Нас с Шамсиёй наперебой, отгородившись большими плитами, допрашивают наставники, лжеучёные и величайшие Путеводные факультета лженаук. Так же пристрастно они приглядывали за факелом, найденным в Колхиде: предвосхищая опасность и ожидая плохого.
Не стоило мне предпринимать попытку совершить ритуал без уведомления храмовых послушников. Кого-то всё-таки обидела своими молчаливыми ночными песнями, которыми пыталась приманить победу. Боспорцы убедительны, и наши молитвы хороши – вот поэтому мне нужно победить и достучаться до Отца, чтобы он дал нам стойкую к жаре пищу и спасение от болезней. Я же ради этих требовательных стариков и стараюсь!
А они мне всё замысловатыми словами на старых языках: «название небесной воды на букву Д», «некоторое ранее невиданное явление», «как именно всё началось». Я не запоминаю этих вопросов и не даю на них ответов.
Всё порываюсь встать и заявить о своём нежелании здесь находиться, но Шамсия меня осаживает своими слегка шершавыми и прохладными от камня смуглыми ладонями. После неё на моей коже остаётся то ли песок, то ли грязь, и отвращение от этого останавливает меня от крика.
– Я… мне… не знаю, как это. Вода. Как море, но не соль – нет запаха соли.
Она так нервничает, что на ходу запинается даже на тех словах, которые выучила недавно, выслушивая наши с Ираидом споры. И звучит виновато, словно если сама не поймёт и не расскажет, что лилось на нас с неба, – тотчас будет изгнана из республики навсегда. Может, так оно и будет. Сейчас устроят нам тут лечение от новой мокрой болезни.
– Это ваше дело – объяснять природу случайностей, вот и продолжайте сами, а нас зачем тут держать? – я огрызаюсь, чтобы они от нас уже отстали.
Шамсия снова прерывает меня, пинает уже перебинтованной ногой. Я поддаюсь ярости, но теперь не к лжеучёным, а к ней – пытающейся оправдаться в том, в чём не виновата.
– Может, это ты своим шаманством беду на меня наслала, скифка!
Она меня понимает, но злости не показывает – в её тёмных провалах глаз скачут отблески начищенных до блеска золотых приборов лжеучёных. Она хмыкает, ничего не говоря, но я всё равно слышу в голове её скрипучий песочный голос. «Защищаешь меня», – будто бы говорит она. «И чтобы скрыть это – нападаю, поэтому не привыкай», – отвечаю я про себя.
– Вы – обе – не проявили уважения к Богам! Они даровали вам предзнаменование, а вы его не поняли и объяснить не можете! Это не просто вода с небес!
Нас строго отчитывает учительница с факультета искусств. Она такая старая, что из неё песок сыплется.
– Это не предзнаменование! Это всего лишь природа! Так природа орошала плодородную землю раньше, упоминание небесной воды есть в некоторых книгах, – вступает с ней в спор старик-лжеучёный, и мне быстро становится скучно от их перепалки. Я сама пока не решила, как мне реагировать на эти странные капли с неба. То и дело я щупаю свою кожу, щипаю её и тру, пытаясь найти изменения, но их нет. Эта вода была не вредна? Но кто её вылил?
В купальнях – и холодных, и общих, и студенческих, и даже моих царских – вода льётся потоком из труб, подобно питьевому водопаду с гор, и наполняет ямы в камне, куда ложишься ты сама, чтобы влага покрыла тебя до ушей. Но тогда, стоя под грохочущим, ни виданным прежде рёвом… я впервые почувствовала, как вода стекает по мне. Я стояла под ней, и она захватила всю меня, обернула в заботливую ласку матери, которую я не вспоминала за всю свою короткую жизнь. Волосы мои тяжелели и прядями падали из строгой причёски атлетки. Даже давно высохшие одежды после этой воды липли ко мне, словно вот-вот застынут и скуют, как мокрая скульптурная глина постепенно схватывается, принимая особую форму, которую ей задаёт творец. Я, казалось, в запальчивом благословении небес промокла до самого нутра и теперь стала неосушимой. Это ощущалось подарком Отца.
– Должно быть, Отец развернул свой путь от Солнечных врат, чтобы снизойти ко мне, благословить на церемонии.
Я стараюсь выбрать самые умные, лженаучные слова, чтобы умудрённые опытом старики точно мне поверили. От напора моей уверенности, впрочем, кто угодно заразился бы этой хитрой ложью. Мне тяжко стоять на усталых ногах, но и попросить носильщиков до постели, как дома, я не могу.
– Объяснись, царевна, – лениво тянет из единственного тёмного угла уставший Парфелиус, тем самым объявив о своём присутствии. Высокопоставленность главы полиса не приглушает моего возмущения, ибо в какой-то момент вся моя жизнь свелась к атлетике; а в атлетике Парфелиус – всего лишь старший горделивый брат моего бессменного Путеводного. Впервые я так скучаю по Ираиду!
– Нечего объяснять, и глупцам понятно, – я старательно закатываю глаза, чтобы указать присутствующим: глупцы – это они. – Когда мой Отец доволен, его работа – озарять нас и меркнуть к ночи, чтобы потом снова взойти, верно? И никогда Он не нарушает этот порядок. И даже иногда светит пуще прежнего нам на радость. И уж если Он решил прибыть – обязательно оповестит. Ему подвластны все, даже Море. И тот выйдет из берегов – коли захочет Солнце… Что уж говорить о небесной воде?
– Хочешь сказать, что… эта вода… Его известие… Он собирается присутствовать на родительском собрании у дочери в Институте? – Парфелиус ступает так мягко, что я слышу между его вздохами шорох хитона под нарядным поясом из золота на его талии. Он первый нарушает нашу изоляцию. Шамсия инстинктивно жмётся ко мне, не то прося защиты, не то защищая сама.
– Эм, ну… да? – тут моя уверенность тает, но я быстро подпитываюсь от смуглой соперницы силой племени Ветров. Сейчас Парфелиус – тот порыв, который мне нужно вынести. – Ты сомневаешься в воле Его? Я хороша в молитвах, меня обучали с детства. Вот я Его и позвала.
– Это же хорошо! – Шамсия радостно вскакивает и чудом сдерживает крик от явной боли в ступне, а после спешит снова сесть.
– Ты как вообще соревноваться собираешься? – встреваю я поперёк открывшего рот Парфелиуса. Старики спорят вполголоса, является ли невиданное солнечное явление тем, что они предположили ранее. – И где умудрилась?
Она тянется погладить рукой надёжную лекарскую перевязь и стреляет диким взглядом в мою сторону, словно небесная вода отравила мою кожу и теперь меня лучше избегать.
– Солнце мой… – Парфелиус устало трёт глаза и скребёт ногтями щёки. – Идите в свои покои и выспитесь.
– Первые приготовления!.. Скульптуры! Порядок проведения… Осталось всего лишь… Ты же правитель!.. – опять голосят старики и старухи. Глава полиса отбрасывает их мнения махом руки.
– Не надо мне указывать! – я наверняка озвучиваю и свои мысли, и прерванного Парфелиуса. Я не желаю быть глиняной фигуркой для их замысловатых игр.
Я так раздражена, что зубы звонко клацают на последнем звуке, – непослушную дочь я готова разыгрывать перед каждым стариком.
