– Это недопуск к Играм? – полушёпотом с надеждой, как мне кажется, спрашивает Ираид. Колючка-Ираид. Я чувствую на плечах песчаный след его сухих рук и не знаю, как мне стряхнуть его, – тело не слушается. Каждое слово отдаётся в голове эхом степного горна, воззвавшего ко мне так давно, а благословение Луны коснулось меня совсем недавно. Лучше бы Боги не являли своей милости ко мне. Ничего бы из этого не началось…
– Пока не могу сказать, – отвечает женский голос, и я знаю, что это лекарь, – её тон как прохладная мазь для раскалённой раны. Именно такую она наложила мне на содранные от падения колени. Ираид отвечает, но на сей раз его тон меняется:
– Нам очень важно, чтобы она пошла на поправку.
– Нам – это кому? – лекарь недовольна, словно на неё оказывается давление. И, по всей видимости, так и есть. Хотя какая мне видимость? Перед закрытыми глазами пляшут точки, ресницы слиплись от вязких слёз боли. Мычу.
С небольшой задержкой к моему лбу прикасаются прохладные руки – но это не лекарь, ибо она, судя по звуку, стоит далеко. Эти руки влажные, и я сухими губами тянусь к ним: мне молча, узнавая жажду, дают спасительной воды. И снова беззвучно разминают лоб и затылок, словно особой божественной силой прогоняя закостенелую боль.
Мне начинает казаться, что так или иначе мы все в чём-то особенно сильны.
– Парфелиус поручился за неё перед Восходом, и перед Ним тоже, – и я буквально чувствую кожей, как Ираид особенно учтиво поднимает руку к небесам, и слышу, как лекарь дежурно вздыхает. Я перестала смотреть в небо ещё в детстве – глаза жгло слезами, а плакать сильным девочкам племени запрещали колючие розги.
– Мне казалось, Союз больше не занимается таким… – она сдерживает ругательство, – не советуется с богами по поводу институток.
«Институтка» – я смакую это слово про себя. Оно и правда про меня. Победа в Олимпиаде сделает меня институткой, я стану учиться наравне со всеми и каждый день буду проходить мимо парадной дощечки у арки главного входа. На той дощечке выкуют в бронзе моё лицо. Колхидских атлетов куют из их стали. Синдов ваяют из чистого мрамора. Боспорцев – Бог мой, ну конечно! – я видела, воссоздают из золота.
Теперь это дело чести, которую у меня пытались отнять шитьём или обслуживанием водных систем.
– Эти Игры особенные, – осторожно напоминает Ираид. – И мы ожидаем, что сами Боги почтят их своим присутствием. И так мы сможем просить их… ну, ты знаешь… о спасении?..
– И всё же, если это вспышка, участвовать она не сможет. И от жары, усиливающейся с каждым оборотом, ослабшая чемпионка Союз не спасёт, даже если станет любимицей Богов. Лженаука человеческого сознания отрицает прямое влияние такой силы на человеческую судьбу. Перед могуществом Солнца избранники не имеют никаких привилегий.
– А как же царевна? – хриплю я, роняя со лба компресс, так заботливо свёрнутый из смоченной ткани чужими руками. Нежными ладонями, но почему-то шершавыми, словно к ним прилипли мелкие песчинки.
– Какая царевна? – лекарь отмахивается от меня, пренебрежительно и неучтиво. Лекари уставшие, видимо, работы с каждым восходом всё больше и больше. А тут ещё и я. – Никто больше не пострадал от вспышки. Но теперь могут заразиться, конечно. Нужно изолировать пострадавшую.
– Ксанфа Александрийская, – наконец звучит голос обладателя нежданно заботливых рук; словно «вспышка» для него – не пустое слово, как для меня. – Но ты, Шамсия…
– Шама, – поправляю мужчину, недовольная. Прохладная повязка тут же накрывает всё моё обожжённое на солнечной эстафете лицо.
– Шама имеет в виду, что посланницей Солнца считает себя царевна Ксанфа Александрийская, тренером которой выступает Ираид, и – я должен отметить – она поступила в Институт без вступительных экзаменов, что делает её нахождение здесь незак…
– Лазарь, хоть ты сухостоя в огонь не подбрасывай, – обиженно бурчит Ираид и шуршит своим нарядом. Раздаётся громкий щелчок – видимо, он устаёт от неподвижности и топчется на одном месте, искусственная нога скребёт по камню. – У нас тут решается судьба мира. Так это вспышка или нет?
Лекарь не успевает вставить и слова, Лазарь отвечает за неё:
– Скорее всего да, но… В Колхиде бывают безжалостные солнечные удары по скалам – и тогда по тем или иным причинам вспышкой заболевают все, находившиеся в пещерах. Даже поражённые через камень люди испытывают страданий побольше, чем при прямом контакте с лучами… Будем честны, такой солнечный удар никто бы не пережил.
Лазарь гладит меня по рукам – это неприятно, но прохлада смягчает жар, – но внезапно он, будто чем-то обеспокоенный, сжимает мои предплечья. Так сильно, что я ойкаю – «Что творишь?» – и недовольно фыркаю.
– Посмотрите, у неё никаких пятнистых ожогов. Кожа не налилась пузырями. Она лишь… чуть краснее коричневого, как обычно. Вспышка задела её – опалила голову, и она упала, упала как мёртвая – и всё же лежит живая. Может, конечно, боль ещё нагонит её, поэтому ей нужно сойти с дистанции и лечиться. Ты что, хочешь, чтобы ей хуже стало? Или чтобы она собой пожертвовала?
