Завершилось строительство стадиона «Союз» в самом сердце Синдики, в полисе Горгиппия. Участие в его возведении принимали все республики на равных, и это первое строение такой величины, которое сделано нами, а не нашими предками. Мы предрекаем много побед на новом всесоюзном объекте и прощаемся со старым стадионом «Горгиппия», который полностью переходит в распоряжение Института для тренировок будущих чемпионов.
– Тридцать два оборота Солнца – именно столько Союз пребывает в дружеской крепкой связи! – торжественно и громогласно выкрикивает Парфелиус в пустоту.
– Звучит как-то странно, – я оцениваю его ораторские тренировки очень критично.
– Думаешь? – его голос становится снова человеческим, а не правительским. Ну вот, другое дело.
– Что вообще значит «дружеская крепкая связь»?
– То и значит.
– Ты как будто что-то другое сказать хочешь.
– Ну и что, например?
Парфелиус нарядился в алые одежды – признанный цвет властителей и их любви к народу. Его руки разведены в стороны, а на голове украшение: дуга с золотыми лучами, имитирующими лучи безжалостного Солнца, – самый нарядный из всех его образов. Неземной и недоступный нам. Так он немного похож на почти вымерших рогатых диковинных зверей.
Я фыркаю и хихикаю.
– Ну Ираид!
– Ты смешон.
Своими подначками я порчу ему важную репетицию церемонии избрания Солнцем – первую и беспрецедентную. Парфелиус недоволен, потому что привык действовать привычными путями, а не на ходу изобретать новые (вот это проблемы у человека, да?).
– Она же дочь Солнца, – осторожничает Атхенайя. От её голоса мы всегда успокаиваемся, но сейчас никто и не нервничал. – Это уже совсем не те Игры, в которых побеждал Ираид и которые устраивали наши родители. Мы пытаемся вернуться к настоящим Олимпийским играм, к наследию предков. И поэтому так важен символ. Избранница Солнца нас всех объединит, и уж прости, Ираид, – она делает паузу, отводя от меня взгляд, – атлетика тут ни при чём.
– Всё равно меня словно подкупили, – жалуется Парфелиус, хотя кольнуло только что меня. – Она же прям заявилась сюда с золотом, которого так недоставало для завершения работ на стадионе.
– Тебя и подкупили. – А потом она и на меня указывает, хотя я молчал. Не люблю споры, где заведомо проиграю. – Вам обоим заплатили соразмерно вашему труду. Без золота никто из вас не поверил бы в то, что боспорская царевна способна за десяток восходов вдруг стать атлеткой. Это предрассудки. Мы в той части истории, где нужно просто принять события чужого, небесного сценария.
Они оба, величественные и нарядные, смотрят друг на друга с лёгким укором. Парфелиус три оборота назад остался без спутницы жизни – почила от вспышки; Земля ей благотворительница – и, хоть он жену никогда не любил, оставаться без поддержки ему, дурному животному, тяжеловато. А тут ещё и такие споры.
Синий подол платья Атхенайи тянется по полу, она движется в сторону выхода. Парфелиус следует за ней по пятам.
– Не споткнёшься? – участливо (и ревниво) забочусь я. Окидываю взглядом Найю и Парфелиуса, поджимаю губы. Не хочу идти на объявление, не хочу видеть новые правила. Не хочу тренировать Ксанфу. Не могу больше.
– Ира, не беспокойся о нас. Веди себя хорошо, – ласково предупреждает меня Атхенайя. Боится, что зря посвятила в планы и теперь я что-нибудь испорчу им назло. Моя жажда победы уже не так велика, чтобы мешать ученице взойти на пьедестал.
Как мило. Родители уходят на вечеринку, а я остаюсь дома играть в деревянных лошадок.
– Парфелиус, ты уверен? – вдруг спрашиваю вслух, хотя ещё накануне решил оставить все сомнения при себе.
– В чём? – отзывается он ровным тоном.
– Мир царит уже тридцать оборотов, ни разу не пошатнулся. А объединение Союза звучит как-то уж слишком… амбициозно. Мы же и так объединены. А вот единение… – я теряю мысль, и на меня в ответ смотрят как на дурака.
