Лженаука до сих пор не понимает вспышку и её причины – она наказание от Богов, переходит на людей через предметы или всегда была в воздухе. После крупных случаев заражения к любым вещам отношение осторожное – боязно вновь разгневать богов или любого другого возбудителя болезни. Иногда люди погибают одиночно, а иногда – целым поселением. Бывает, что тело справляется и выздоравливает, а потом ранее болевший умирает за считаные восходы солнца. Вспышка опасна именно этим безумием неминуемой смерти. Нечто, что косит нас постепенно, одного за одним. Прежде, среди рабов, вспышка и вовсе жила и трудилась без устали.
Я остерегаюсь собственных мыслей – сегодня рабство в полисах и Союзе вне закона и за торговлю или обладание невольными людьми можно понести серьёзное наказание. Таков уж Парфелиус – воспитан служанками и няньками-рабынями, как и я, а потому всю жизнь считает себя обязанным оправдываться за это. Мы с ним выросли в очень ограниченном, бесчеловечном мире – у власти стояли праздные дураки, а двери возможностей распахивались лишь перед мужчинами. Дворцы сверкали богатством, а на окраинах из-за недостатка урожая люди жевали лозу иссохшего винограда. Теперь же лженаука выяснила, как поливать, чтобы выращивать больше еды; дала описания артефактам и их применению, сконструировала охладительные системы, кухонные приборы, даже смогла вернуть нам бумагу, пусть и в небольших количествах. Живя в полисе на всём готовом, силы лжеучёных легко недооценить, если не видеть их работу самому.
Но Синдика шагнула в будущее, позабыв прихватить с собой весь остальной уцелевший мир. Надо сказать, что мы пытаемся – но дальше международного Института дело не двинулось. Так вот – всё те же лжеучёные соблюдают чёткий «карантин». Это древнее слово означает укутывать руки и закрывать лицо повязками, входя в специальную закрытую ячейку, куда обычно допускаются лишь те, кто находится на службе Института. И не трогать ничего загадочного, особенного добытого на мёртвых пустошах.
Мы все – я, Ксанфа, Атхенайя – следуем в те помещения, где господствует второй факультет. Не могу понять, ради чего нас с Ксанфой отвлекают от возможности посвятить себя важным тренировкам. Ради лженаучной ерунды? Вряд ли они придумали что-то, что поможет неспортивной царевне стать чемпионкой вмиг.
Парфелиус ведёт нас по длинному тёмному проходу, покровительственно придерживая Ксанфу под руку. Я вижу, она недовольна этим; но мой брат склонен капризно присваивать всё, что ему не принадлежит. Особенно если это что-то или кто-то относится ко мне.
– Долгие годы мы ломали голову, пытаясь понять, ради чего нужны торжественные состязания, которые проводились предками до нашей эры. Например, эти… – Парфелиус указывает в сторону доски, мимо которой мы проходим. На ней символ 2–0–1–4, а рядом суетится помощник. – Эти цифры символизируют тот оборот, когда на наших землях проводились масштабные древние Олимпийские игры.
Только Атхенайя не пала перед моим братом. Между нашими семьями изначально планировался договорной брак, и отцу было всё равно, кого выберет дочь, – а Найя рассудила нас по возрасту, я думаю. То, что я хотел в семнадцать оборотов, и то, что намеревался получить Парфелиус, уже изучавший право в до-Институте (старой его, доступной только мужчинам версии), в свои двадцать три, сильно разнилось. Хотя, может, от него она бы получила желаемое благословение Земли…
– Это походит на намёк, будто Игры придумали люди, а не Боги? – с неожиданно сильным акцентом произносит Ксанфа: она намеренно коверкает свой чистый говор на общем наречии перед Парфелиусом. – Я не могу согласиться с этим. Очевидно же, что их учредил мой небесный Отец.
Глаза сами собой закатываются, и почти в тот же миг под рёбра прилетает тычок от Найи. Она шикает, а я шепчу: «А что?» Парфелиус подходит к группе лжеучёных, которые встречают нас безрадостными кивками. Мне они тоже неприятны, и красоваться перед ними я не буду.
– Царевна Александрийская, не лови меня на словах! Солнце упаси меня от пепла… – Парфелиус цокает языком, кивает своим сподвижникам. Вся наша группа оказалась под белым балдахином, и я вижу просвечивающую через него кованую защитную сетку – узнаю фирменный колхидский узор даже через ткань.
– Прошу вас сохранить увиденное в тайне. Был найден особенный артефакт… – начинает свой сказ самый седой из старцев и указывает трясущимся пальцем на сферу, которой как будто побаивается. Видимо, призвание лжеучёных ещё в том, чтобы пугаться всего и ставить любую вещь под сомнение, – может, это помогает им продвигать лженауку.
– Кем найден? – любопытствует Ксанфа и тянет руку без защиты к этой самой сфере, под которой скрыт артефакт; я вижу, как старик борется с порывом в ужасе оттолкнуть мою ученицу. Неожиданно даже для самого себя злюсь – наклоняюсь вперёд, словно готов дать отпор, защищая её.