Лазарь, который только что нежно заботился обо мне, принимается упрекать Ираида. Но суть их спора ускользает от меня, я смущена. Его тон кажется даже злым, словно его раздражает, что со мной всё «чудесным образом» в порядке. Да, я измучена – но скорее пробежкой, чем Солнцем, и не до той степени, чтобы умереть. Я упала, потому что споткнулась. Мне неведома вспышка – болезнь, о которой они говорят. И я не хочу, чтобы мне уже выбирали ритуал погребения до того, как я на самом деле почувствую себя плохо.
– Я хочу тренироваться. Мне теперь можно тренироваться? На том красивом стадионе? Я же стала избранницей. Хочу соревноваться… – я пытаюсь улыбнуться, открываю глаза и с кряхтеньем приподнимаюсь на локти.
Компресс помог мне, и я обязательно отблагодарю Лазаря попозже – как только он перестанет расстраиваться, что меня не убила их вспышка. Я хочу вернуться на стадион, на который меня не пускали без учителя и без отличительного знака студентки, хотя я пыталась пробраться. Стадион маленький, старый и потрёпанный, а поэтому очаровательный. В нём теплится дух старых побед.
– Ты… – Ираид запинается, его рот словно сковывает, – и еле-еле продолжает: – Ты пережила вспышку. Так легко. Но как?
– Откуда мне знать… ветром сдуло? – улыбаюсь. Жаль, я не успела потерять зуб в драке с хищником, как Ша, – красовалась бы бронзовым замещением, блестящим во рту. Запомнилась бы им хоть чем-то.
– Нужно представить тебя Союзу как Неопалимую Шамсию из племени Ветра, – громко и чётко заявляет Ираид.
– Чего? – спрашиваем мы: лекарь, я, Лазарь – хором.
Но Ираид не отвечает, поглощённый новой идеей: его глаза загораются. В нашем мире, изнывающем от жара, – это плохой знак.
Лекарь вышла, не выдержав наших обсуждений.
Я не верю в то, что Ксанфа богоизбранная, но Шамсия – совершенно точно не простая девочка. Кожа у обеих – броня, но если царевна соткана из мягких хитоновых тканей, выбелена по знатному признаку, то воительница из Скифии – теперь назвать её менее значимым словом я не могу – настолько крепка, что вынесет любую ношу, сколько на неё ни возлагай. Скифы – кто они? Запрягаются ли сами в повозку, когда занемогла их лошадь? Какое искусство осваивают с рождения, как устроен их быт? Я знавал одного скифа – и ох, это был самый свирепый мой соперник. Мы братались в единоборстве не на равных, я сильно выигрывал; но одной лишь хитрой подножкой он лишил меня почвы под ногами и чувств, когда я приложился лицом в грязь.
– Приведём её в порядок, – почти приказываю я. Видимо, сам себе. – В таком виде на рельефы ей нельзя. Лазарь, ты успеешь вылепить парочку для вывески на городской площади? У нас есть пять-семь закатов. Успеем и атлетическое убранство сшить.
– Я думал, ты лишился ноги, а не ума, Ира.
На меня смотрят теперь пренебрежительно, как на полудохлую рыбу. Неприятно. Я говорю:
– Нельзя каждое моё слово расценивать исходя из моей неполноценности.
От моей обиженной строгости Лазарь тут же сникает; отстраняется от Шамсии, оставляя её сидеть на кушетке. Девушка потирает глаза ладонями. Лазарь задумчиво вытирает мокрые руки о тряпки. Кто же сушит руки при нашей жаре, если они сами высыхают? Замечаю, что для него это привычный ритуал после работы – смахнуть гипсовую пыль, глиняные остатки, и делать это нужно резковато, словно ставя точку в деле, к которому он не намерен возвращаться. Хотя завтра продолжит с этого самого места.
Я бы не смог донести Шамсию до лекарей, и Лазарь мне помог, но теперь жалеет, что вмешался. Он знает: рядом со мной может быть трудно. Редко кто остаётся. Из стойких – Атхенайя, которая сама управляет нашими отношениями, прогоняет меня и зовёт, когда я нужен. С ней я забываю, насколько шаткой может быть дружба. Лазарь же напоминает мне: неосторожные слова – острый камень под рёбра.
– Ты готов жертвовать чужими жизнями из самолюбия? – Лазарь жесток со мной и ждёт раскаяния. Но как по мне, он раскалил стальной прут и тычет им мне в бок, наслаждаясь моими страданиями.
– В чём ты меня обвиняешь? – Я непонимающе хмурюсь. – Эти девушки – моя ответственность, и я обещаю им самолично возложить ветви победы на их головы, вплести им их в волосы – и, если нужно будет! – я научусь делать скифские косы и закручивать боспорские локоны… Сошью им наряды, хоть и не умею. Ты понимаешь? Я что угодно сделаю ради их победы.
Мой порыв настолько бурный, что Шамсия звучно, со стуком смыкает зубы.
– А нам это зачем? – она вызывает меня на словесный поединок, заручившись безмолвной поддержкой Лазаря, вставшего на её сторону. – Неужели мы не выиграем Игры без тебя?
– Ксанфа – точно не сможет, – я говорю это, желая убедить Шаму, что сила духа и сила тела – разные величины. И сочетаются они редко. – Да и ты едва что умеешь. Не вмешивайся.