– Я глава полиса, моя задача – распоряжаться водными траншеями и холодильными системами. Если Олимпийские игры помогут уберечь наш мир от гибели, я что угодно сделаю сверх. Бог мой Солнце!
Теперь он явно на меня зол.
– Год Горгиппии – шанс сделать полис столицей всего Союза. Но по-старому добиться я этого не смогу.
– Ну конечно, править столицей, – нежно улыбаюсь брату и треплю его по плечу. – Ты всегда был самовлюблённым. Мы оба. Так что иди – и без успеха не возвращайся. Мне ли тебя учить быть лучше всех?
– Я не смогу быть лучше тебя. Не я же чемпион.
Он врёт, потому что на самом деле так не думает.
– Это в прошлом, – я качаю головой. – Теперь будут новые чемпионы. Кстати, – из брата становлюсь тренером по щелчку пальцев. Я изначально пришёл сюда, чтобы подслушать преимущества. – Ты уже придумал, какую атлетику будет представлять Синдика? Наряду с теми, которые объявят другие республики.
– То единственное, чего ты сам не сможешь, но сможет любой, кто хоть немного приложит усилия, – отшучивается он, а я делаю вид, что меня это не задевает. Он не со зла, просто устал трястись надо мной. Ему нужно заботиться о целом полисе.
Атхенайя напоследок обнимает меня, словно мы больше никогда не увидимся (по крайней мере, прежними мы уже не будем, так что отчасти она права). Я провожаю их взглядом и осознаю, что мне пора действовать решительнее и твёрже прочих. Ведь я Путеводный самой дочери Солнца. Когда я состязался сам, то полагался только на себя – это, несомненно, и составляло добрую часть моей силы, но вот ярость и рвение к победе во мне пробуждал вечно недовольный отец, планка которого всегда была и будет для меня недостижимой. Вот чего не хватает Ксанфе! Чтобы по-настоящему выиграть эти Олимпийские игры, нужно быть не только сильным, но ещё и злым.
Парфелиус и Атхенайя уходят, готовясь торжественно открыть общий отбор среди атлетов и неатлетов. Я медленно крадусь за ними, но окольными путями. Они – наверх, а я – прятаться от чужих глаз внизу, под трибунами в загонах для скота. Мне не положены наряды, я не призван произносить речи.
К стадиону прихожу запоздало, когда толпа ревёт при появлении факела. Они радостно скандируют новое слово: фа-кел! фа-кел! От восторга до нетерпеливого требования в этих криках – одно мгновение.
Из-за воплей речь Парфелиуса обрывочна, он громко, но немного скомканно объявляет: эти Олимпийские игры – союзные, и мы почтим связь между республиками соревнованиями по пятиборью, к которым никто не готовился, а оттого состязание будет честнее. Он просит представителей стран встать и поочерёдно назвать свои сильнейшие атлетические искусства. И нарекает каждое из пяти колец с символики факела прообразом одной из стран Союза. Мы все переглядываемся и перешёптываемся, неся эту весть вглубь подземелья.
– Ух, ну и полотнище отшили с кружочками! – восхищённо говорят наблюдатели за моей спиной.
Я стою в загоне для ритуальных животных вместе со служащими стадиона – нам почти ничего не слышно. Но особенно зоркие и юркие мальчишки и девчонки залезли повыше, чтобы оттуда забавно декларировать обстановку нам. Это ничейные ребята – дети не самых богатых людей, которые получают за них жалованье, просто потому что физически способны их иметь. «Ничейные» вечно ошиваются и попрошайничают, хоть их и немного – всё равно всегда замечаешь среди вороха взрослых этих лохмачей с неотбелёнными хитонами. Потому что детей в целом немного.
– Бородатый мужчина говорит что-то про… ой, четыре копыта у кого?