– Шамсия, мы уходим!
Я гордо поднимаюсь на уставшие ноющие ноги и дёргаю соперницу за руку, чтобы она не отставала. Потом вздыхаю, замечая её недуг, и вынужденно подхватываю, давая ей опереться на моё плечо. Так, имея полторы здоровые ноги на двоих, мы медленно двигаемся по узким лженаучным проходам. В некоторых горит пламя вечных свечей, но чаще слышится жуткий шелест во мраке. В ячейках низкие потолки, они словно шкатулка, накрытая крышкой, – и тут совсем нет арок, летящих на ветру занавесок и намёков на то, что за гладкой каменной кладкой на солнце всё ещё кипит жизнь. Но так они сохраняют прохладу, которую приятно чувствовать, и мне не хочется выходить наружу – холодильные трубки в жилых ячейках не сравнятся с настоящими охлаждёнными камнями.
Пробудившееся новым днём Солнце вновь раскаляет землю, а значит, совсем скоро мой Путеводный вместе с другими преподавателями и студентами выйдут из своих одиноких и неуютных ячеек, чтобы даровать Союзу долгожданный праздник – открытие Олимпийских игр – великой и ранее неведомой Церемонией предков.
Положение о формировании союзного Института Лженауки и Искусств
Искусством мы воздвигли новый мир, но материалы для его создания нам добыла старая лженаука.
Союз единогласно соглашается: на благодатных землях Синдики, в столичном полисе Горгиппия возвести многокорпусный Институт под божеским благословением; наречь Институтом Лженауки и Искусств; постановить два одноимённых факультета.
Институт обязуется принимать на обучение молодых мужчин и женщин от семнадцати оборотов солнца, обязательно подтверждая их знания и способности экзаменами и физическими вызовами.
Обучение должны контролировать величайшие мастера Союза со всех республик. На замену им – лучшие их ученики и подмастерья.
На факультете искусств предлагается изучать следующие дисциплины: рукотворные – скульптура, мозаика, музыка, танец, пошив; нерукотворные – дедаловское дело, полисостроительство; атлетические и преподавательские искусства.
Лженауки же касаются всего, что нам неизвестно доподлинно, – от истории пустошей до природы артефактов. Искусству надлежит создавать, лженаукам – объяснять…
И я прошу вас, не забудьте…
Вся цель вашего обучения, дорогие мои студенты, – это создавать труды во славу Солнца, Земли и Моря, ибо только так можно заслужить жизнь вне пустошей. Да, дети мои, именно заслужить, ведь Богам не составит труда уничтожить и остаток мира, как они убили всех наших предков великолепного развитого мира…
Я ожидаю унижений, но не таких. Нас с Ксанфой разводят по разные стороны и поддерживают дух соперничества, который обеим стал в тягость. Нам не дают говорить о том, что мы чувствовали и видели. Наши тела отдают мастерицам красоты – на переработку.
Меня даже не одели – скорее, закрепили полотно на заколки, сложили ткань, как им надо, и несколько раз повторили: «Вот тут, конечно, лучше бы оголиться, так рельефы сметут мгновенно». Эти люди – по крайней мере, они похожи на людей, хоть и ведут себя непривычно, – стараются убедить меня, что заботливы, учтивы и пришли сюда только ради моего «блеска». Блеск же мой – это мокрые камни в зарослях сухостоя, потому мастерицы вынуждены меня шлифовать. Сами эти знатоки истинного блеска одеты скромно и на лицо невзрачны – смять и забыть, а руки у них липкие, бесполые и требовательные. Бронзы на мне столько, что хватит прокормить целую связку родственных племён.
– Ты выглядишь уставшей, словно не спала, ну разве можно так? – говорит мне один из знатоков, но я в ответ только запрокидываю голову, лишь бы меня не разглядывали.
Часть моего наряда убедительно просят стянуть с плеча, обвиняя в ложной скромности и убеждая, что наготой никого не удивить, будто открытость естественнее закрытости и, дескать, богиня плодородия и материнства Земля никогда не стеснялась своей груди, на которой вскормила мир.
– Я не спала, – с трудом и с сильным акцентом отвечаю я. Россыпь блестящей пыли нетерпеливо наносят на моё лицо.
– Ох, милочка! Переживала? – я слышу участливый женский голос, и руки его обладательницы тут же приглаживают мне косы. Тяжёлые украшения, совсем не похожие на те, что давал мне Ма, тянут волосы на висках.
Около меня ставят подпорки, на которые складывают руки и ноги так, чтобы из живой женщины я превратилась в украшенную дорогими тканями и цветами композицию. Заклинают не двигаться, пока не разрешит «ответственный».
– Прелестно получилось, – сбоку всхлипывают от радости. Вырывая себя из полудрёмы усталости, я обнаруживаю уже пять знатоков вокруг себя. Один держит подол, второй вкладывает мне в ладонь ненастоящее нетяжёлое копьё. Принимая его, я всё равно вздрагиваю и шатаюсь на своём постаменте.
– Шамсия из племени Ветра, тебе необходимо не двигаться.
– Тебе удобно?
Нет, но ответить мне не дают.
– Мышцы развиты, поэтому она выдержит, – заверяют они друг друга, обращаясь уже не ко мне. Я чувствую себя шаманским алтарём – всеведущей и молчаливой.
– Может, сложим побольше ткани в области её живота? Она не похожа на плодородную.
– Нет, она атлетка и возможная избранница Богов, мы же не хотим, чтобы её воспринимали матерью… и уж тем более беременной от Солнца… хватит с нас «наследниц».
Они неприятно хихикают. Им хочется прослыть «украшавшими чемпионку», а не «наряжавшими неудачницу». Сама не знаю, почему терплю их недостойное поведение. Моя Ша уже бы точно обнажила клинок.
Чтобы воссозданная заботливыми руками хрупкая вуаль красоты не рассыпалась от тяжёлых скифских движений, меня оставляют в центре пустой аудитории – и я застываю, по их замыслу, неподвижная. Только после их ухода я осознаю: меня принесли сюда и посадили на постамент, как живую скульптуру. Но так мне не приходится скрывать от всех свою раненую ногу. Царапина, в целом, терпимая – если ходить, опираясь на пятку, а в сандалии спереди подложить сложенную втрое ткань для смягчения. Как я выдержу дистанцию – разберусь попозже, под сегодняшним солнцем я лишь красивая бронзовая фигурка, натёртая ароматными маслами, радующая жадные глаза союзных республиканцев.
В одиночестве я сижу недолго. Стоит мне снять ногу с одной части своих подпорок, в помещение врываются люди всех республик. Одно их роднит – мешки с глиной в руках.
Мою ногу бережно, но не скрывая некоторой неприязни, возвращает на место возглавляющий эту ученическую процессию учитель. Я смотрю в глаза Лазаря, сейчас уступающего мне в росте.
– Студенты сделают с тебя копии рельефов для стадионных болельщиков, – спокойным, прохладным, как камни в пещерах Колхиды, тоном он сообщает мне, что до самой церемонии (а она будет ближе к вечеру, чтобы не под палящим солнцем) я – всего лишь куколка в руках умелых мастеров.
И я не могу двигаться, пока они не закончат. Не могу хотеть – ни пить, ни есть, ни опорожняться.