Царевна опережает меня: поднимает ладонь, призывая не мешать ей, и тянет за кончик покрывала, являя нам найденную реликвию. В моей юности их находили нечасто – но на уроках истории и тогда, и сейчас рассказывали и рассказывают: наш мир построен на руинах былого. Мы не знаем, что именно случилось с нашими предками, – от них не осталось ничего похожего на глиняные дощечки с историей, – но мы фрагментно знаем их языки и смогли прочесть их книги. Они достигли многого; и это многое закопано в земле, чтобы их потомки могли находить ценности время от времени. И мы нашли. Каждая республика давно исчерпала сокровища в недрах своих земель и пустила их в ход. Что-то точно ещё осталось в пустоши, на треснувших тропах, которые ведут, возможно, к главным богатствам. Там, в этих расщелинах, остатки павшей цивилизации лежат бесхозными. Но этот путь для нас закрыт. За условными границами Скифии не найти больше мест, пригодных для жизни. Да и в Скифии-то охотников жить не много…
– Скифское племя скрывалось от ветра в горах с нежилой стороны Колхиды… – разъясняет Парфелиус, и я ему не верю. Не верит и Ксанфа – я слышу её возмущённое фырканье, но перебивать мы не осмеливаемся. Только лжеучёные кивают правителю одобрительно, пока он на их стороне. – Наткнулись случайно. Возможно, это лучшая их находка за долгие годы…
Случайно. Хвалёное равенство – принудить целую нацию жить в изгнании на краю мира, ждать от них больших находок, и вот: найденной – радоваться, устраивать смотры, приглашать дочь Солнца какую-то железяку оценить.
– Это не похоже на то, что поможет нам победить растущую год от года жару… – скромно замечает Атхенайя. Я от неё такого голоса никогда не слышал – вкрадчивого и чуть испуганного. Она вовремя напоминает об истинной цели Союза: искать всё новые и новые подаяния богам, чтобы они в милости своей нас спасли. Лженаука отрицает такой подход – им необходимо найти путь к спасению самостоятельно.
– Но это первый шаг к тому, – перебивает её Парфелиус и смотрит на меня, безмолвно приказывая: «Приструни!», а я кривлю рот под защитной маской из ткани, которую послушно надел, когда мне её выдали. «Дурак, и как я это сделаю? Она мне не принадлежит». Я даже сам себя приструнить не могу, куда уж мне держать в узде бывшую жену.
– Так что же это? – требовательно вопрошает Ксанфа, и мне кажется, что, если Парфелиус не вернёт себе лицо благоприятеля, она ему врежет. – Я вижу лишь причудливое перо механической птицы из сказок про летающих предков.
Шумно усмехаюсь. Её словно искусству острого словца учили.
– Это факел для передачи огня от Солнца людям – для старта Олимпийских игр в древности, – объясняет старик и Парфелиусу, и Ксанфе – нас с Найей будто не замечает. Судя по всему, он историк-философ – самое бесполезное ныне занятие.
– Нечто ритуальное, – вторит второй лжеучёный. И вдруг в диалог вторгается единственная среди их делегации девушка.
– Мы не знаем достоверно, – подмечает она, – но это может воодушевить как атлетов, так и зрителей Игр…
Разве может вещь вдохновлять? Я хочу посмотреть на этот чудесный артефакт и одновременно боюсь того, что могу увидеть. Может, это оружие? «Факел» отполировали от грязи, только наконечник чёрен, будто оттуда вывести копоть не смогли – словно он горел, и горел часто. А если горел, то была причина? И поджигали его точно неспроста.
– У нас нет сомнений, это именно олимпийский артефакт… Мы ведь изучаем много древних документов. Есть описания подобного предмета… И вот, взгляните! – белокурая лжеучёная выходит вперёд и указывает на пять связанных между собой колец, выбитых прямо в металле, буквально утопленных в него. Металлический факел украшен древним символом. Тут же моим предположениям вторит голос: – Мы предполагаем, что это древний знак Игр или метка Богов, которой они наградили праздник.
– Это же похоже на наш Союз! – восклицаю я неожиданно громко.
– Исключено – мы не использовали никакой подобной символики… Только кольцо как символ единства… – вступает в спор старик-историк.
– Да я не про то, – снимаю со рта и носа тканевую маску, которая мешает дышать, и не понимаю, душно от занудства лжеучёных или от спёртого воздуха. – Вот, круги – это же словно… в середине стоит Синдика. По обе стороны Боспорское царство и Колхида. Внизу Скифия и Аварский каганат – те, что дальше всех. Единство… Пятиединство… Пятиборье! Видимо, это и есть древний подход к Играм. Пять стран собирались вместе и соперничали за нисхождение божественного огня. Или вроде того.
Я оборачиваюсь на удивлённую Атхенайю и хватаю её за плечи – «только ты меня поймёшь и поддержишь!» – а увидев в её глазах принятие и одобрение, целую бывшую жену в щёки. Лжеучёные выводят Ксанфу под руки, сообщая о необходимости обсудить вопросы не для ушей участников Игр. Шанса сопротивляться не дают, забалтывают. В ячейке остаёмся только мы – я, Атхенайя и Парфелиус.