– Я отказываюсь, – Шамсия говорит это противным моему уху скрипучим голосом, – не хочу быть твоей ученицей.
– Но я уже твой Путеводный.
– Мой кто?
Она вскакивает с лежанки, чудом держась на ногах без посторонней помощи, что в её состоянии – идеальное проявление выносливости и контроля над телом. Я прикусываю губу, восхищаясь тем, как она держится. Но показывать свой восторг неуместно. И потому как скульпторы давят на глину, желая промять её под себя, – так и я напираю на Шамсию, стараясь повлиять на неё.
– Я чемпион, и если ты намереваешься таковой стать…
– Я точно стану чемпионкой.
– Хорошо, но, чтобы сделать это, ты должна следовать за мной по пятам.
– Сместить тебя с твоего места?
Я призадумываюсь. Мы и правда подстрекаем своих учителей, превосходим и становимся на их место в будущем.
– По крайней мере, ты не одна будешь пытаться. За моё внимание тоже есть конкуренция.
Шамсия мерит меня взглядом, и под пристальностью её тёмных глаз я чувствую свою заслуженную ничтожность.
– Дай дорогу.
– Буду ждать тебя на стадионе.
Она пихает меня, словно сметает с пути надоедливого жука, и, шатаясь, находит выход из лекарни, звеня бронзовыми косами и путаясь в жилистых ногах. Любому другому я пожелал бы их сломать, но с позиции учителя лишь удивлённо хмыкаю ей вслед.
– Она ещё одумается, – убеждаю я Лазаря (и себя самого), кивая многозначительно, – ей не победить в Играх без моей поддержки. Она умна, сильна и вынослива. И, как оказалось, неопалима. Но кто ещё сделает из обычной девушки чемпионку, если не я?
– Сама себя сделаю! – доносится эхо из прохода. – Я охотница!
«И держит ухо востро», – понимаю я.
– Очень хвастливая девочка, – замечаю дежурно и поворачиваюсь к Лазарю, ища в нём поддержку (только вот не нахожу). Он хмуро смотрит на меня, качая головой. А затем вскакивает на ноги и превращается в привычного мне торопливого колхидца, вечно стремящегося по своим великим делам.
– Ничему тебя жизнь не учит, – говорит он с затаённой болью. Мне всё ещё тяжело понять его, закрытого и холодного, как каменная глыба. И он уходит от меня. Чувствую, как меня покидает соратник и опора, обещавший составить компанию на этих Играх, поддержать и ободрить. А теперь он оставляет меня. И мне бы не хотелось его отпускать настолько разочарованным во мне.
– Я, может, не так хорош в учительстве, как ты. Но я и правда желаю им только победы. Ксанфе – несмотря на её слабости и Шамсии – несмотря на её происхождение…
– Ложь! – Лазарь оборачивается, и я вижу, как яростно он втирает в свои пальцы охлаждающий крем, очевидно, стёртый ухаживанием за Шамой. Как трепетно он охлаждал ей лоб и как тяжело ему это давалось, учитывая его личную историю. – Ты примеряешь их, как свою замену. Я знаю, без постоянных побед ты не чувствуешь себя человеком. Но разве тебе станет легче, если ты убедишь эту девушку, будто её жертва – геройство? Она умерла там, на стадионе, пусть и на мгновение. Ты видел, как она рвалась к финалу, словно за чертой чемпионства её ждёт блестящее будущее? Ты должен был её остановить. Хотя бы рассказать, что тебе пришлось отдать за избранность Солнцем.
– Не смог бы… – я смущаюсь, потому что, когда она бежала, я медленно хромал из подземелий, лишённый права присутствовать на отборе. И вообще, потому что бежать никуда и ни за кем я больше не могу. Но Лазарь не может больше скрывать свою боль, и ему нужно вывалить всё хоть на кого-то. Время побыть хорошим другом. Однако я продолжаю с ним спор: – Она сама вправе решать, становиться ей чемпионкой или нет. И вспышка ей не помешает, как видишь.
– И ты даже не расскажешь ей, что от вспышки можно погибнуть через время? И что эта болезнь способна разъедать кожу, выжигать изнутри? Она из страны, где о таком не говорят, Ира.
– Не перед Играми же её пугать.
– Опять Игры! Ты живёшь лишь фантазией, в которой никакой жизни вне атлетики нет. И верой, будто за атлетику можно погибнуть. Но взгляни на себя! Ты лишился лишь части жизни – и так страдаешь. Думаешь, по охладительным трубам не слышны твои муки?
Я жую губы, прикусываю язык, лишь бы не ответить Лазарю побольнее. Тут, в нашей с ним перепалке, нет места соперничеству. Не буду же я ставить ему в укор то, что он так и не пережил смерть родной матери от вспышки у него на руках? И что Шамсия не виновата в том, что выжила, в отличие от его семьи и друзей детства? Я же не опущусь так низко? Ведь после такого подняться мне уже никто не поможет.
– Я ждал от тебя поддержки, а не обвинений! – Я еле сдерживаю ярость. – Ты говоришь так, словно я намеренно поставил Шамсию под удар! Она сама решила участвовать, и пусть! Победит, и тогда её жертва будет не напрасной. Я лишь призван на эти Игры натренировать новую чемпионку.