– Не переживай только! – поддерживающе говорит девушка из первого ряда рабочих мест. – Мы не будем брать никаких слепков, только ориентироваться на твоё живое великолепие.
От тонкого голоса её поддержки мне становится теплее. Я приятно удивлена своими ровесницами, которые не мыслят каждый день лишь охотой и добычей, а могут уделить немного времени воплощению вымышленного в осязаемое. И зовут это своим призванием, работой.
Ощущаю, как напряжены мои мышцы, хотя прошла всего лишь пара тысяч ударов сердца – недостаточно долго, чтобы ученики успели сделать хотя бы набросок по принесённому с собой в мешочках песку, рассыпанному теперь на полу. Я всё никак не разберусь с местной письменностью, но ко многим союзным особенностям привыкаю – и с их счётом свыклась, и говор у меня понемногу выравнивается. Наконец я понимаю почти всё, о чём говорят кругом.
В тишине кропотливой работы – одни лепят, другие контролируют гипсовый раствор, третьи делают замеры для копий в полный рост, а кто-то даже рисует меня на бумаге (для боспорского царя, наверное, такая роскошь), прочие обтёсывают камень – я остаюсь наедине с собой и с тем, какая судьба мне уготована. Это может быть как великое будущее, так и мрачное изгнание в недра Скифии с позором. Послания от Владыки я старательно прячу сама от себя, хотя мне приятно, что она тратится на передачу и даже на перевод бронзы через посредников (хотя это наименее ценный металл в столице). Я ем тут, живу тут и хочу остаться тут. Прости меня, Богиня, но я правда никогда ещё не радовалась Восходу, как здесь, называя себя начинающей атлеткой.
Тоску по дому гоню от себя. Она сильно тяготит и давит болезненно на грудь – даже сильнее, чем настоящая рана. Я знаю, что не смогу бежать так быстро, как нужно, но надеюсь, по случайному жребию мне достанется дисциплина попроще – например, состязание на меткость. Или плавание, где я поднажму силой рук. Меня не знакомят с порядком соревнований, но одна из милых соседок по женскому корпусу, Икта, выложила мне всё, что хоть раз созерцала на стадионах. А после пожелала победы, выделив мои умения как лучшие в сравнении с Ксанфой, но я перестала слушать – мне гнусности о сопернице ни к чему, ибо нас рассудят Боги. Мне нужно лишь понять, как стать их любимицей.
Художники в целом тихие и скромные, но стоит мне слегка сдвинуть ногу – многие вскакивают и начинают тихо браниться. Удивительно нетерпеливый и настойчивый народ. Подходит ко мне только Лазарь, тот самый колхидец, то ли желавший облегчить мне мучения в лекарне, то ли жаждавший добить.
– Ну здравствуй, неопалимая.
Я смотрю на то, как меняется его лицо – из безмятежного созерцания в колкую раздражительность, – и, когда он касается моей щиколотки, чтобы снова дёрнуть её вверх, как ему нужно, я неприлично громко вскрикиваю. Лазарь был слишком близок к раскрытию моего увечья.
– Уберись от меня, мужчина! – запальчиво цежу я и строптиво лягаю его, как ослица. Он, щуплый для силы моих икр, недоумённо отшатывается.
– У нас мало времени, чтобы сделать с тебя копии. И даже неизвестно, победишь ли ты и стоишь ли вообще наших стараний! – вступается за своего учителя та же девушка, что поддержала меня ранее. Но теперь она злится на меня. Женской строгости я покоряюсь по привычке.
Лазарь возвращается к слепкам, и, думаю, на готовой работе от него меня будет ждать кривой нос. Он сделает это назло.
Когда часть учеников сообщают, что закончили наброски, другие просят меня сменить позу на расслабленную. Они, более разговорчивые и весёлые, делают лепку моего профиля по глине для подарочных монеток из бронзы, берут отпечаток ладони и радостно показывают мою стопу (ту, что ноет под повязками), высеченную из камня. На едва начатой мраморной лодыжке уже видны очертания будущего ножного браслета, а на пальцах ноги – скифский узор Владыки племени, которого я пока недостойна. Эти студенты улыбаются мне скромно, и я с удивлением понимаю: они уже выбрали свою победительницу.
– Для чего вам моя нога? – мягко спрашиваю я и сама удивляюсь, как радостно и спокойно звучит мой голос. Я старалась сдержать свой восторг, но теперь чувствую, как он рвётся из меня.
– Это начало будущего постамента! – гордо отвечает парочка позади монетчиков, надеясь встретить в ответ восторг. – На светлое будущее.
Мне не хватает ума понять, как из куска неподатливого камня они так быстро и методично, да ещё и почти бесшумно, выбили шероховатую копию моей ноги. Чувствую себя обязанной похвалить их, но в нашу беседу вмешивается Лазарь, и стайка юных творцов разбегается по своим рабочим местам. Надеюсь, ногу Ираида отняли не таким же образом – залили чем-то скульптурным, дали застыть и откололи.
Лазарь ковыряет своими инструментами взятый у студентов пробник, а они застывают бездыханно, внимая всем словам, которые он скажет. Я предчувствую жестокость: удивительно, но его губы способны на неё.
– Есть пара изъянов, – и он смотрит на меня. – Но я помогу исправить.
Он наверняка догадается о моём ранении, которое начало кровоточить под повязками, если снова подловит за ногу, и потому я соскакиваю с пьедестала, почти падаю на его студентов и всё равно стою на шатких, онемевших и изнывающих от боли ногах. В правилах Института при выборе Путеводного студентам сказано искать учителя по похожести – судьбы или родины. Претерпевая острую боль, я ощущаю свою родственность Ираиду как никогда раньше. Приходится выразительно глянуть на свою ногу и молчаливо признаться, что я не в лучшей форме. Взгляд Лазаря вдруг смягчается.
– Помоги мне! – выпаливаю я и бесстыдно цепляюсь за его руку. Он врачевал меня лучше всяких лекарей, и прохлада его пальцев в той горячке запомнилась мне сильнее всего. Если откажет – я его заставлю. Лазарь поднимает свободную руку и жестом отгоняет любопытных студентов, наспех расхваливая их старания и слепую веру в моё чемпионство. У него удивительно торопливая речь, смысл которой я не улавливаю.
– Колхидские методы очень радикальны.
– Я проиграю, если не… – теряю слово, союзный язык ускользает от меня под жёстким мужским взглядом. От его властности во мне вскипает кровь Владыки. – Окажи услугу богине Земле, и тебе воздастся плодородием творчества.
Лазарь охает, удивившись моей требовательности, и сжимает губы, нехотя сдерживая улыбку.
– Над тобой ещё никто не благотворительствует?
Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него. Нас некому остановить, и каждый из нас неосознанно борется, только вот не знает за что – явно не за лавры победителя, однако наши культуры – каменная и степная – схлестнулись на этих чуждых песчаных берегах.
– Прошу вас! Я не хочу подвести Ираида. Он дал мне…
– Шанс.
– Да, шанс. Когда вынес на руках после… того удара. Вынес на одной ноге. Значит, и я вынесу. Себя саму. И, может быть, ещё кого. Да?
– Да, – он соглашается, но в голосе сквозит лязг стали. Мне не приходится уговаривать его дальше, ведь я наконец слышу желаемое: – Я смогу тебя поставить на ноги, но придётся претерпеть невероятную боль.