Они поворачиваются ко мне, и я стараюсь свою идею рассказать так, чтобы меня поняли и послушались. Вдруг хоть тут мне удастся прыгнуть выше головы?
– Мы возьмём атлетическую дисциплину – от каждой нации по одной – и соединим это в пятиборье, – наскоро начинаю объяснять я, пока меня готовы слушать. – Это пятиборье откроет соревнования и закроет их, победа в нём будет самой престижной. Пятиборье будут держать команды из атлетов, каждый из которых должен быть по-своему хорош. И…
Я почти теряю сознание; в ячейке и правда не хватает воздуха. Но даже наполовину в обмороке понимаю, что лжеучёные хотели совсем не этого. Совет никогда не делает расчёт на Богов. Но, может, упомнив мою многократную возможность пообщаться с Солнцем напрямую в храме, они всё же доверятся мне. Я много раз умело уверял их, что умею общаться с Богом по-особенному – потому что за целые обороты попыток научился считывать знаки и предзнаменования и без Его голоса вживую. Вера в Солнце во мне шаткая, но ради спокойствия брата и вверенного ему народа я держу это при себе – если спрашивают вслух, что именно говорил мне Солнце, отточенный рассказ льётся с моих губ сам собой.
– Мы впервые открыто проведём церемонию выбора перед Играми прямо на стадионе – я знаю, что Солнце предпочтёт Ксанфу, и всё же. Может быть, достойные соперники со всего Союза помогут ей одержать победу. Поэтому мы пойдём на смелость и примем в божественный отбор всех атлетов, чтобы они могли тоже испытать судьбу. Главное – чтобы они доказали, что занимаются атлетикой в своих республиках. Так случится конкуренция – лжеучёные говорят, что это приближено к древним настоящим Играм, которые устраивали предки. Нам очень нужно благословение Богов в этот год. Сильнее, чем прежде.
– Но… – снова вступаю я, слегка испуганный тем, как быстро всё развивается, – Солнце ценит красоту атлетики и мастерство выступающих. Игры не про конкуренцию, они про искусство. – Я говорю уверенно, хотя сам не знаю, что там Бог ценит. – Вы думаете, что Солнце, главного распорядителя Игр, устроит смена правил?
До этого атлеты всю жизнь тренировались и просили разрешения и благословения у алтарей, и после того властители сами допускали лучших к участию. Нас собирали на стадионе, я всегда стоял выше других (потому что изначально мои достижения оценивались выше прочих). Затем Солнце указывал на избранника первыми лучами, и тот побеждал, оставляя других позади. Второе место – уже победа для атлета. А первое место – это честь и избранность. Его последние четыре раза заслуженно занимал я – у меня не было и шанса подвести Солнце.
– Конечно! Мы ведь сами устраиваем Игры во славу богов, а не следуем указаниям от них. Правила закрепились давно, но их люди и придумали, а боги одобрили. Давайте на этот раз по-новому всё сделаем, удивим их. Так, быть может, они подарят взамен больше благодати – сады зацветут, и ледники восполнятся. Давайте же! Если боги захотят нас наказать – пусть спустятся и сами покажут, как надо играть, ха!
Парфелиус во время своей пламенной речи сжимает кулак – так принимаются решения в палате властителей. Он чуть насмешливо кивает. Благо, именно он учреждает Игры – ведь это год Горгиппии – и ему решать их судьбу. Значит, и ответственность падёт на него, думается ему. Но получит-то весь Союз, если вечные покровители разгневаются, потому что только Боги решают, будет ли у нас еда и вода. До сих пор Горгиппия не имела возможности организовать этот праздник во славу богов, и ударить лицом в грязь ему не хочется.
– Наконец Олимпийские игры достигнут своей цели – объединят народы, а не заглушат их фальшивой конкуренцией… – тут же его зубы сжимаются на мгновение. – Сборное состязание на честных условиях – это про равенство союзных республик и царств. За честь стран. За пять колец!
Лично я не хочу молиться богам – пусть случай решит, дураки мы или гении.
– Нужно назначить церемонию выбора Солнца на ближайшее время. И созвать атлетов. И устроить всеобщий отбор, как предложил Ираид! – довольная решением, Атхенайя ребячески поднимает руку и ждёт, пока мы с Парфелиусом отобьём её ладонь – чтобы скрепить тот факт, что найденный скифами факел своим появлением сделает Игры именно в год Горгиппии великими.
– А если одержит победу кто-то другой? Или другая? – уточняю я на всякий случай, уже не уверенный в том, что могу предугадать волю судьбы. Со мной не случалось такого, но ведь Ксанфу могут и обогнать, и даже Отец не поможет соперников ослабить. – Или страшнее: если Солнце не выберет свою дочь?
Несмотря на мои сомнения, Атхенайя, кажется, счастлива. Она грезила общими союзными Играми, ещё когда мы учились и только-только заключили наш брак. До этого года люди проводили местные Игры, где атлетика менялась от полиса к полису, от республики к республике. А я ездил туда, участвовал и возвращался.