– Ты сведёшь меня с ума. И себя сведёшь, если не остановишься. Это плохо кончится. Нельзя такое поощрять. Уж кому, как не тебе, знать, к чему приведёт самопожертвование…
Лазарь наспех собирает свои ремесленные пожитки и злобно пыхтит то ли в мою сторону, то ли вовсе в сторону Олимпийских игр. Не могу удержать в себе ехидство:
– Атлеты же ничего не стоят. Не делают ничего великого. Всего лишь спасают мир от гнева богов. Подумаешь, все погибнем от жары. – Я драматично трясу руками. – У-у-у, плохие Олимпийские игры.
Внезапно Лазарь теряет весь запал и лишь просит меня спокойно напоследок:
– Я прошу лишь предупредить её, Ираид. Да, ни ты, ни я ничего не решаем, но мы должны оставаться человечными даже в этих условиях. Предупреди их обеих, какую цену в самом деле придётся заплатить. Какую ты сам заплатил.
– Так ты рельеф сделаешь? – бросаю я ему вслед, но ответа не получаю. Лазарь бежит от меня, и мне его никак не догнать.
В лекарню возвращаются работники в защитных тканях с чашами воды. Будут убираться после нас, видимо.
Такое соревнование на право участия случилось впервые – и мне не нравится этот широкий жест полиса-предводителя для простых людей, которые хотели бы проверить себя на выносливость. Наверняка ненатренированные везунчики слетят на первых же дистанциях; но, учитывая изменения соревнований в этом году, Союзу эта идея точно придётся по вкусу. В любой другой год эти атлеты могли бы быть дисквалифицированы заранее из-за недостаточного опыта или скудного таланта. Я считаю, что на стадионах Игр простым людям не место. И этот отбор стал бы для меня бессмысленным. Если бы не Шамсия…
Я сажусь на лежанку для больных и прикладываю ладонь ко лбу, покрытому испариной.
– Могла ли вспышка зацепить меня? Я чувствую себя выжженной пустошью. И по мне топчутся. Это симптомы?
Лекарь улыбается мне, щурясь; а после неодобрительно мотает головой, возвращая внимание обратно к дощечкам с горками разных порошков – это заготовки для мазей. Лекарское дело – одно из самых уважаемых искусств в наше время, но от вспышки лекарств нет – только облегчение в предсмертной агонии и предостережения. И лекарям – особенно той, которая возглавляет лекарское учебное отделение, – вспышка ненавистна, ведь она вне их контроля.
– Твою ученицу нужно изолировать для предотвращения распространения болезни, – говорит лекарь твёрдо. Я вздрагиваю.
– Она на это не согласится.
– Так заставь.
Я укладываюсь на лежанку, отстегнув подмену и оставив её пошатываться рядом. Уж где, как не при своём лекаре, мне дозволено быть настолько обнажённым и беззащитным. Перевязки под креплениями искусственной ноги присохли к плоти, и теперь, когда я их тревожу, как комок пустынных змей, они громко хрустят. Мне следует менять их чаще, ибо от солёной воды и пота кожа под ними сильно, до крови, натирается и мокнет, не заживая.
Прикасаться к себе противно, и, наспех оторвав заскорузлые бинты, я сразу же падаю на спину и лежу, свесив здоровую ногу вниз. Лекарь подходит ко мне и с неприязнью на лице поливает обеззараживающей водой натёртую культю. Моя драматичность наверняка раздражает. Годы идут, а мои жалобы лишь усугубляются.
– Дедаловцы и так себя превзошли, создав тебе такую подмену, а ты всё жалуешься, – она вновь щурится – то ли не хочет видеть меня, то ли просто издевается.
– Лучше бы дедаловцы строили дороги и сбивали колесницы понадёжнее. У них дел и без моего…
Я единственный калека в приоритете, остальные ползают по улицам и просят подаяния, обездоленные и лишённые того, чего человека не лишает даже злая Выжженная пустошь. Но золотые монеты и влияние брата избавили меня от такой участи – лучшие строители со всех полисов склонились над обрубком моего былого величия. Я не хотел эту подмену, молил вернуть мне ногу – но Боги не услышали меня, как, возможно, не слышали ни одного чемпиона до меня. И после меня не услышат.
Эти мысли роятся в голове, сколько бы я их ни гнал. Прохладная мазь, которую мне наносят для облегчения, не успокаивает ни мою саднящую плоть, ни мой смущённый разум. Я всё думаю, думаю: как мне вернуть моё прошлое величие? Чьё тело обменяют на моё собственное в первозданном виде? Кого из двух – Шамсию или Ксанфу – я буду вынужден пожертвовать Богам?
Солнце играет на лекарском подносе с мазями, но я не понимаю его намёков. Земля не дрожит – словно бы не злится от травмы своей дочери. А Море как билось безмятежно о камни, так и бьётся…
Не буду звать её по имени. Она упрямо разминается на глазах у всех атлетов, которые помечены брошью – правом находиться здесь, – нашла где-то сухую палку, примотала бронзовый наконечник (думаю, ядовитый) и размахивает, прицеливаясь, – словом, тренируется в одной из самых сложных дисциплин. И, судя по удивлению Ираида, – хорошо и правильно тренируется; мне вряд ли под силу было бы держать копьё на весу долгое время.
– Всё равно копьё на что-нибудь заменят. Это древность. В этих Играх главное – другие дисциплины! – бодро говорит Ираид. А сам посматривает на Шамсию и следит, конечно. Тоже мне всесоюзный учитель.
– И какие новые дисциплины придут на замену? – спрашиваю я чуть требовательнее, чем планировала.