– У лошадей, – подсказываем мы. Дети довольно тянут «ло-о-ошади» и продолжают подглядывать дальше. Они описывают, что видят, а мы сами распознаём, какие дисциплины учреждают. Официально нам – наставникам и тренерам – нельзя знать эту информацию заранее, чтобы наши подопечные не тренировали ничего, помимо общей подготовки. Но ведь это полная бессмыслица. У нас останется буквально семь восходов до церемонии и начала соревнований, и как же талантливо нужно наставлять чьё-то тело, чтобы оно освоило меткость за пару дней и ночей? Мне такое искусство неведомо, но, может, лишь мне одному? Иначе зачем это правило? Благо, на хитрость иду не я один. Мне будет спокойнее хотя бы знать, что предстоит Ксанфе, если вдруг она и правда будет вынуждена соревноваться со всеми на равных. Рядом со мной здесь все остальные тренеры, мы толпимся в полусыром подвале с клетками.
– Женщина в коричневых одеждах назвала… метание копья и лук, – говорит девочка, и я понимаю: она видит скифов. – О, теперь высокая бледная женщина в синем… она с главой полиса! Ой, какая красивая… что такое бег по волнорезам?
У меня от волнения тянет жилы. Волнорезы – это каменно-стальные полосы, уходящие от берега в море, и они видны только в лунные отливы. Зачем Атхенайя выбрала такое сложное состязание?
Да, она колхидка, а их молодёжь любит соревноваться между собой, кто первый одолеет длину всего волнореза до того момента, как камень полностью уйдёт под воду. Вот только древние сооружения настолько скользкие – а местами и острые, – что даже я, когда был опытным атлетом на двух ногах, ни разу так и не рискнул на них ступить.
– Заменят, наверное, на обычную беговую дистанцию, – успокаиваю я коренастого лысого боспорца, который для своей сборной любой волнорез мягкими коврами застелил бы. Но на самом деле я успокаиваю себя. Не повезут же нас в Колхиду ради одной дисциплины…
Игры проводятся в выбранном городе – и желательно в рамках одного стадиона. Однако я сокрушённо вспоминаю решимость Парфелиуса сделать эти Игры великими и… Замечаю, что от волнения у меня в который раз перехватывает дыхание.
– А боспорцы? Боспорское что? Что говорит царь?! – тренер в ответ дёргает меня за хитон слишком сильно, почти вырвав ткань из учительской броши на плече.
– Так ты же сам был атлетом когда-то, как в Боспоре тренировался? Молился Солнцу? – раздражённо огрызаюсь я. Дети притихли, перестали даже хихикать. По нашей общине пронёсся шепоток, кто-то начал выходить в коридоры под стадионом, чтобы вернуться на трибуны.
Сложили камни добротно, как бы ни скакали люди сверху нас – никакого гула тело не чувствует. Я под прикрытыми веками ощущаю жар, несмотря на уходящее в свои врата Солнце, и переживаю раз за разом несравненный учительский трепет – волнение за способности чужих тел, а не своего.
Украдкой мечтаю о последовательнице посильнее, побыстрее и поопытнее – из страны, где физическая культура и развитие духа на первом месте, а молитвы – на последнем. И как же недостойна эта мысль по отношению к Ксанфе, которая ничего дурного не сделала. Ей всего-то повезло родиться в царской семье, где её принесли в жертву воле Отца Солнца. И чем он ей отплатит? Возможным позором и ответственностью, которая давит на плечи. Я глажу свою покалеченную ногу и понимаю, что мы с моей подопечной похожи сильнее, чем кажется, – оба преданы Солнцем с самой неожиданной стороны.
– Не молчите, что там? – тороплю я детей. Но они, глазея на всё вокруг, пропустили мимо ушей два других искусства атлетики, выбранные Синдикой и Боспорским царством. Не беда! Это наши с Ксанфой страны, потому шанс ударить лицом в песок невелик.
Мне следует поскорее выбраться отсюда, чтобы успеть к разграниченным полосам дистанций на стадионе. В отборе я больше прочего не люблю то, что ещё недавно верившие в себя теряются по пути к своей долгожданной славе. Но, с другой стороны, это доказывает, что я не зря становился не только избранным, но ещё и победителем. Хоть отбор для меня не был публичным, я всё равно не смог бы побеждать, оставаясь на одном месте. Или я просто себя успокаиваю?
Кто-то толкает меня в плечо, обрывая сомнения в себе, и громко говорит:
– Сказали, что общий отбор начинается! Всех желающих зовут! Благословили Солнцем!