«Как было бы здорово, если бы в Играх могли участвовать не только натренированные на базовые дисциплины атлеты, но ещё и те, кто хорош каждый в своём деле – например, в стрельбе из лука… Охотники ведь хороши в этом?» – вот так она мне говорила в супружеской ячейке. До самого восхода мы всё спорили и спорили об атлетике и равенстве. Наверное, потому и разошлись
– Так будет даже лучше, – приглушённо и хором отвечают мне Парфелиус и Атхенайя. Задуманная ими схема проведения Игр настолько сложно реализуема, что браться за неё за пару десятков восходов до назначенного времени – сумасшествие. Я почти ощущаю острие клинка на своём «бараньем» животе.
Возможно, наследница Солнца и правда подарит нам новый, ни на что не похожий восход, получив благословение не только от Отца, но и от народа Союза, который вверит свою общность ей как символу. Сможет ли её рука поднять и удержать этот тяжёлый факел?
– Я продолжу тренировать её ещё интенсивнее, – напоминаю, что мы возлагаем все надежды на совсем не атлетичную царевну.
– А я улажу вопросы с золотом для Игр и прочими скучными вещами, – Парфелиус обнимает меня по-братски и подталкивает к выходу.
– Всё остальное, получается, на мне? – фыркает Атхенайя и, как всегда, оказывается права.
Совершенно странной мне кажется карта известного мира: Скифия на ней сливается с пустошью. Зачем мы нужны Союзу?
Я гляжу на рисунок этой карты на стене несколько раз, когда брожу по лекционным пространствам туда-сюда, пытаясь найти своё место. Уже несколько восходов я бесцельно провожу здесь, в Институте. В чуждой мне республике – раздумывая о судьбе родной, бьющейся с Ветром далеко от меня.
Охотиться здесь негде, и мои затупленные стрелы с луком томятся в углу маленькой ячейки. Здесь помещаются лишь два уровня лежанок и небольшой камень для… не знаю, для чего он. Складываю на него бронзовые колечки, которые снимаю с волос на ночь. Чтобы я не мешалась под ногами, Ша вынудила меня принять от Института в дар возможность остаться здесь, а сама примкнула к совету правителей. Она воспользовалась долгожданной возможностью представлять Скифию, хотя Племя Ветра – не самое большое и титулованное на нашей степной земле. Только синды об этом не знают, а Ша убедительна. От скуки по дому хочется выть.
Я хочу звериные шкуры и мягкую землю, хочу засыпать под вой степных собак. Хочу домой – но не знаю, как туда добраться без племени, они-то остаются здесь – но отдельно от меня. Я преемница Ша, но не смогу вынудить племя уйти за мной, пока здесь празднуются Игры. Мне самой хочется их застать, но дождаться не хватает терпения.
Я не хочу становиться Владыкой, пока не одержу победу на Играх, – только мне не позволят в них участвовать, потому что атлетов выдвигает республика. Ша не пустит меня.
Синдика вся состоит из камня. Они живут внутри каменных домов. Гулять совершенно негде – люди снуют от арки до арки и прячутся внутри камней, – и в этом негостеприимном мире у меня нет знакомых. Моё племя осталось посмотреть на Игры, осев на одном месте дольше, чем обычно; Ниару же вернулась на границу. Я ожидаю «особого распоряжения» по своей «необычной ситуации» – то есть мной должны заняться лекари, – но ничего не происходит. Где эти лекари? Что они будут со мной делать? От чего меня лечить?
Лунная длинная лихорадка меня отпустила – живот больше не тянет, тело не ломит, крови почти нет; но я всё равно ограничена в движениях, потому что Институт мне покинуть не разрешают. Я щурюсь, глядя на Солнце через арку прохода, который опустел – студенты ушли на занятия. Мне дали факультативы на выбор – что бы это ни значило, – но ни одно направление не подходит моим способностям. Факультатива выделки пушнины не нашлось; пахать сухую землю и выращивать на ней неприхотливые травы – этому ремеслу в Институте не учат. Скифское искусство – выжигать узоры на подстилках для мягкого сна на земле, скифская лженаука – охотиться на зверя по его правилам. Всё мимо.
К тому же список доступных занятий мне дали на дощечке, где штампами выдолблены чуждые мне знаки: словно первый урок заключается в том, что, выживая в степях, нужно было не забывать доходить до полисов и научиться понимать их закорючки.
Сухие листья до сих пор находятся в моих тёмных волосах, а от тела пахнет залежавшимся степным сухостоем. Следовало бы помыться, но ни бронзовой чаши, ни мыльного масла у меня нет. Я решительно хватаю дощечку, одежду, заменяющую мне подстилку, себя саму и свою смелость, которая пригодится мне для поиска правды. Правда в моём случае – правила жизни в Синдике.
Я ищу местных: с холёной тёмной кожей, тёмными волосами, тёмными от солнца глазами-ямами. Они обычно вольно держатся с другими и в любой момент могут заявить: «Я здесь свой». Это их преимущество, и оно очевидно – словно я стою на старте на четыре шага дальше, чем они. Только я намереваюсь подойти к кому-то из местных синдов – трясутся коленки и пропадает уверенность; мне кажется, я не свяжу и двух слов на союзном языке, и тогда этот парень-синд поднимет меня на смех и меня сразу же выставят из республики. Я пока не придумала, зачем мне учиться в Институте, но решила освоиться – на тот случай, если я всё же пойму, как участвовать в соревновании с другими наравне.