– Боль сильнее той, что ощущаешь, проигрывая?
Лазарь смеётся, не разделяя моих атлетских амбиций.
Я не даю нарядить меня, не позволяю указывать – «пойди туда, пойди сюда» – и угрожаю небесной водой, если мне перечат, притом держу строгое лицо, словно действительно способна пролить её по своему желанию. Отец говорил мне, что с наливными щеками и ямочкой на подбородке нельзя быть серьёзной царевной – круглое лицо и светлые брови дарованы мне для того, чтобы оставаться добросердечной.
Но в этом зале я хозяйка – и прошу заменить неустойчивый постамент на лежанку на манер той, на которой дома провела большую часть жизни. Наивно хлопающие ресницами прислужницы (или студентки – мне-то какая разница?) не знают, как убедить меня, что обтягивающие хитоны – это необходимость, и, хоть я для них и до смешного крупная, без приспущенной на бедре ткани мои рельефы никому не нужны. Я припоминаю, как меня радовали изображения Ираида – под пальцами можно было прочувствовать каменные мышцы его живота. От мысли, что кто-то так же будет касаться моего полного тела, пусть и высеченного в камне, слепленного из глины или отлитого из обожжённого песка, меня тут же начинает тошнить.
– Я буду в атлетской робе, идите к Морю со своими царскими нарядами! – грозно кричу я, но сразу же срываюсь на капризный истеричный писк. Студентки испуганно прижимают золотые платья к груди и кусают губы – и я сразу же смягчаюсь. – Дарю вам, девочки. Блистайте с трибун.
Смущенное «да ну что ты», «да не стоит» длится пару секунд, а потом я теряю их, обрадованных, из виду меж прибывших мастеров. Я не далась никаким ученикам, только ремесленникам. Но главного забрала у меня Шамсия – я знаю, величайший мастер Союза лепит её с натуры прямо сейчас, и будто места себе не нахожу. Смуглые синды, конечно, с радостью воспримут иную, отличающуюся от привычной им красоту – темнокожую и поджарую, как лошадь, девушку.
Перенесут ли ямки на моих бёдрах в мрамор? Увековечат ли дряблость тела, разницу в форме плеч, складку на шее? Я слишком поздно думаю об этом: когда уже сижу в тишине, неподвижная и податливая, как глина, – и слушаю шорох палочек о материалы.
Спустя череду долгих мучительных мгновений, когда всё тело каменеет, ко мне приходит Ираид – и я радостно выкрикиваю приветствие, хотя только что чувствовала себя обессиленной. Вот чего лишена Шамсия! Я цепляюсь за возможность стать любимицей моего Путеводного, хотя никогда никому не хотела нравиться. Ираид окидывает меня недовольным взглядом.
– Вы ещё не закончили?
– Мы только приступили, – виновато щебечут мастера. – Царевна изъявила желание…
– Мало ли что она изъявила! – грохочет он. В этом зале под сводами любой крик отражается и звучит оглушительно. Внутри колет злость и обида. – Дисциплина, Ксанфа, не должна нарушаться – сказано, значит сиди.
По привычке я смущаюсь его мужского напора. Но потом вспоминаю, чему меня научила Синдика – а именно «равновесию», – и держу ответ:
– Я лишь требовала запечатлеть меня атлеткой, а не царевной. Они не просили обнажённой натуры – но разве так не принято? Все атлеты позируют без одежды.
– Нет, Ксанфа! – Ираид наконец замечает, что моя атлетическая роба приспущена, и почти бросается меня ото всех скрыть, взволнованно спотыкаясь на подмене. – Обнажённые рельефы нужны совсем не ценителям атлетического искусства. Должно же быть хоть что-то священное в твоём образе! Ты царевна – это статус!
Он так рьяно меня «одевает», застёгивая брошь на еле сошедшемся на моём теле хитоне, что я поверить не могу в это целомудрие – буквально в каждой семье есть изображение его самого, полностью обнажённого, а он закатывает истерику по поводу моих нагих грудных мышц? При желании истинные поклонники с закрытыми глазами угадают, где Ираид, а где рельеф другого человека. Со всеми подробностями.
– Разве этому я тебя учил? Ничему другому? Хотя что уж, я не настоящий Путеводный для тебя.
Его голос болезненный, хриплый, словно он заставляет себя здесь стоять. Я не без труда съезжаю со своего места и предлагаю ему опору; к сиденью он прислоняется с ощутимым облегчением и благодарностью. Наверняка его загоняли. Наверняка из-за небесной воды он даже не спал. Я вижу, как он касается бедра изувеченной ноги ладонью и сдавленно выдыхает, прикрывая красные глаза.
– Солнце ещё хуже вчерашнего, – признаётся он, игнорируя моё непонимающее молчание. – Печёт не щадя. Надо скорее провести церемонию, пока мы все не зажарились.
Ираид богохульничает, но я ему это прощаю, видя усталость и потерянность своего Путеводного.
– Я же не одержу победу, да? Это всё игра во славу Отца? – размышляю я грустно вслух, но говорю это почти весело, с нежной понимающей улыбкой. Мне нечего предложить ему для облегчения, кроме как слезть с его плеч, облегчив груз ответственности.
– Не одержишь, – легко соглашается он, – потому что едва ли соревнование состоится.
Глаза Ираида блестят. Я не узнаю этот странный отлив – как будто его лихорадит от вспышки. Только Ираид не болен, точно нет – с ним просто случился тяжёлый год Горгиппии.
– Ну уж нет, свои Олимпийские ты отыграл, так дай же теперь и нам попробовать.
– У меня дурное предчувствие. Вот уже который исход… – он облизывает сухие губы. Что-то не даёт ему покоя. – Нет, только тебе говорить нельзя… Надо найти Шамсию и тоже предупредить.
– О чём? – растерянно уточняю я, вмиг превращаясь в маленькую девочку, лишённую долгожданной игрушки. Я не хотела этих Игр, пока мне их не подсунули. Но теперь-то сдаваться не собираюсь!
– Грядёт что-то плохое, и я это чувствую… Не думаю, что мы дотянем до Игр. Но я должен попытаться спасти вас обеих, – и он смотрит на меня так устало, что мне хочется обнять и успокоить его. – Приходи на стадион, как только закончишь здесь. Но заканчивай поскорее.
– Ты, как всегда, гений мысли, Путеводный!
Он невесело качает головой и, сильно хромая, уходит под соседнюю арку, прочь из мастерских. Я всё ещё плохо осознаю, что моё неосторожное слово может погубить всех нас – а наговорила я за последнее время очень много. Кусаю губы, сдерживая драгоценную влагу слёз, просящуюся от обиды пролиться по моим щекам.
Когда мне показывают эскизы и слепки, я долго и придирчиво ищу в них превосходство и торжество. Но нет – моя кожа бледна, и это отражает даже сырой глиняный след, а руки мои слабы настолько, что локти не достают до уровня головы ни на одной зарисовке. Мастера добры ко мне: додумали лишние узоры и поставили чёлку волной. Искусство изображения стремится к нереалистичному изыску – и хоть мне нравятся мои покрывала дома, вышитые древними животными и морскими волнами, изображающими наш мир без засух, – но меня подобными мелкими хитростями красивой не сделать.