Ох, успеть бы доковылять.
Ксанфа вынудила меня решиться поучаствовать назло всем и даже наперекор решению Владыки племени. Я стою на начальной линии забега и стараюсь не замечать царевну и родителей, которые смотрят на меня с трибун.
Весь этот отбор я дрожу от страха, но вместе с тем – чувствую нервный трепет решимости. Союзный язык перестаю понимать совсем: от громогласности многие слова кажутся мне похожими на другие. Ровно как если бы мужчина с трибуны в самом деле кричал на весь стадион через ящики – усилители звука: «Падайте! Вино! Песчинка! Ура!»
Я не могу сдержать улыбки, которая ощущается скорее как судорога на лице. Разминаю шею, плечи, ноги. Присаживаюсь, выбрасывая ногу в сторону, и распрямляю колено, тяну пальцы от себя. И смотрю, как медленно колеблется тень от полотнища, которым накрыта полоса атлетических препятствий. Вот солнечные лучи касаются моей стопы – жжётся, но терпимо. Понемногу граница солнечного света смещается, а речь главы полиса всё продолжается и продолжается. Моя затяжная разминка отдаётся приятной болью в спине. Чувствую прилив сил и вместе с тем бессилие. Если мои верховные богини – Земля и Луна – действительно распорядятся так, чтобы Солнце воспрепятствовал моей победе, – Он будет только рад им подыграть, чтобы у его собственного избранника было больше шансов победить.
В ушах гудит: я не смогу. Я смогу? Не смогу или смогу? Всего два варианта. Свет Солнца уже на моих лодыжках, а к моменту сигнала – половина моего тела освещена. Кто кого, Солнце?
Похоже, я единственная стартую по освещенной светилом полосе – но не обращаю внимания на эту опасность, потому что Богу меня не сломить. Убеждаю себя, что Солнце не угрожает, а освещает мою дорогу к победе. Проклятье это или благословение? Не уточняю. Но я принимаю это как благословение, ведь избранность – это быть освещённой. И пусть это будет стоить мне ожога – на фоне остальных я выгляжу особенной.
Упрямо упираюсь пальцами в линию старта, хоть и покачиваюсь. Я изначально сильно наклонилась вперёд, ниже, чем все мои соперники, но мне дозволено неловкое исполнение – я самозванка. Самовыдвиженка. Самоубийца. Меня ведёт в сторону, как на штормовых волнах, – ощущаю это, хоть никогда и не плавала.
Из ближайших рядов амфитеатра стадиона слышно: «Ну, упадёт, упадёт, упадёт!.. Поскорее бы упала! Давно никто не падал!..» – это восторг и детский, и юношеский, и зрелый, и скрипучий пожилой – у меня вся жизнь перед глазами, залитыми потом, проносится. Никогда не ощущала ещё такого давления увлечённой зрелищем толпы.
Ловкачи давно приняли ставки и слюнявят монеты, не намеренные никому их отдавать. Атлетика приковывает к себе людей мгновенно – особенно эта низменная, где все друг с другом равны. Чужаков здесь несколько – несуразных и неловких, – но именно я кажусь всем истинной диковинкой. Несмотря на присутствие признанной сборной, среди прочих желающих попытать судьбу я – единственная скифка. Как торжественно моя Владыка представляла наше «искусство копья и лука», делая вид, что мы занимаемся этим не для пропитания, а проводим таким образом свободное время. Мечтает ли она, чтобы я упала? Переживает ли за свою единственную плодородную дочь, за своё потомство, от которого я своим участием в Играх яро отказываюсь? По крайней мере на время. Как стану чемпионкой – так и вернусь к деторождению.
Шамсия из племени Ветра. И уж кто-кто, а Ветер обязан явить свою благосклонность ко мне, когда я сорвусь в бег!