Внимание быстро переключается на таких же отщепенцев, как я. Если присмотреться, их не меньше, чем коренных жителей этих земель. Да, все студенты в белом, но те, с кем мы похожи, выделяются определёнными особенностями. У кого-то в ушах покачиваются золотые серьги – явный признак достатка, потому что золото дорогое. У других кожа белее мрамора, тщательно замотанная лентами, и лёгкие ножные браслеты из стали, звенящие при быстрой ходьбе. У других под белый хитон надета обтягивающая тёмная ткань, не позволяющая оголять даже тонкой полоски кожи; у третьих – но таких немного – раскосые глаза и смуглая кожа холодного оттенка. Это скифская молодёжь, но и для них я чужачка. Их племена обеспечили им учёбу, потому что близки к границам, как племя Ниару. Соседствующие скифы намеренно отдаляются друг от друга и лишь изредка смешиваются; наши с ними привычки могут не совпадать. Конечно, скифские девушки и здесь держатся с мужчинами не на равных и во всём обгоняют их – я уверена! – но подойти к ним и попросить помощи я не могу. Проявить слабость перед скифками стыдно, мне нужно сориентироваться самой и стать им равной.
Надо выбрать кого-то из не местных и не своих, но добрых по виду. Осматриваюсь в толпе студентов снова и нахожу, к кому можно подойти.
Я подхожу к единственной девушке, она выглядит знакомо. Я видела её пару восходов назад, когда сидела на скамейке и ждала указаний, как мне продолжить свою жизнь. Её золотые волосы, собранные заколкой на затылке, нельзя не заметить, если гуляешь глазами по макушкам сотен людей.
В залах Института шумно, и мой неуверенный голос может остаться неуслышанным. Странно ощущать себя в этом потоке студентов и лишней, и уместной одновременно. Я молода и испугана, так что вполне сойду за первокурсницу. Глубоко выдыхаю, прежде чем открыть рот: да поможет мне умение перекричать степной ветер. На удивление, у меня получается почти уверенно:
– Приветствую. Моя имя Шамсия из Племени Ветра Скифии.
Девушка переводит на меня взгляд золотистых глаз, и почти одновременно рядом раздаётся неприятный звук, будто кто-то прочищает горло. Только тогда я замечаю рядом с ней мужчину, на вид чуть старше студента, но моложе моего Ма. Понимаю, что, засмотревшись на украшения, на невыразимо великолепный стан – ведь на надоевшую, обычную для скифов худобу там и намёка нет! – я вмешалась в чужой разговор. Вмешалась и прервала. Правда, их беседа больше походила на спор – они даже сейчас стоят так, будто вот-вот накинутся друг на друга.
– Здравствуй, Шамсия. Я Ксанфа, царевна Боспорская, – девушка протягивает мне руку.
Чуть рассеянно касаюсь её ладони лбом – кратко и уважительно. Так в моём племени здороваются с сёстрами, матерями и жёнами.
– Хорошо, – спешно говорю я и тут же показываю ей свою дощечку. – Мне нужно, чтобы ты провела меня в… – я запинаюсь. Ксанфа так внимательно меня слушает, склонившись ближе, и от её не прикрытых одеждой шеи и плеч сильно пахнет маслами, которых я никогда не чуяла раньше. Не знаю, как на общем наречии будет «место, где я могу помыться». Как сказать «мне нужна помощь». Бормочу свои мысли по-скифски. Мне ужасно неловко просить о столь примитивных вещах – но мне никто ничего в Институте не показал.
– О, это же «Новая жизнь»! – радостно восклицает мужчина рядом с Ксанфой. Он уже не выглядит таким рассерженным. Тут все мужчины вечно рассержены и делают вид, будто заняты чем-то важным. Ксанфа оборачивается к нему. – Это особая учёба для… – удивительно, но он совестливо затихает, – …для людей, далёких от полисов.
Чужаков, чужачек, изгнанных и выселенных – вот что он имеет в виду, но не произносит. Я сжимаю губы, но во мне нет злобы или обиды; так уж сложился Союз, что скифы на окраине.
– Ты заблудилась? – спрашивает мужчина. – Наверное, ты не умеешь читать наш язык?
Я киваю, понимая, что наткнулась на неплохих людей. К тому же даже этот мужчина не совсем бесполезен – немного понимает по-скифски. И стоит мне про это подумать, он не упускает возможности этим похвастаться:
– Я немного понимаю по-скифски.
Ну вот.
– Ах, правда? – Ксанфа лишь изображает восхищение, но тут же переключается на меня. Я достаю ей макушкой до носа – словно вся её фигура тянется к Солнцу, а такие, как я, остаются ближе к раскалённой Земле. – Что ж, – она задумчиво смотрит в дощечку и поворачивает её к мужчине так, чтобы он тоже мог взглянуть. – Что это?..
– Курсы приготовления пищи. А это факультатив по содержанию водных дорог.
– И это искусство? – недоумённо переспрашивает она.