Хочется по-царски затребовать сделать скульптуры лучше, поиграть в самодурство и без лишних фальшивых мышц на изображении моего тела из зала никого не отпускать. Но я киваю и тем самым вру, будто довольна их работой.
Остаётся перетерпеть пару тысяч мгновений жары, в которую лучше не соваться на улицу. Мы гордо прошествуем к солнечному храму Единства на берегу моря, а после пригласим моего Отца заглянуть в гости. Так пройдёт церемония. Так мы узнаем Его волю.
От волнения меня прошибает пот, я поправляю хитон и вытираю о него ладони. Мне кажется, что в пустую залу вот-вот кто-то войдёт, и одновременно с тем я чувствую страх, что меня не станут искать вовсе и проведут церемонию без царевны. Я хочу признания – кто ж его не хочет? – но последние слова некогда чемпиона сильно задели. Не понимаю, почему именно перед моим возможным триумфом Ираид вдруг решил, что всё отменяется. Неужели и у меня после победы не останется ничего, кроме ревности к следующим чемпионам?
Я не знаю таких легенд, в которых сказано про мужчин, чья сила заключена в ноге, но что бы Боги в самом деле ни отняли у Ираида – это не только конечность, которая помогала ему ходить.
Ночи теперь стоят светлые, и это нам, опаздывающим с Играми, на руку. Не помню уже спокойные времена – в это время года я постоянно ворочаюсь и ненадолго задремать удается лишь изредка. А в эту ночь сна ни у кого из нас нет совсем.
Жара нарастает, и дело идёт к утру. Мы на нижних трибунах, но ведём себя как артисты на сцене. Атхенайя громко зачитывает разные сценарии церемонии с дощечек, хотя наверняка уже знает их наизусть.
– Парфелиус! – приказывает она, заставляя главу полиса выпрямиться и шагать в нужную сторону, будто игрушку. – Ты одет в пурпурные одежды цвета крови ягнёнка, – декларирует она самозабвенно. – Твой плащ закреплён брошью из сплава металлов всех союзных республик. В руках олимпийский факел. В факеле, как в чаше, вино. Вино горит, мы его подожжём перед этим. Ираид!
Я подношу курительные травы к ритуальному огню, они занимаются, и дымок тонкой струйкой вьётся ввысь. Запах успокаивает меня, но унять боль ему не под силу. Настолько сильные травы здесь не разрешены. Это в Боспоре умеют веселиться в молитвах за весь Союз… Они поближе к Богу. Атхенайя укоризненно цокает языком.
– Что? Я для атмосферы. – отзываюсь я с недоумением.
– Встань и подыграй ритуальным мальчиком… где-нибудь сбоку, – Найя требует моего участия в спектакле, но после того как я еле добрёл от Ксанфы сюда – ногу я чувствую, а лучше бы нет. Либо эта чёртова небесная вода вернула мне призрачную боль, либо я натёр культю сильнее обычного, потому что давно не проверял повязки.
Парфелиус и Атхенайя ведут себя как безумцы, отстранённые от реальности, словно им макушки напекло до дурной лихорадки. Я смотрю поверх их голов – в проходе между трибун отличный вид на берег, а вместе с тем и на храм Единства. Снова принимаюсь пересчитывать колонны с витиеватыми украшениями. Мама до сих пор любит рассказывать о том, как отец, почти плача, шлифовал их мрамор во время великой реставрации, принуждённый к исправительным работам (а она была из тех, кто на вольных началах курировал таких, как он, и отсиживалась в относительной тени). Перед сном я тоже считаю колонны, но только в уме, чтобы сомкнуть глаза и уснуть до самого утра. Однако от призрачной боли величие храма не помогает.
Я окончательно отстраняюсь от репетиции неумелых актёров в лице Парфелиуса и Найи, улёгшись лопатками на обшарпанный неотшлифованный камень скамьи нижнего яруса. Этот стадион строили не просто наспех – возведение обернулось для строителей мукой, потому что на работу у них оставался только малый промежуток между Исходом и Восходом, а Колхида опаздывала с поставками стали и камня. Через силу – и всё же построили, привлекая золотом и серебром многих обездоленных людей из самых дальних уголков республик.
Я улавливаю сквозь плотный, как завеса, воздух гордое «это будут прекрасные Игры, величайшие». Усмехаюсь. Парфелиусу так кажется только потому, что они пройдут при нём, молодом главе полиса, обещавшем нам не только искупление перед Богами, но ещё и спасение от жары.
– Поверить не могу, что для Горгиппии они первые за столько лет, – вторит ему Атхенайя. Ох и тонкий разговор они завели, неприятный. Мы так упорно молчали об этой странности, чтобы вот за несколько затяжных вздохов до Олимпиады резко задуматься. Не задумывались ни о чём ведь до этого – нечего и начинать. Похоже, я один понимаю, что новые Игры станут проклятьем для мира. Пока что всё складывается точно не в нашу пользу – все предзнаменования говорят о плохом исходе.
– Ты вынуждаешь меня вспоминать Херсонесские игры – когда одной из дисциплин выбрали питьё вина на скорость! – Парфелиус очаровательно смеётся, заигрывая с Найей, чтобы она не была так строга к нему из-за очередной реплики не по плану сценария. Кажется, они занимают своё волнение этими репетициями, хотя тоже подозревают, что по новому плану Игры не получатся.
– Масетика справлялась ку-уда лучше.
– Ну конечно, знаменитые колхидские фестивали гнутых стальных прутов! В сотый раз, – вклиниваюсь я недовольным тоном. Нет смысла вспоминать былое, если будущее может нас погубить. Предчувствие плохого гложет меня.
– Давай вернёмся к репетиции, – настроение Атхенайи внезапно меняется, становясь ощутимо строже. Мне кажется, я наблюдаю затяжной, бредовый, горячечный сон. Щипаю себя – и всё равно проснуться не получается.
Они подменяют правду, тасуют законы и старательно перечёркивают всю нашу сложившуюся историю – большими мазками грязи по сияющей плитке мозаики. Атхенайя будто забыла, что по плану – это когда луч солнца светит на мою голову, дальше немного соревнований, я победитель – и всё, затем следует праздник и конец Игр. Теперь у них всё не так, а как будет по-новому, всем нам лишь предстоит узнать. Отец натаскивал меня на привычный уклад, в котором я побеждал, но теперь правила совсем другие – и уверить Ксанфу, что её победа близка, я вряд ли смогу. И даже не знаю, возможно ли поражение.
Учительская ответственность давно тяготит меня, но теперь я прибит к каменным плитам, из которых сложен новый величественный стадион. Последовавшей за мной ученице стоило предоставить выбор изначально: путь со мной и громкий позор либо представлять себя на Играх самостоятельно и проиграть тихо. Я не знаю, есть ли у Ксанфы силы победить в этих Играх, которые скоро начнутся. И есть ли они у Шамсии? Что я могу предположить об Играх, которые нам предстоят? Синдика в свой год перекроила все правила. Моя родная Синдика, моя столица, мой старший брат, моё фамильное крыло, знакомый мне жизненный уклад – привычное как будто снесли и отстроили заново. Ради Бога да факела. Новый стадион не вызывает во мне радости, а вынуждает лишь скучать по старому, где я обретал свои победы.