Распорядители и хозяева Игр стоят в царской ложе – неподалёку от них в закрытой ячейке победнее восседает и моя обиженная Владыка. Рядом с ней – Ма. Я даю слабину, когда смотрю на них и вижу: они тоже смотрят на меня – только одна недовольно, а второй взволнованно. Я отреклась от родителей так внезапно, что сама не заметила этого. Они остались позади, в жизни без крови и атлетики, словно я стала взрослой одним днём – когда приняла решение, которое им не понравилось. Демонстративно прикладываю ладонь ко лбу – признак одиночки. Я ещё вернусь в своё племя, чтобы стать Владыкой, – но сделаю это не с пустыми руками. Когда пройду эту первую полосу, мою заявку на участие в Играх официально примут, и я стану олимпийской атлеткой. А уж потом – чемпионкой.
Ксанфа в соседней ложе, её обмахивают веерами несколько прислужников; к Играм и церемонии избрания Солнцем прибыл и её отец – а с ним и все прелести царского положения вернулись. Стараюсь обратить её внимание на себя, помахав ладонью, ведь я пришла, как она меня вдохновила, – но ловлю лишь странный взгляд, смесь недовольства и безразличия. Приходится неловко опустить руку и поскорее отвернуться.
Выразительно красивая синдка выходит на главный постамент, чтобы дать нам сигнал. Тренера-колючки Ксанфы нигде не видно. Союзные братья и сёстры стоят на соседних со мной дорожках. В тени, конечно.
Дистанция длинная, но за короткую я бы не взялась. Короткая – неинтересно. От наклона и перенапряжения у меня трясутся колени и глаза наливаются слезами. Нас вынуждают стоять так, чтобы тело перестало слушаться, – тогда Боги смогут нами овладеть по своему разумению и повести к нужному результату. Кого-то – например, мускулистых, измазавшихся маслом полуголых мужчин и женщин, вышедших лишь для того, чтобы самоутвердиться за счёт слабых, – Боги рассчитывают видеть победителями; а кого-то – меня, а также скрывшую свои волосы платком скромную аварку и слабого на вид мальчика-колхидца – поставили здесь для разношёрстности, чтобы наставить подножек союзным народам и насладиться их отчаянием.
Синдка поднимает бело-золотистый флаг, а затем задорным рывком опускает его. Я срываюсь с места.
Мы стартуем. Я отстаю от соперников на два удара сердца.
Как прочувствовать бег?
Мне в лицо бьёт горячий воздух, дух перехватывает – я задыхаюсь. Бёдра и икры горят, хотя я выбираю правильную, как мне кажется, технику – так я с детства догоняла оленей. Я ловкая, юркая, маленькая, быстрая – и всё равно ощутимо проигрываю. Кожу головы тянет, и я легко прихожу в себя от одной лишь этой ноющей боли – утром я убрала волосы в тугие косы. Теперь они хлыстами бьют меня по спине, подгоняя, словно животное. И это работает!
Я чувствую землю – Богиня мне благоволит. У меня ужасно неудобная, негодная для бега обувь; но в какой-то момент дорожка становится мягким ковром, и ноги по ней бегут словно босые – твёрдо и чётко. Раз – оттолкнулась – перемахнула, приземлилась, оттолкнулась снова – стопа подводит, но я всё равно продолжаю, рвусь вперёд. Я почти добежала.
Два – приземление, нога проваливается, потеряв опору, кувырок, чей-то крик.
Три – еле дышу, неудачно упав, думаю – Боги наплевали на меня, вынудили споткнуться им на радость. Никто не смеётся, но ликуют – радуются они моей неудаче.
Я упираюсь головой и царапаю землю разгорячённым лбом. Неужели добежала? Почему же так горит затылок, печёт шею и спину? Ко мне подходят, первое, что я вижу, – одну мужскую ногу и железную замысловатую замену второй. Диким зверем мне хочется впиться в здоровую щиколотку мужчины и разорвать плоть до кости. Из загонщицы в момент отчаяния я сама становлюсь жертвой.
Мужчина оттаскивает моё непослушное тело в тень, поливает голову водой – мочит волосы и плечи, легонько бьёт по щекам. Мышцы от перегрева кипят, всё ноет и натягивается, как струна. Меня рвёт на его глазах, но он не выказывает никакого отвращения. Ираид, тренер-колючка Ксанфы – наконец-то узнаю я, – наклоняется надо мной не чтобы мучить и осуждать, а чтобы спасти и… поздравить? Я слышу словно сквозь преграду, словно моя голова перемотана тряпками – голос Ираида глухой. Лишь спустя десятки ударов сердца я моргаю и фокусируюсь на реакции тренера. Его улыбка сияет на смуглом лице. Меня снова выворачивает жгучей желчью.