Он призадумывается, опрыскивая мои руки охлаждённой водой, – старается облегчить мне грядущее горячее соперничество. Мне это не нужно. Но это ритуал, который, по мнению Ираида, принесёт мне удачу. Я неряшливо вытираю о хитон лишнюю влагу с рук, и он возмущённо пыхтит: я не даю ему отвлечься от тревожных мыслей о конце света своим расточительством. Мы с тренером сильно сблизились как команда, но теперь на горизонте появилась неугомонная скифка. Солнце, да она даже балансировать на копье умеет! Перепрыгивает с места на место!
– Скачки на лошадях планируют… в дань труду народа Аварского каганата, – Атхенайя отзывается со скамьи, на которой растянулась в тени.
Она обмахивается ладонью и придерживает волосы на весу второй рукой. Свой свободный день деканша решила уделить нам – видимо, боялась, что наши с Ираидом планы относительно появившейся соперницы будут слишком бесчестными. Я думаю, Шамсия – главная надежда Атхенайи, но дело куда деликатнее, чем просто мериться силами в рамках одного стадионного поля.
– Скифы тоже знают… как обращаться с ними? – уточняю уже нехотя, как будто заранее зная ответ. Лучше спрашивать, чего эти скифы не умеют.
– Вполне. И держатся в седле хорошо, – Атхенайя кивает. Кажется, она ничью сторону не выбирала.
– Ещё что-то? – напираю я, и Ираид аккуратно подталкивает меня под локоть, чтобы я не забывала о границах. Заступается за Атхенайю так, словно она в этом нуждается.
– Могут добавить плавание… – аккуратно замечает Ираид, проверяя надёжность моих защитных повязок на коленях. Я почти не чувствую его прикосновений, будто для него я сейчас всего лишь спортивный снаряд, который мой тренер готовит к броску. – Скифы не умеют плавать.
– Но я тоже не умею плавать.
– Ну, я научу! Вода мне неплохо даётся, – отвечает Ираид, словно это проще простого.
Ираид похлопывает меня по плечам, активно тормошит и от этого оступается – и теперь уже мне приходится схватить его, чтобы удержать на ногах. В моих руках он чувствуется не таким уж и большим, каким казался на постаментах победителя. Я рывком возвращаю ему равновесие и пыхчу, вкладывая в движение всё своё раздражение.
– Ну вот, а говоришь, она слабая… – лениво улыбается Атхенайя, подмигивая нам обоим. Ираид смеётся её словам и делает уверенный шаг уже без моей помощи. Для безногого он всё ещё поразительно ловок, когда дело касается восхождения по трибунам стадиона.
– А у тебя нет более серьёзных дел? – огрызаюсь я, и, так как она деканша моего факультета – делаю это с лёгким уважением.
– Нет, сегодня я вся ваша. Буду болеть за тебя! – и она машет мне рукой, благословляя на атлетические успехи, как мама, которая могла бы поддерживать меня в детстве. – У тебя получится!
Она восклицает это торжественно, хотя я стою неподалёку, и я хмурюсь. Ираид подталкивает меня к подвесному бревну. Конечно, куда же ещё после того, как моё поведение оставляло желать лучшего. Он решил наказать меня и протестировать на прочность?
Так начинается наша с Шамсиёй молчаливая битва. Она скидывает с себя накидку и расшнуровывает сандалии, прыгая босыми ногами в песок. Я снимаю с себя утягивающий пояс, который делает мой живот меньше, но мешает дышать при выполнении упражнений. Чувствую взгляды, сверлящие мою спину, только Шамсия будто бы не замечает меня. Я с грохотом роняю снаряды для упражнений – она не оборачивается. Хлопаю ладонью по бревну, подвешенному на цепях, грохочу ими – она и бровью не ведёт, глядя перед собой, концентрируясь на своих мыслях.
– Сан! – кричит мне Ираид с трибуны, и я тоже не оборачиваюсь. Просто назло. Пусть говорит «царевна Александрийская» – тогда откликнусь. – Са-ан! Вперёд! Ты сможешь!
И свистит, хлопая в ладоши; вроде подыгрывает, чтобы наконец привлечь внимание Шамсии, – и она и вправду смотрит на нас – а потом усмехается той игре, которую мы здесь затеяли. Я плоха во всём, кроме баланса.
Бревно – про баланс. Нужно шаг за шагом, осторожно держась прямо, договориться со своим телом и побороть притяжение земли. Ираид делал это каждый день, напоминаю себе я, а ещё он наверняка умел ходить на руках, многократный чемпион Союза и так далее, и так далее. Неужели я хуже? Хуже, но признаться в этом нельзя даже себе.
Ступив на маленькую планку между неустойчивым бревном и лестницей на землю, я ощущаю дрожь в коленях и сожаление о том, что проболталась Ираиду о своём умении неплохо держать равновесие. Правда, мой Путеводный и так сказал, что заметил мои отличные отношения с балансом; и теперь я начинаю подозревать его в ложных попытках упасть при мне, дабы проверить мою реакцию. Но себя-то саму не поймаешь – если уж оступлюсь на бревне, то полечу вниз.
Я поворачиваюсь лицом к Шамсии, ступая на бревно. Смотреть вниз нельзя – значит, придётся сосредоточить внимание на хитросплетениях её кос, словно они – мой ориентир. Между нами приличная дистанция, но я остро реагирую на каждое её движение в противоположном секторе для метания копья.