Горгиппия удивительно долго была лишена Олимпиад, потому что нам нечем удивлять. Гляньте-ка – синдский пустынный бархан, который не имеет ничего, кроме храма, собранного из осколков, найденных в песчаных заносах на берегу отошедшего вглубь старого моря. Всего один Институт, и теперь Горгиппия – самозваная столица всех республик. Учительство поставлено во главу нашего мира. Учительство, с которым я совсем не справляюсь как исполнитель.
– А есть ли толк в этом всём? Может, нам осталась пара восходов до нового конца всего, а вы тут переживаете из-за недостаточно пурпурных накидок, – говорю я вслух, завершая свои невесёлые мысли. Не могу больше держать переживания в себе.
– Ираид, ну что за пророчества! – голос Атхенайи срывается. Я понимаю её злость, но и я зол тоже. Редко бывает, чтобы я чувствовал себя иначе, чем легко. Легко – это когда за тебя всё решили другие, а ты и не понял. Но сейчас я явно сознаю, как становлюсь деревяшкой-воином в неумелых управленческих руках. Меня ставят на нужное место, а я неустойчив и падаю, падаю и падаю, не находя под собой опоры, ведь меня лишили её.
Кого мне принести в жертву, чтобы ещё хоть раз ощутить вторую стопу по-настоящему? Вытянуть пальцы, пошевелить ими и перекатиться с носка на пятку, разогревая мышцы. Мечтаю наклониться махом к одному мыску и к другому, прогнуть спину или хотя бы по-детски помахать руками на раз-два. Может, я лишён всего лишь одной ноги – лекари бы сказали, что вообще повезло остаться живым, – но нет, я лишён своего прошлого, настоящего и будущего, своей истинной сущности, лишён судьбы атлета, с которой был рождён; я опозорен и навсегда испорчен, в глазах других – калека, и никакое покровительство над чемпионкой не сделает меня полноценным и двуногим, никто не сможет вернуть мне конечность, ну только если… Тот, кто её забрал.
– Дочь Солнца нам поможет, не волнуйся. Выменяем её чемпионство на жизни людей! – успокаивает меня Парфелиус, ужасающе угадывая мои самые тёмные мысли. – Я намереваюсь торговаться, как в придорожных лавках за вино. Пожелаю нам долгую плодородную жизнь.
– Боги даже на алтари почти не реагируют, – Атхенайя откладывает все свои таблички, присаживается на ступеньки, наплевав на свои дорогие торжественные одежды. И я думаю, а видел ли когда-нибудь её не занятую делом. – Не сможешь же ты посмотреть Ему в глаза и затребовать милости. Уж как-нибудь выслужись иначе, будь добр. И девушек не вздумай трогать. Начитаешься своих философов и начинаешь строить из себя царя, жертвующего самым ценным, что имеешь, ради высшего блага.
– Они всегда наблюдают за нами, Найя. Именно Боги и даровали нам жизнь после того, как уничтожили предков. Нас не бросят, – вдохновенно заканчивает Парфелиус.
О таком вслух не говорят, но властителям можно позволить себе всё. Я лишь невольный слушатель. Чувствую, как Атхенайя тянется ко мне рукой и ласково гладит по колену, пытаясь заведомо отвадить от спора. Эта ненавязчивая поддержка пробивает ту броню, которую я выстроил, чтобы крепить к ней подмену, – одно прикосновение рушит всю систему. И меня добивает несуществующая боль там, где я закончился и не существую.
– Па-арф, – тяну я сквозь сжатые зубы. – Ты мне скажи… только честно.
– Да? Слушаю тебя, брат, – Парфелиус оборачивается ко мне, сияющий и лоснящийся в лучах всё ещё благосклонного к нему Солнца. Дурость какая – думать, будто Боги и правда выбирают для нас правителей! Парфелиус хорош собой и остёр на язык, убедителен и вечно обещает непонятное, но впечатляющее. Но это наша вина, что мы поверили в него. Не Боги выбрали его, но мы, люди.
– Что ты имел в виду, когда сказал… что мы… на грани вымирания? Помнишь? Ты так сказал мне зачем-то. Не могу выкинуть это из головы.
Парфелиус теряется и взглядом ищет помощи у Атхенайи. Но та удивлена не меньше моего. Глава полиса прибегает к крайней мере – ослепительно нам улыбается. Смуглые щёки, впрочем, всё равно ощутимо трогает краска лжи.
– Ты серьёзно? Я просто пошутил. Говорил же, не бери в голову.
– Нет, ты говорил серьёзно. Просто считал меня дураком. Я ведь всегда слушаю вполуха, ты так обо мне думаешь. Тогда – перед нашим с Найей бракосочетанием – тоже шутил, мол, я лишь второй вариант, рассчитывая на то, что я такого древнего выражения не знаю. Ну и? Что ты имел в виду? Не про второй вариант, конечно. А про грань вымирания!
Благодаря твёрдой ладони Найи я становлюсь сильнее. От меня отворачиваются друзья и отрекаются ученицы – вот так я беспомощен, а это для меня совсем новые чувства, всё ещё непривычные. Раньше ко мне руки тянули, чтобы прикоснуться, как к святыне. Невозможно победить эти Игры без самоуверенности и даже самовлюблённости. Вот что мне следует дать Ксанфе в напутствие – веди себя так, словно ты уже одержала победу. Хотя бы над собой.
Я стараюсь быть хорошим наставником, но жизнь Ксанфы проходит мимо меня, и, если над головой Боги меняют правила так же резво, как мы меняем ход Олимпиады, до её триумфа я не дотяну. И долгожданное восхождение дочери к её Отцу не увижу тоже. Надо дотерпеть хотя бы до церемонии, что-то я совсем раскис от бессонницы.
Я опускаю взгляд на женскую ладонь на своём колене и поднимаюсь, на ходу замечая, что ладонь Атхенайи светла, но не так бела, как раньше. Хотя по сравнению с моей синдской кожей почти всё кажется светлым. Кожа Найи красная, костяшки в сухих чешуйках, как спины у степных ящериц. Она тут же прячет от меня пальцы, заметив пристальный взгляд. Очередное недоброе предзнаменование – видеть кожу колхидки не светлой, не гладкой. Средства, работавшие долгими годами, больше не берегут её – а свалившиеся заботы и обязательства не позволяют пересидеть пиковое Солнце в кабинетах. Возвращаюсь к разговору и замечаю, что оправдываться передо мной никто не собирается.
– Парфелиус, отвечай! – говорю так твёрдо, что даже сам себе верю. – Что ты утаиваешь?
– Ираид, ты учитель атлетики! Не бери на себя многого – голова не выдержит! – он смеётся надо мной, издеваясь. Вдруг он сам не свой? И как давно, если да?
Атхенайе приходится утихомиривать нашу перепалку, встав между моими ступенями и постаментом Парфелиуса. Я утираю ладонями пот с лица, пытаясь не потерять равновесие тела, тогда как равновесие души давно потеряно. Глядя Парфелиусу в глаза, я твёрд. Прошлый Ираид побоялся бы перечить брату, так похожему на требовательного отца.
– Я сделаю всё, чтобы одна из моих учениц одержала победу на этих Играх, брат. Но скажи мне, ради чего я должен рискнуть всем – и ими в том числе.
Сам я, выходя на полосу состязаний, никогда ценой победы не задавался. Мне всегда сладким сном мерещилось, что Боги ничего не возьмут взамен своей благосклонности.