– Нужно поднять тебя…
Мне наконец-то удаётся разобрать сказанные им слова. Я протягиваю руки и позволяю ему потянуть меня с земли, как мешок. Он пытается удержать нас обоих на ногах, поднимает мою руку и кричит судьям нашего отбора. В царской ложе переполох – все трепещут. Не понимаю, откуда у Ираида силы на всю эту возню. Я пуста – и впервые это спокойное бессилие ощущается мирным, а не тревожным.
– Шамсия из племени Ветра! – кричит Ираид. – По праву победы в сегодняшнем состязании Солнце принимает тебя и награждает факелом, могучая атлетка из Скифии! Ты будешь состязаться за право быть его избранницей с другими атлетами на равных!
Ираиду не страшна никакая удушающая жара. Трибуны клокочут, кричат, машут мне платками и подбрасывают монетки, они празднично звенят, падая оземь. Я цепенею в руках Ираида, обретаю свою привычную форму, прихожу в себя. Я всё ещё плохо понимаю синдский, и смысл его слов ускользает.
Что значит – по праву победы?
Кто эта могучая атлетка из Скифии? Я, что ли?
Я вскакиваю со своего места на трибунах, когда Шамсия падает без чувств, и едва не кричу; за руку меня одёргивает отец. Царское величие превыше мирского, как же. Второй восход он ужасается тому, какой неряшливой я стала. Мой новый вид совершенно непривычен для него: повязки на ногах и короткий открытый форменный хитон стали заменой нарядов царевны; а волосы теперь всегда убраны наверх – чтобы не липли к плечам. Ираид усердно меня тренирует, а потому, когда я выдёргиваю руку из хватки отца, он теряет равновесие вместе со скамьёй и послушниками, обмахивающими его красное лицо.
В общем, я стала твёрже во всех смыслах.
– Не понимаю, почему её сопровождал свет… – бормочу сама себе и сажусь обратно в глубокую скамью-ракушку, бархат подушек поглощает меня. За время, проведённое в Синдике, я уже привыкла к каменной лежанке и подложке, набитой сухой травой; и почти подстроилась под местную жизнь, и даже выровняла сон, тренируясь теперь до солнечного пика. Правда, возвращаясь днём после купальни в свою ячейку, я сплю до заката. И так по кругу – Ираид называет это балансом восстановления.
Солнце выжигал её. Мою теперь соперницу – именно так я должна воспринимать Шамсию. Истинный родитель дал мне преимущество, и я не бежала с ней наравне. Едва ли мы сможем когда-либо стать плечом к плечу, даже на старте, – Шамсия всегда будет чуть-чуть позади. Возможно, там она и должна быть.
– Выскочка, – почему-то фыркаю я; и даже ревную к тому, как теперь обхаживают её, потерявшую сознание, особенно мой тренер – именно мой – первый бросился привести Шамсию в чувство. Мне нужно было показательно бежать с ними, и именно по этой крайней дорожке, чтобы Солнце освещал мой путь. Я бы не упала в обморок. Я сильнее.
Но едва ли я добежала бы до конечной черты. Зачем я вообще уговорила её прийти?
– Недолго ей быть живой, – поддерживает меня царь Боспора. Отец, меня воспитавший. Я теперь явно чувствую большую дистанцию с ним, её не преодолеть даже в прыжке в длину.
Хочу ли я обратно в Боспор? Теперь мне кажется вкусной синдская похлёбка для атлетов, я быстро привыкаю ко всему. Смогу ли я вновь занять пьедестал царевны? Натренируюсь! И смогу. Но буду восседать на троне с лаврами чемпионки в дополнение к тиаре правительницы. Мне теперь стыдно перед царём-отцом, он не созерцал моих атлетических успехов.