Подвес поднят невысоко – падать недалеко, но сделать шаг всё равно страшно. Я не воспряла ни духом, ни телом, несмотря на все старания тренера. Мои руки сильнее – подниму два подноса вместо одного; мои ноги быстрее – теперь институтские проходы даются мне легче, – но никаких рекордов мне не установить. Чтобы стать атлеткой, нужно ею родиться; либо я должна была бороться с самой судьбой – тогда на моём счету были бы победы и я знала бы их вкус. А пока я знала лишь вкус золота – раскалённого и драгоценного, – и в Играх это мне не поможет. Яростной скифкой, прибывшей из безжалостных пустошей, мне не стать.
Остаётся уповать на небесного Отца, которому я молюсь сейчас и который подталкивает меня своей нетерпеливой рукой на бревно – не то стремясь поскорее увидеть моё падение, не то придавая смелости взять первый рубеж и победить.
«Сколько ещё ты будешь подводить меня? – наверняка злится Он. – Разве ты рождена для страха?»
Поверху стадион перетянут полупрозрачной тканью, напоминающей ситец моих теперь нелюбимых нарядных царских платьев. Я будто чувствую старания усидчивых ткачих, сотворивших эту малую, но всё же благодатную защиту от Солнца для атлетов. Через переплетения нитей Его свет рассеивается, оттого по песку стадиона гуляет спасительная тень. Мне казалось, что Солнце напитывает меня силами, но здесь, лишённая его света, я глубже дышу и прочнее чувствую мир босыми ступнями. Я отпускаю перекладину и позволяю бревну, лязгнув цепями, дрогнуть под моим весом.
Стою. Дрожу, но стою – непривычно широко разведя руки. Подвижная доска, которой мы балуемся при дворе, хороша тем, что начинает движение из-за толчка, когда ты на неё запрыгиваешь, и управляется обеими ногами, переносом веса с пятки на носок – но доска будто сама тащит тебя вперёд, и нужно лишь удержать равновесие. Бревно же вынуждает контролировать тело от пальцев ног до макушки; сшивать каждый шаг особой ниткой. И что самое страшное – нужно самой идти вперёд. Я делаю стежок – скольжу стопой по отшлифованному дереву, ради облегчения ходьбы рассечённому вдоль ствола надвое, – осторожно переношу свой вес на эту стопу, нащупавшую упор, и только после этого не спеша подтягиваю вторую ногу. «Неплохо для той, кто никогда не пробовал себя в этой дисциплине!» – наверняка шепчутся Ираид с Атхенайей.
Вытаскиваю воображаемую иглу, она ветром шуршит по моей коже; и второй стежок даётся мне легче. Я почти не думаю о том, кто на меня смотрит: лишь дышу и иду. Иду и дышу. Запинаюсь – вскрикиваю и всё равно продолжаю идти, чудом удержавшись на ногах. «Спасибо, Отец, что поддерживаешь меня!» – на уме одна лишь эта молитва.
Когда до цели остаётся всего один рывок, я инстинктивно поднимаю глаза на шум с другой части стадиона – спотыкаюсь взглядом о бронзовые косы, тут же путаюсь в своих ногах и валюсь на песок.
Падать не больно, но унизительно. Пока я пытаюсь выгнуть спину, чтобы подняться, тени от полога стадиона трепещут по моему лицу, ослепляя всполохами света. На сей раз Отец бросает меня – а Ираид кричит, чтобы я вставала, ведь те, кто падает, обязаны уметь подниматься. Я бы дольше приходила в себя, отплёвываясь от песка, если бы и здесь она не влезла.
Приходится признать её присутствие теперь. Шамсия протягивает мне руку, и я принимаю её, поднимаясь на ноги. Признаю, что уступаю ей в силе, когда мы сталкиваемся плечами от моего рывка. Я ощущаю, как напряглись её мышцы, хоть она виду и не подает, что мой вес дался ей тяжело.
– Ксанфа, – она кивает мне приветственно.
Нет, нет, нет, я не скажу этого.
– Шамсия, – выдыхаю её имя, даже с некоторым облегчением – словно исполняю давнее желание.
– Зови меня Шама. Отличный проход, – она отпускает мою руку и отряхивает свои ладони от песка, который тут же оседает на наших взмокших телах. – Я так не смогу. Эта… штука… ненадёжная.
– Так и есть, – я приподнимаю подбородок, давая себе насладиться преимуществом. Она молчит, словно ждёт от меня ещё каких-то слов. – Что?
Шамсия качает головой, фыркая; видимо, утверждается в очевидной для неё мысли.
– Ещё раз сможешь так?
Я отступаю от неё на шаг, цокнув языком. Перенапряжённое тело отзывается острой болью, но ещё острее – моё желание прыгнуть выше её головы.
– А ты думаешь, что мне просто?.. – я глотаю «повезло», но Шамсия заканчивает за меня:
– И мне, бывает, везёт. Но один раз.
Опять она на своём ломаном…
Я рукой раскачиваю бревно, чтобы затем стабилизировать его; поступаю так, словно мне этот спорт так же привычен, как ей игры с копьём. Шамсия одета точно не в форму Института, у её одежды отрезаны рукава для удобства и облегчения подвижности. Вижу, как под тёмной, невыбеленной тканью виднеется незащищённая нагая грудь, и оступаюсь, не успев поймать вернувшееся в мои руки качающееся бревно. Больно бьюсь пальцами. Шамсия так уверена в себе – неудивительно для такой горделивой выскочки! – что один её вид укоряет меня, принижает перед другими, хотя единственные наши наблюдатели – Ираид, Атхенайя и Отец Солнце.