– Это вне факультетов. Для… – мужчина бросает на меня короткий взгляд. – Для тех, кто не особо нацелен на великие дела. Так сказать, ни к искусству и ни к науке не предрасположенных…
Теперь они оба оценивающе смотрят на меня. Я в несвежей одежде и немного не выспалась, но не настолько, чтобы встать на низшую ступень ученического пьедестала, оттого пытаюсь показаться им хорошей и способной. Наверное, эта их учёба не рассчитана на мои способности, но я бы рада доказать, что быстро учусь. Я быстро освою всё то, что они умеют сами, – и назло превзойду, если они считают обратное. Особенно мужчина отнёсся ко мне подозрительно.
Колючка. Он – колючка. Пытается оттянуть Ксанфу от меня за край хитона. Мне хочется отодрать его от неё насильно, но я сдерживаюсь, концентрируя своё внимание только на девушке перед собой.
– Не понимаю Синдику, – сокрушаюсь я.
По-скифски я бы сказала: «Мне сложно здесь, я хочу найти подругу, мне нужна поддержка, потому что одиночество убивает племенных людей». Мы едим вместе, спим вместе, идём вместе, растём вместе и умираем вместе. А теперь я одна. Может, ненадолго – до Игр, – но всё же… Но всё это только внутри, а так я молчу.
– Знаю, – Ксанфа улыбается мне. – И я тоже не понимаю.
Мы замолкаем, немного смутившись схожему признанию, и меня глубоко внутри начинает грызть вина неблагодарности, словно я уже провинилась перед Ша. Смотрю на Ксанфу, ожидая её. Она решается меня повести, я решаюсь пойти за ней.
– Хм… «Царевна»? – вдруг уточняю я. Может, это неизвестная мне национальность?
Мужчина рядом с нами давится смехом и толкает локтем спутницу. Та щурит глаза, но тоже поджимает губы, словно сама сдерживает улыбку.
– Она мне нравится.
– Ничего такого, – заверяет Ксанфа. – Ровно то же, что Ветер в твоём имени.
– Моё племя, – я гордо подчёркиваю, что родом из хорошего места.
Они выразительно, понимающе хмыкают, но, скорее всего, лишь приблизительно понимают, где начинается Скифия и как она делится на племена. Я жду от Ксанфы указаний, доверчиво гляжу на неё. Но поперёк влезает неизвестный мне… да, опять он, странный сопроводитель. Он намерен её увести. Может, он поучает её чему-то?
– Обязательно поболтаете, девочки, но пока что…
– Ты кто такой? – я возмущённо хмурюсь и смотрю на него, пока он не поймёт, что должен уйти.
– Я-то кто? – он теряется. Киваю, не понимая, кого, он думает, я ещё могла иметь в виду. Не вижу что-то его лица на всех фресках, которыми украшен Институт, – оттого и не узнаю́.
– Не обращай внимания, Шамсия, – Ксанфа наконец подхватывает меня под руку и, покачивая нас обеих, плавным шагом уводит от назревающего спора. Её речи, однако, не жалеют меня, и многое хочется переспросить. Фрагментами, но я понимаю, что она говорит. Но согласно киваю на каждое слово. – Ты наверняка пришла издалека. Удалось ли уже обосноваться где-то? По какому поручению ты здесь? Будешь поступать в Институт?
Я понимаю слова выборочно, потому что звучание мелодичного голоса растягивается в моей голове, как стекающий на камень виноградный мёд. Мёд, попробованный мной здесь впервые, и Ксанфа, только что встреченная, – два удивления в Горгиппии, не принадлежащие этому полису напрямую. Ни здания, ни скульптуры, ни сады не произвели на меня такого впечатления.
Чуть позже мы вдвоём сидим в трапезной, я ковыряю молочную ледяную крошку, которую здесь называют лучшей сладостью, а Ксанфа, расплатившаяся за наш обед дорогим для меня жестом, не замолкает – видимо, ей компания даже нужнее, чем мне. Я благодарна за угощение, но желания наброситься на него у меня нет. Я узнала, что царевна – это как дочь Владыки, только без необходимости обеспечивать пропитанием племя. «Они сами живут, мне главное – благословения давать», – говорит она. Удивительно.
– Я здесь ради Олимпийских игр.
Она говорит это гордо, и я ощущаю напряжение в спине, скованность предательской зависти. А я смогу пронаблюдать за ней на стадионе…
– У тебя очень интересная жизнь, – замечаю я, реагируя на последнюю сокрушительную историю о том, как сильно переменились её дни. И мои тоже, но о них не спрашивают – вот я и молчу.
– Тебе тоже следует попробоваться! Общий отбор совсем скоро, и церемония оглашения порядка Игр тоже, – она говорит это твёрдо, словно и тренера мне своего отдать хочет. – Ираид может помочь!
Я вдруг совершенно ясно понимаю слово «отбор». Оно уже звучало в речах Ша, когда она невзначай мне говорила, что в этот год его могут попробовать все (кроме меня). Она угадывает мои тайные стремления, но я не подаю виду, чтобы не спугнуть свою главную добычу – удачу.
– Да я… это только… ну, ноги быстрые… – я мнусь, потому что жду Игр и рада принять в них участие, но не знала, что это можно сделать вот так просто. Там будет Ша, и меня наверняка будет ждать выволочка. – Разве можно и мне?