– Папа, не говори так… – на мгновение я обмякаю, но быстро вспоминаю о ровном стане и выпрямляюсь, напрягая живот. Одежда не висит на мне, линия подбородка до сих пор мягка – я стараюсь не смотреть в зеркало и есть поменьше. Прочих атлеток мне не догнать – времени мало, но я прислушиваюсь к их советам, чтобы привести себя в нужную форму. Я слышала, как девушки говорят друг другу: «три горошинки, и хватит», говорят: «главное – в обморок на людях не рухнуть». Сейчас мне кажется, что только так и можно быть красивой и сильной – как тонкая и гибкая, будто древко, Шамсия.
Сейчас на этом чужом празднике мне находиться невыносимо. Те, кто готовится к соревнованиям, показывают телом и делом, что они атлеты. Только Ираид отчасти похож на меня – скрывается. Часть удлинённого хитона прячет его недостаток, однако умасленные смуглые мускулистые плечи выставлены напоказ. Синдов с их кожей украшает солнечный свет – в нём они сияют. В Синдике я сомневаюсь, что мой лысый сухой обрывистый Херсонес – поистине солнечная столица. В Колхиде – Его врата, в Синдике – храм Единства и красавцы по подобию Его. А у Боспора из примечательностей только Его дочь…
– Ты ей не уступишь, – свита вторит царю. Эти дядюшки и тётушки вокруг нас постоянно хотят оказывать влияние то на меня, то на отца.
– Пусть живёт и принимает своё поражение с достоинством! – пылко произношу я и сжимаю мокрое от пота бедро. Это соперничество теперь волнует меня. Они внушают мне, что Шамсия опасна.
Суматоха у финальной черты кружит голову даже мне, ни разу не бывавшей на свободном отборе. От любопытства и грядущих чужих стенаний и увечий меня подташнивает. Каждый год обязательно кто-то падает, ломает себе что-то или обжигается на свету. Но все прочие участники состязаний меркнут перед бронзовой Шамсиёй.
– Судя по признакам – это вспышка, – советник отца изрекает свой мрачный прогноз. Я поражённо охаю и вновь присматриваюсь. – Притом очень острая её форма. Скорее всего, она была так или иначе заражена до этого… а теперь волею Бога добила себя.
– Это значит?..
Нас прерывает громогласный рокот стадиона – Шамсия признана кандидаткой на избрание Солнцем. Парфелиус учредил новую схему отбора потенциальных чемпионов: выбирать будут с помощью факелов, вручённых им в руки. Но откуда множество, если существует лишь один? Похоже, Парфелиус успел выдать распоряжение изготовить небольшие версии древнего артефакта – синдам тоже не чуждо хвастовство символами.
На церемонию уже заранее приглашены именитые атлеты, лучшие студенты Института, я – ради меня всё и затевается, ведь выбор Солнца очевиден, – и Шамсия. У меня зажжётся факел, я стану избранницей, и все остальные уступят мне победу. Такой у нас план.
Мне должно стоять на самом верху стадиона, как Ираиду в свои солнечные годы. На моих волосах по-отечески возлежала бы рука нашего покровителя, которому и адресованы эти безумные соревнования. Но теперь победу не заслужишь и не купишь никак иначе, кроме как сноровкой и выдающейся силой.
Я сношу рукой поднос с фруктами. Он с грохотом падает на каменную плиту, дребезжит и блестит в лучах Солнца рыжеватым светом. Только сейчас мне становится понятно, что вместо привычных мне золотых подносов дома здесь подсунули бронзу. Скифскую бронзу, цвета кожи Шамсии.
– Что значит – у неё вспышка?!
Не может этого быть! Это жульничество! Исход, покровитель смерти, благоволит нашему общему Отцу такими варварскими способами?! Такой сценарий обличает меня. Теперь я неспособная и жалкая.
В смятении топчу босой ногой виноград на дорогом аварском ковре. Если я одержу победу вот так – умертвив соперницу, – никакого почёта мне не снискать.
После объявления победы Шамсия вновь теряет сознание на руках Ираида, а у того едва хватает сил удерживать её – вес обоих приходится на его неполноценную ногу – и они становятся похожи на неустойчивую скульптуру от талантливого творца. Она – умирающая под Солнцем, он – посланник Богов.