– Ты просто должен, Ира.
Атхенайя смаргивает слёзы и шмыгает носом, отворачиваясь от нашего неприятного разговора. Она тоже что-то знает, но рассказать не может. Я на грани, но приказываю себе оставаться настоящим атлетом – спрятать чувства в себе, не выворачивать их прилюдно.
– Иногда нам просто нужно стать сильнее, выйти за пределы своих возможностей, – мелодично шепчет Парфелиус. Убедителен, как всегда. – Я не прошу от тебя одобрения и не жду понимания. Но есть нечто большее. То, на что мы никак не можем повлиять. Представь, словно каждый новый день разбивает в нашем мире что-то одно, как глиняную дощечку. Вспышки на солнце, вода с неба… Ничто уже не поддаётся нашему управлению. Значит, нужен обходной путь.
– Парф, что за обходной путь?
– Наша задача, как и века назад, – устроить хорошие Олимпийские игры. Дать ту победительницу, которую выберет Бог, остальным не позволить победить. На сей раз победительница попросит для нас большего, чем просил ты.
– Предлагаешь подделать результаты? – я нервно сглатываю слюну. Мне дурно; начинает казаться, что Парф догадывается, что я с Богом лично так и не знаком. Ему стало мало моих обещаний, и он отправляет Ксанфу на небеса напрямую.
– Как и всегда! – отрезает он и, не дав мне возмутиться, продолжает: – Я умоляю тебя… – и его глаза блестят, как при ритуальном жертвоприношении, – в них смесь стыда, ранимости и совестливости, но он упрямо говорит: – Все участники всегда подчиняются воле Солнца. На то он и выбирает избранника. Или ты думал, что побеждал как-то иначе? Мы не можем перечить Богу. Наша цель – выманить Солнце на прямой разговор и выжить. Весь наш мир под угрозой.
Я не могу удержаться – и смеюсь звонко, закидывая голову назад, прижимая руки к груди, ходящей ходуном. Я идиот! Всё это время я доверял ему и верил в себя. Кичился своим чемпионством. Слова Парфелиуса лишь убеждают меня в том, что мир кругом мне непонятен.
Он ждёт от меня ответа, спора или слёз – это видно по лицу. Но я лишь пожимаю плечами на его слова. Я не впервые разочаровываюсь в тех, кто контролирует мою жизнь.
– Но ты всё равно молодец, Ира, – он снисходительно смеётся, подмигивая Найе, мол, смотри на этого дурачка, – столько раз просил для нашего мира блага, и Боги слушались тебя. У тебя был особый талант говорить с Солнцем в храме, и потому мы отправляли тебя. Спасибо за твои старания.
«Которые ни к чему не привели», – словно хочет сказать он напоследок. Но это во мне клокочут страх и усталость.
– Прекрати, – я поднимаю руку и отворачиваюсь от него, и от предложенной поддержки Найи тоже отклоняюсь. Жаль, что нет сил встать и уйти от них.
Обидная правда Парфелиуса лишь подтверждает мои сомнения в себе. Но при этом я вынуждаю себя обрадоваться: значит, я сдержу своё обещание и Ксанфа станет чемпионкой. Всё предрешено Парфелиусом, и давно.
– Я не научил Ксанфу говорить с Солнцем, если ты на это намекаешь, – говорю тихо и опускаю голову. – Как-нибудь сама найдёт со своей семьёй общий язык. У меня это не получается.
Я не боюсь Лазаря. Знаю, что смогу опрокинуть его на землю, если захочу, – с одного пинка, пусть только посмеет прикоснуться ко мне без разрешения. В нём не чувствуется угроза, и всё же я не могу позволить ему лишнего – даже во благо. Лазарь заводит меня в небольшую ячейку, где хранятся инструменты для искусств – я уже видела их у учеников в руках, – и, хмыкнув, оборачивается ко мне.
– Ты почти не хромаешь, – замечает он, указывая на ногу. – Да и дышишь ровно.
Я пожимаю плечами, словно это не стоит никаких усилий, – но внутри меня всю колотит, как после отбора на солнце. Кажется, рана не в порядке.
– На мне всё быстро заживает.
– Но недостаточно быстро, чтобы завтра бежать, верно? – он говорит странным тоном, будто его обрадует, если я сойду с дистанции. – Тебя будут проверять лекари перед состязаниями. Увидят кровь – не допустят.
Я сажусь на заготовку для постамента и спокойно выдыхаю. Поддеваю пальцами промокшую повязку и злюсь сама на себя, понимая, что слишком долго оставляла рану без внимания. Хотела подготовиться ко всему, но в итоге подвела себя.
Ма приучал меня обходиться с травмами, но это учение сейчас недоступно мне без его исключительной заботы. Вдали от дома я не раз уже сознаю, что не приучена к жизни в одиночку. В Скифии меня всегда ждали еда и кров, потому что об этом заботится родитель-мужчина, а здесь – да, трапезная даёт мне еду, но никогда не кормит досыта, как насыщает, к примеру, скифская наваристая похлёбка. Здесь я постоянно голодна.
Ша избегает встречи со мной – она рассержена моим участием в Играх, а ещё привлечена к организаторским решениям в высшей ложе совета, а это та цель, к которой она шла оборотами, и дочь, пусть и плодородная, не повод отвлекаться от великой возможности. Найденный и сокрытый даже от меня факел хорошо поспособствовал её новому положению. Останется ли у моего племени дом теперь? Мы – кочевники и можем зацепиться даже здесь, хоть спать на синдском камне безумно неудобно. Может, для меня всё только начинается? Моя жизнь начнётся на церемонии, а до этого были лишь тренировки?
– Моё терпение исходит из охотничьего ремесла. Я много… действую. Всем телом.
– Быть охотницей уважаемо, как я слышал, – хвалит меня Лазарь. Других друзей у меня тут нет, и поэтому я принимаю его, как близкого по духу. Хоть раньше и остерегалась его холодных стальных глаз. В Скифии глаза почернели почти у всех, но колхидцы будто смогли сохранить все оттенки скал и моря под своими веками.
– Ещё мы выделываем шкуры, чтобы на них спать. И я занималась резкой, не слишком хорошо, но как могла, – я чувствую удовлетворение, гордо рассказывая о культуре своей республики, пока Лазарь достаёт ёмкости и питьевую воду. Так тут учат – «гордиться своими корнями». Знать бы, что такое корни…
Но я делаю успехи в учёбе – так как в атлетике мне учиться нечему, ворую из общих хранилищ всякие дощечки, в том числе скифско-синдские и синдско-союзные списки нужных слов. Начинаю различать обозначения на местных чашах и кувшинах – очень элегантных ёмкостях для переноса воды лечебной, и самой ценной – горной питьевой, и воды бытовой, для мытья различной утвари и полов. Лазарь жертвует самую чистую воду, предварительно хорошенько вымыв руки. Моя повязка отстаёт от раны с хлюпающим звуком и моим собственным болезненным стоном.
– Значит, всё-таки болит, – замечает он, сморщив нос. Я сама, принюхавшись, охаю, понимая, как ужасно воняет подгнившим мясом. – Это поправимо.
– Зачем ты мне помогаешь? – я не могу удержаться от вопроса, разминая пальцы ноги через боль. – Ты ведь против моего участия в Играх.