– Раз можно всем, то и тебе тоже, – отвечает она спокойно и уверенно. Мне бы так уметь!
Я непонимающе хлопаю ресницами. Во мне теплилась надежда податься на участие от Скифии (обойдя решение родительницы), однако теперь слова Ксанфы звучат для меня как план действий.
– Будет первый всеобщий отбор, вот недавно решили! – поясняет она с важным видом, допивая свой, как она выразилась, бодрящий напиток. Все его здесь пьют, видимо, вкусный, но я предпочла охлаждение, потому что тело горит изнутри и снаружи. – И ты вполне можешь поучаствовать. Просто говорю. Не моё дело…
– Это успокоило меня… – Я неловко тычу палочкой в крошку и жду, пока она растает – а это быстро, – но не ем её. Не лезет. – Может, соберусь.
Она звонко смеётся, и от этого её теперь расслабленные, распущенные кудри на плечах подпрыгивают. Как будто нам обеим нравится этот разговор, вот настолько она непринуждённо себя ведёт.
– Как забавно ты говоришь! Расскажи же мне что-нибудь о Скифии.
Я лишь пожимаю плечами, потому что не могу рассказать о своей родине так красноречиво, как она того заслуживает.
– Ладно, – чуть неловко кивает она. Мы обе замолкаем.
Соглашаясь на нашу беседу, я была убеждена, что буду лишь слушать, а не рассказывать, ибо Ксанфе есть чем делиться – а мне нет. Вся моя любовь к Скифии меркнет, когда я ловлю отблеск её украшений: всё моё племя можно купить за одно такое, если захотеть. И всё же я, обдумав, кое-как склеиваю много слов в памяти, вспоминая все тренировки с Ша, и говорю:
– Там дует. Пустоши. Мы переезжаем, живём от места к месту… Ищем. Всякое ищем.
– Да, я поражена! – она хлопает в ладоши и даже не смущается того, что на нас оборачиваются. Я стараюсь расправить плечи, чтобы не позволить скромности задавить меня. От Владыки я унаследую величие, но никто не предупреждал, что его тяжело на плечах нести и гордо держать перед другими.
– А? – осторожно уточняю.
– Удивительно, какое важное дело вы делаете; и никто об этом не знает – надо исправлять! – она вытягивает ноги, лениво тянется на некомфортной скамье и вздыхает, откидываясь на держатели под спиной. Мы заняли буквально лучшее место в этой трапезной рядом с Институтом. – Кто-то из скифов нашёл нашему Союзу символ Игр.
– Символ?.. – задумчиво уточняю я. Она показывает мне руками что-то продолговатое и изображает, что оно может гореть. Мою крошку уже можно пить; это я и делаю. Горло охватывает приятная волна холода. Кашляю, судорожно отставляя от себя стакан. Наш разговор с Ксанфой бурлит горным водопадом в сторону, по неверной дорожке. Я тут же предугадываю, что она скажет:
– А-а… факел. Угу.
И ощущаю онемение в ногах от долгого принудительного сидения на слишком высокой для меня скамье. Будь я в жилой чуме, сидела бы на полу, поджав ноги под себя, – так мне удобнее. В Синдике мне неудобно совсем.
– Ты знаешь, кто его нашёл? – она так легко чувствует моё волнение, удачно его угадывает меткими словами, а я холодею и перегреваюсь единовременно. Горделивость мне не присуща, но и ложь здесь ни к чему.
– Угу. Моё племя, – прочищаю горло и тут же благодарю её за трапезу, чтобы подняться и уйти. – Спасибо, Ксанфа.
– Погоди! – она тянется ко мне и перехватывает руку своими горячими пальцами, кожу непривычно обжигает солнце, хотя мы в тени каменных сводов. – Хочешь сказать, ты…
– Племя.
– Твоё племя нашло факел, который объединит Союз снова?
– Непонятно.
«Не знаю», – хочу сказать я, но неудачно путаю слова. Она хмурится – теперь ей тоже непонятно. Непонятно, видимо, какого Моря я тут забыла…
– Пообещай мне, что поучаствуешь в отборе.
Она правда смотрит на меня с мольбой. По телу словно течёт глина, сковывающая меня, и я послушно замираю в глубине голубых глаз. Ничего не пообещав, я чувствую себя обязанной.
– Я обещала тебя провести в эту странную новую жизнь, и я сделаю это советом, – она решительна. – Приди на отбор. Покажи им, на что ты способна.
– Но я… – растерянно бормочу. Ксанфа слишком серьёзна, и я, подыгрывая ей, сдаюсь. – Я стреляю из лука. – Показываю это руками. – И бегаю. Ещё бросаю копьё, эм.
«Кровоточу», – хочется засмеяться мне вдобавок. Я изящно кровоточу, лучше всех в своей семье. Ведь на моей памяти никого ещё не свозили из-за этого в Синдику и не бросали здесь на произвол судьбы. Вот царевна Ксанфа и есть тот самый произвол. Невыносимая и ранимая, открытая и пышногрудая царевна Ксанфа всё ещё сжимает с дикой силой мою смуглую руку. Цвет моей кожи, впрочем, сильно отличается от красивого тона синдов – коричневатого, тёплого, – я скорее темна, как засохшее дерево в пустыне. Может, там мне и место.
