные, напоминающие нечеловеческий прищур. Смотреть на него мне неприятно, и я невольно ищу Ксанфу и Ираида, надеясь встретить их взгляды в ответ. Но они сосредоточены на речи правителя, я вижу, как напряжённо оба вслушиваются в гулкое эхо голоса Парфелиуса и иногда перекидываются фразой-другой между собой. На таком расстоянии и в рёве толпы мне союзный говор не сильно понятен. Рифка и Камал переведут, понимаю вдруг – и усмехаюсь своему везению.
А вот гул толпы мне понятен. Он вторит моему наречию – вскрики и возгласы, мешанина из восторга, предосторожности и гнева, и он не сильно отличен для меня теперь от привычных воплей других народов. Если прикрыть глаза – громкий клёкот звучит для меня с разной тональностью, разветвляясь и обретая собственный смысл. Я распознаю предвестие беды. Одним возгласам вторят ритмичные удары морских волн о берег. К другим голосам присоединяется знакомый мне рокот разгневанного неба. А к третьим…
– Кто-то грядёт, – шепчу я в лёгком трансе, позволяя Рифке подхватить меня под руки.
– Что-то?
– Кто-то, – упрямо повторяю я, стараясь прокашляться, в горле першит. Оглушительный раскат застаёт нас всех врасплох, но мы не подаём виду.
Парфелиус призывает не обращать внимания на очевидное предупреждение, Рифка тихо меня успокаивает. Распорядители просят атлетов выйти из ложи, пройти на ступени стадиона и выстроиться так, как было задумано. Я даже успеваю кивнуть Атхенайе – она хоть и бледна, но старательно улыбается всем, кто просит её поддержки. Я утешаю себя мыслью, что в её глазах лишь страх неудачи, ведь она вкладывает в эти Игры больше сил, чем другие.
Церемония проста. Большой Факел поднимается вверх. Солнце должен снизойти огнём или искрой в подготовленные сухие насыпи внутри наших малых копий. У кого загорится – тот и избран Солнцем. Я крепко сжимаю малый факел в руках, но внутри него ничего нет. Я подозреваю, что в него должно быть насыпано горючее. И я стою далеко от света, почти в тени.
Ксанфа станет избранницей Солнца, она его дочь. Я понимаю, что шансов у меня нет. Сердце бьётся быстрее, чем бегут мгновения, и моё дыхание сбивается множество раз, пока мы ждём, когда нещадные лучи дадут благословенный огонь.
Я одна из избранниц, потому что выстояла вспышку, успокаиваю себя я. Разве может быть что-то страшнее? Разве может что-то случиться?
Но случилось. Сначала зажглись факелы: тот, что нашли для церемонии скифы, и те, которые держали обе избранные атлетки. У других не зажглись.
Недовольный ропот проигравших оборвала явившаяся волна. Бурная пена разлилась под стадион, хотя до берега было слишком далеко. Явилось Море. Сказало: «Велю отдать Избранницу Солнца мне». Толпа ответила, что нас двое. И подчинилась, отдав обеих. Проигравшие были лишь рады.
Почему они подчинились? Почему?