Она намекает, что мне лишь повезло оказаться здесь – атлеткой на тренировке. И с Ираидом, и с Отцом – тоже просто повезло. Но я прикладываю столько сил, чтобы стоять здесь, что злиться начинаю только сильнее, несмотря на её помощь.
– Занимайся своими делами, – я фыркаю и прогоняю её.
Она отворачивается и уходит к себе на позицию, к копьям и луку. Но, чтобы добить меня, не упускает возможности пройтись колесом, изящно отталкиваясь от земли руками. Ну и хвастовство! Ираид громкими хлопками ладоней прерывает эту намеренную ловкость, и мне стыдно за его простодушие; она ведь отказалась быть его ученицей. Гордо заявила о желании участвовать в Играх самостоятельно, видимо, не понимая, насколько уважаемый человек предложил себя на роль её тренера.
Близкая к тому, чтобы сдаться, я всем (и прежде всего себе) назло снова забираюсь на позицию и делаю первый шаг по бревну. Дохожу до конца и не падаю – но никто не кричит мне, не аплодирует и не свистит. Желая такого внимания, я прохожу и обратно – от конца к началу, – и вновь ничего. Тогда я отряхиваю дрожащие руки и ноги от песка, сажусь на бревно, как на скамью, и, плотно зажав его между бёдер и икр, падаю спиной вниз, игнорируя болезненный спазм мышц живота. Грубая по бокам древесина колет кожу, но я остаюсь висеть так, вниз головой, и не раскачиваюсь.
Пусть моё мастерство будет выражено в таких незначительных деталях. Прыгаю ли я выше прочих, бегаю ли быстрее всех? Нет. Но в таком положении я замираю – и мир кругом меня тоже должен. Представляю, как поражённо охнут трибуны, когда я покажу несколько подобных падений, ага.
Подняться тяжелее. Я пытаюсь – но слишком слаба и неопытна, чтобы у меня получилось снова сесть и только потом спрыгнуть с бревна. Никто не кидается мне на помощь, хоть и наблюдают – наверняка же уставились! – за моими попытками. Стараясь не паниковать, я осторожно раскачиваюсь и снова делаю рывок вверх – безуспешный. Новый спазм в теле вынуждает застонать, но ноги цепляются за бревно сильнее прежнего. Слишком тяжело.
Моё тело так и не стало атлетичным. Даже готовясь к Играм, я пропускала утренние разминки, не участвовала в общих занятиях и теперь жалею об этом (и о каждом куске лепёшек с мёдом). Не знаю, могла ли я за малое отведённое мне время стать равной Богам или Ираиду, но уж сильнее я стала бы точно. Мне остаётся подражать тому, как, я видела, занимается Ираид, – но лицо моё краснеет не от попыток вспомнить, как двигались его конечности, а оттого, что я повисла вниз головой и мой разум отказывается ясно мыслить.
Я обхватываю себя под грудью, подбирая и обнимая её тяжесть; напрягаю спину и медленно, без резкости, сгибаюсь в пояснице. Держусь так недолго, но успеваю ухватиться рукой за бревно и выдыхаю, ощущая ломоту в каждом изгибе и изломе своего тела. Живот болезненно скручивает, плоть собирается в складки, свободной рукой я впиваюсь в своё тело, ощущая мутное бессилие, – и всё же мышцы мои тянут меня, держат пальцы и справляются с напряжением в ногах. Под кожей расползается немота; как внутренний ожог – боль, возможно, схожая с тем, что они называют вспышкой. Может, я давно больна и заразна?
Глупость. Мне-то эта болезнь безразлична, Солнце не действует на меня так, как на прочих. Потому выжившую Шамсию я не воспринимаю героиней всерьёз: может, она всего лишь такая же, как и я, – устойчивая. И готова поклясться под Солнцем; если она окажется второй Его наследницей, я сожгу её сама, как сожгли друг друга в равном бою Его Первые Дочери – Заря и Заката, уступившие место вздорным Восходу и Исходу, полубожкам-самодурам, постоянно терзающим друг друга над горизонтом – оттого небо и мечется, то темнеет раньше, то светлеет позже… Мы, дети Солнца, обречены на соперничество. Может, Отцу потому и нравились эти торжественные истязания, когда натёртые маслом загорелые мужчины и женщины наступают друг другу на глотки?
Делаю резкий вдох среди беспорядочных мыслей; они отвлекли меня от вороха сомнений, и тело отдельно от разума вытаскивает себя из трудного положения. Мышцы реагируют быстрее забитой легендами головы.
Валюсь вперёд, поднявшись, но не падаю. Ослабшие ноги кое-как приземляются на ровную землю, и кто-то яростно хлопает в ладоши. Громко, оглушающе, внутри меня пульсирует звон и тишина единовременно; голова кружится. Но я стою, разведя руки в стороны.
Думаю, так громко радуется Ираид – он очень вызывающий, когда дело касается эмоций. Крепко жмурюсь, стараясь выкинуть из головы предположение, что это издевательские хлопки соперницы. И вдруг мне хочется, чтобы это была она – тогда я вызову её на честный бой. Жду, пока аплодисменты стихнут, и лишь после этого открываю глаза – пусть их источник навсегда останется для меня тайной.
Я молчу на вечерней трапезе, отказываюсь от неё и ссылаюсь на то, что не голодна.