– Это поможет вытянуть гной из раны, – Лазарь улыбается, продолжая готовить воду. Он ставит ёмкость передо мной на пол, высыпает туда белый порошок, который тут же растворяется, окрашивая воду. – Дай посмотреть.
Он не спрашивает разрешения, скорее указывает, но я иду навстречу. Подаю ногу, крепко сжимая испачканные повязки у себя в руках. Наряд, в котором меня выставляли перед художниками, хоть и сковывает движения, но не заслуживает быть испорченным.
– Нехорошо, но и не ужасно, – делает выводы мой новый лекарь, нажимая пальцами на воспалённую кожу. Я стоически терплю, ни разу не пискнув. – Порез не такой уж глубокий. Просто рана грязная. Это можно исправить… бежать и карабкаться будет больно, но через неделю останется только небольшой шрам. А соревнование сможешь выиграть, если захочешь.
– У меня много шрамов, – горделиво отвечаю я. – Этот – случайность. Обидная. Но что-то да значит. Только что?
Лазарь опускает мою ногу в тёплую воду, и через влажную рану меня дёргает почти нестерпимая боль. Руки скульптора оказываются поразительно сильными, потому что он, несмотря на мою попытку высвободиться, осторожно удерживает ногу в воде.
– Ч-что это?
– Солёная вода, – спокойно и со знанием дела отвечает он. – Я много знаю о заживлении ран. Если на порезе видны белёсость и припухлость – нужно вытащить всю заразу. Это может сделать только солёная вода.
– А откуда? – слов не хватает, но я хочу спросить: «Откуда ты знаешь о лечебных делах?» Мне удивительны его точные действия, но его движения настолько уверенны, что им доверяюсь и я.
– Я вырос на скалах, а там… падаешь с самого детства, потому что утёсы идут в гору. Спускаться в училище для детей по почти отвесной скале – это… тяжело. И если не приноровиться, как лечить грязные и гнойные раны, то ничего хорошего не будет… Мама учила меня промывать их, перевязывать, а как подрос – я сам их стал прижигать. Это признак взрослых, знаешь ли. Прижигать свои раны и сразу продолжать путь к своей цели.
Пока он говорит, я жду чудесного излечения, считая про себя удары сердца. Прикрываю глаза, стараюсь дышать. Как на охоте – когда нужно дождаться глупости зверька и напасть в самый неподходящий для него момент.
– А у меня были… зубы степных собак и колючки, да и только, – я стараюсь говорить весело, но голос срывается и хрипит от сдерживаемых эмоций.
– Ты точно сможешь вытерпеть? – он подозрительно хмурится.
– Прижигание? – Я смекаю, что он считает меня слишком слабой для взрослого по колхидским меркам человека. – Если это поставит меня на ноги – да. Я Ксанфе не уступлю.
Лазарь хмыкает, оставляя меня с солёной водой наедине. Теперь я держу стопу сама, упрямо, пяткой вжимаясь в дно чаши.
– Сколько так сидеть?
– Пока сталь не раскалится.
Я мало знаю о Колхиде, кроме того, что они всех недолюбливают. Владыка сказывала, предки Лазаря так долго жили в пещере, что пробили камень до недр полезных отложений. По древним сказаниям, которые они передавали из уст в уста, колхидцы заново освоили огонь – а вместе с тем и каменную добычу. У скифов нет ничего полезного для этого народа, кроме рук и ног, поэтому только краткими заработками наши путешествия в Колхиду и заканчивались. Например, три восхода тяжёлой работы на каменоломне – чан для варки похлёбки из бронзы, которую мы сами же и принесли на переплавку. Такая это страна, жаркая и яростная, строгая и во многом жадная.
И Лазарь – её олицетворение: с точными движениями, словами и целями. Даже звук его голоса отдаёт холодом металла. Пока он лязгает железной пластиной и заливает горючее в поджиг, я сжимаюсь и думаю сбежать, пускай распаренная рана и не даст мне покоя.
– Ногу, – опять требует он, а я раздумываю, сколько усилий понадобится для борьбы с Лазарем. И как быстро меня снимут с соревнований, если я начну с ним драться? Владыка меня предупреждает всегда опасаться нескифских мужчин и в целом обращать свой взор только на бессильных слуг, но… в этом безумном равенстве Синдики я утратила привычное мне превосходство и могу рассчитывать только на силу. А уж силы у этих прирождённых скалолазов много.
Поднимаю стопу так, чтобы можно было в случае чего лягнуть. Лазарь чувствует мою враждебность и, что удивительно, – не противоречит ей, а выдерживает дистанцию.
– Я пытаюсь помочь.
Его объяснение звучит неуместно, я едва сдерживаю крик от того, как он давит мне чистыми повязками на рану, убирая оттуда лишний гной. Что понесло меня в это Море, что заманило меня туда? Я так мечтала здесь жить, учиться, быть обычной союзной девушкой, вступить в активное движение, найти свою судьбу – и вот накануне важнейших соревнований вздёрнула себя сама, обездвижила и унизила в глазах чужаков. Словно доказала, что скифы ни на что не способны.
– Спасибо, – почти задохнувшись, давлю из себя слова, а потом стараюсь выпрямить спину и расправить плечи, пуская затхлый каменный и уже чуть пропахший горелым воздух обратно в лёгкие. – Точно не убьёшь?
Я кошусь на закрытое под камнем пламя, в котором сталь накалилась до цвета оранжевого неба. Лазарь реагирует на мой детский страх, терпеливо объясняя, а не укоряя:
– Это ученическая печь для обжига посуды, кувшинов и других небольших изделий, например, годится для ювелирного ремесла. А прижигая рану, ты очистишь её, поэтому и гноя больше не будет.
Он объясняет мне, словно ребёнку, который пришёл в Институт посмотреть и определиться со своими будущими стремлениями и мечтами. И у меня и вправду просыпается интерес. Подыгрывая, Лазарь подпускает моё любопытство к окошку, за которым хлещет белое, как солнце, пламя.
– Странное дело, но скифы не боятся огня… Огонь для нас как жизнь.
– Огонь – основа мира, – поддерживает мою мысль Лазарь. – Ожог, оставленный нашими предками природе, – он… лишь учит обуздать огонь, пользоваться им как даром – умеренно.
– Жарко, – жалуюсь я, оттягивая крепления своего наряда, непривычно колючего изнутри. Здесь, в Синдике, в угоду красоте перетягивают тело, и я не могу свыкнуться с тем, как ткань липнет ко мне, выставляя напоказ кости. Мои прежние одежды не вынуждают чувствовать себя в чужой коже.
– Это от огня, – Лазарь всё ещё говорит учительским тоном, но мне это учение не нужно – я знаю, что вода мокрая, а огонь греет.
– Пока не задохнулась – жги, – я вытягиваю стопу и отворачиваюсь. Лазарь благосклонен ко мне, несмотря ни на что: осторожно берёт ногу, кладёт её на небольшой камень, даёт мне чистые тряпки, чтобы я сжала их в зубах; удерживает меня, прижимает к ноге стальную пластину – всё.
Мой вой раздаётся в сводах Института сдавленно и глухо. В момент, когда глаза зажмурены от боли, я со стыдом вспоминаю каждую подбитую олениху.