– Хорошо, – она быстро и часто кивает на мои слова. – Эти атлетические дисциплины вроде тоже доступны. Все они доступны для скифов, я думаю. Увидимся!
И тут она встаёт, наклоняется и жмётся лбом к моей ладони по обычаям, которые переняла у меня. А после уходит.
Я стою, уже почти полностью облачённая в камень, сросшаяся с полом, чужеродный элемент в большом живом организме – побеждённая жизнью.
Так где же мне всё-таки помыться?
Лекционные дощечки по истории Союза
I. Пески смыло – вот что узнали первые синды, пришедшие на эту землю. Выжившие люди – несчастные, на долю которых выпал пережиток краткого затишья после Большой климатической войны, были совершенно потерянными, голодными и брошенными старыми богами. Нам достались лишь фрагменты их устных воспоминаний: никто не знает, почему старый мир погиб, – но когда это случилось, выжили немногие. Стало жарко. До того всё было иначе – наши предки знали даже холода. Но затем наступил зной: сильнее, чем есть сейчас, и изнурительнее, чем был когда-либо.
Раньше морские воды мира были мельче и берег выглядел совсем иначе. Необозримый сейчас горизонт тогда был живой землёй, теперь уничтоженной неизвестными природными катастрофами. Пески смыло основательно, пересохли многие тысячи шагов волн, и осталась только глубина: это явило миру чудеса, давно скрытые от недалёких предков. Так Боги даровали пралюдям шанс на восстановление мира после Большой беды. Именно Боги преподнесли нам великий храм Солнца, знак единства, с высокими мраморными колоннами, треугольной расписной крышей и сотней ступеней, ведущих к утерянной статуе. Сейчас храм стоит и процветает в центре нашего полиса, сокрытого ранее под водой. Эти места назвали Синдика, где «синд» – это песок, а «ика» – великий.
II. «На скалах есть люди» – самая старая надпись на глиняной доске на древнем варианте синдского языка. Гроты содрогнувшейся каменной земли сберегли и убили равное количество тех, кого мы теперь называем колхидцами. Древние жители Колхиды были этническими братьями и сёстрами наших предков.
III. На восемьдесят девятый оборот нашей эры пролив между великими песками и Боспорским царством иссох. Первый пеший караван отправился с доброй вестью. […] Скифы пришли с дарами сами – тогда они считали Синдику божественным царством. […] Мир с Аварским каганатом потребовал почти сотни оборотов – на горы не пробраться, а коренные жители не шли нам навстречу и не спускались сами…
Становилось жарче. Ушла переменная прохлада – установился вечный зной. Но на сей раз люди едины и дают умелый отпор воле новых Богов, посылающих нам испытания. Ни разу ещё народы не покидали земли, которые высохли, – всегда находились силы, чтобы заботливо восстановить запустение. Границы, когда-то установленные между нами и пустошью, никогда не нарушались со стороны враждебного внешнего мира, никто не приходил извне.
Союз образовался тридцать два оборота назад, на четыреста шестьдесят восьмой оборот после эры предков. Целью объединения служило восстановление жизни, превращение безликих земель в прогрессивные полисы. Участники Союза должны помогать друг другу теми ресурсами, которыми обладают, и обязуются жить в мире. Это взаимовыгодная связь не только ради выживания, но и ради процветания.
То, что уничтожило наших предков, не смеет тронуть нас, ибо теперь мы под защитой Новых Богов. Солнце, Земля и Море – покровители нашего мира. В их славу мы устраиваем Олимпийские игры, которые радуют Богов. В благодарность за зрелище в их честь Боги даруют нам драгоценные ресурсы и время на жизнь, берегут от голода и жажды. Мы показываем свою силу, побеждая друг друга в атлетике.
Атлетика – важнейшее искусство нашего времени. Именно состязания и постоянное воспитание себя и тела позволяют могучему народу Союза оставаться сильным и здоровым. Мы знаем, что становимся устойчивее к вспышкам, иначе боги не поощряли бы Игры. Вы, студенты, должны уделять время физической активности. Утренние разминки и вечерний разогрев мышц – обязательные привычки союзников.
IV. Следует записать на свои дощечки. Нужно различать несколько понятий для вашей же безопасности.
Вспышка – превышение допустимого перегрева человеческого тела выше критического уровня. При явлении вспышки запрещено находиться под солнечными лучами. Предположительно провоцируется волей Бога (или обеспечивается особой близостью Бога к нашим землям, как если бы Он спускался с небес. – Прим. жреца Солнца). Эпидемия (устаревшее выражение) – продолжительная болезнь, настигающая постепенно: сначала организм человека слабнет, и человек «сгорает изнутри». Лекари предупреждают: любое недомогание после продолжительного нахождения на открытой поверхности может быть первым признаком болезни. К ним также относят: тошноту, вывороты, повышенную утомляемость, разложение кожи, незаживающие кровоточащие ожоги. Проконсультируйтесь с лекарями, если замечаете подобные проявления у себя или у соратников.