– Как ты можешь быть не голодна после таких интенсивных испытаний? – Ираид всегда говорит с набитым ртом, и половины его слов не разобрать. Сейчас я разделяю каждый звук, к большому своему сожалению. Но молчу.
– Кто хорошо тренируется, тот ест, – один из студентов соглашается со своим учителем. Я всё не привыкну, что за Ираидом таскается стайка тех или иных последователей. Он преподаёт у многих – и поэтому иногда мы с другими студентами пересекаемся на его занятиях. Некоторые из них сидят рядом и уже заканчивают с трапезой.
– Какая-то древняя фраза, – спорит с парнем незнакомая мне девушка. – Ест тот, кто хочет. А кто не хочет – не ест. Мышцам нужна подпитка, но не через силу же давиться!
Милее девушки, чем эта заступница, во всём Институте не сыщешь. Я расплываюсь в улыбке, нахожу её взглядом и тут же застываю. Если бы была у большой богини Земли красавица-сестра, воплощение самой Силы, – это была бы она. Стройная, мускулистая, загорелая. Перед ней поднос с щедрым угощением от кухарок, словно она их любимица. Я прикусываю губу и отвлекаюсь от красоты девушки на содержимое её подноса, которым она наслаждается. Завидую ли я ей? Её телу? Её бесстыдному желанию наесться? Я бы поднялась и вышла, но ноги после вечности на бревне меня больше не слушаются. Издеваясь в мыслях над безногим Ираидом, я и сама умудрилась попасть в похожее положение.
Разговор течёт дальше, но я не слышу слов, все едят и хихикают – а я гляжу на свою и чужую еду голодным одичавшим животным. Внутри призывно воет, да так громко, что и Ираид слышит эту потребность и несчастье. Он откладывает лепёшку, вытирает пальцы и осторожно касается моей поцарапанной о бревно руки.
– Что-то случилось?
– Нет.
– Но ты же… совсем не похожа на себя. Ксанфа, царевна Александрийская, берёт всё, что хочет, а не грустно смотрит на это, как кошка Лазаря.
Я не знаю, кто такой Лазарь и зачем ему кошка, но упрямо качаю головой. Если бы эта царевна, которую упомянул Ираид, брала всё, что хотела, – уже убила бы всех соперников и получила свои ветви как единственная выжившая. Но такое практиковали бы лишь нелюди из неизведанных земель, а наш Союз, к моему сожалению, стремится к честному состязанию на равных во славу возлюбленных справедливых Богов.
– Нет, ну что-то же случилось. Пойдём поговорим, – кивает в сторону Ираид.
– Не хочу вставать. Всё болит.
Я даже не вздрагиваю, хотя он щипает меня за предплечье, чтобы привлечь к себе внимание. В ответ на моё безразличие Ираид обиженно вздыхает.
Убеждаю себя, что мы с ним не близки и не родственны в нашем пути. Он для меня – лишь очередной этап, а я – его способ самоутвердиться, и мы взаимно используем друг друга на пути к славе – я впервые, он как обычно.
– Знаешь, – говорит он негромко, полностью отвлекаясь от учеников, которые так или иначе взывают к нему. На мгновение он становится только моим, и мне это даже приятно. Неужто нарочно тешит моё самолюбие? – Думаю, ты готова.
– Состязаться? – удивляюсь я. Он переборщил со своей лестью. – Я некоторых правил даже не знаю.
– Узнаешь. Думаю, ты готова их узнать. Сегодня ты заявила о себе.
– Не понимаю, – хмурюсь я.
– Ты заявила о себе прилюдно; почти упала, но поднялась. Такое не многим по плечу, – объясняет мне он. Я лишь задумчиво качаю головой. – Я в своё время приставил клинок к горлу старшему брату.
– Самому Парфелиусу? – студенты снова встревают в наш разговор, и Ираид улыбается, как аварский ритуальный баран.
– Путеводный, и всё равно… – я стараюсь говорить бодро, но всё одно выходит голодно и тоскливо. – Падение с бревна ничего не стоит. Золото моего отца – вот моё право на победу. Только и всего.
За столом все резко замолкают. Атхенайя мельком упоминала ряд испытаний, которые стоят на пути у будущих студентов Института, – когда говорила, что Шамсии они не по плечу. Все присутствующие их выдержали, я же, хоть ничьё место и не занимаю, всё равно ни за что не сражалась. Ничего не доказывала. И они это знают – только предпочитают обсуждать за спиной, а уж она-то у меня до противного широкая, а кожа толстая, как броня.
Ираид игнорирует мои слова, словно они в нём что-то задели. Свою трапезу он тоже отодвигает. Студенты между тем постепенно возобновляют разговоры и заглушают недолгую тишину. Вдруг он говорит мне с натянутой улыбкой:
– Мне твоя голодовка не по душе, так ты теряешь силы. Хорошенько подкрепись сегодня и выспись. Луна убывает наконец. И с Восходом начнётся подготовка к церемонии, церемония и, – он вздыхает, – наконец-то сами Игры.
«Мне не хочется Восхода», – думаю я про себя. Каждый мой синяк должен ныть в честь пробуждения молодой неопытной Зари; каждый выпад Шамсии и её копья должен быть посвящён опытной Закате. Кто-то начинает, кто-то заканчивает. Нас будто всегда должно быть двое, в одиночку я могу не справиться. Вот бы Игры были командными состязаниями, а не гонкой.