Глава двадцать третья

И несчастные увидели чёрное облако дыма, поднимающееся из костра, в котором стоял Клаас, привязанный к столбу.

гнес стала много спать. После того, как заглядывала в шар, девочка шла в людскую и, не поев, ложилась спать. Спала долго, могла лечь днем и встать только утром. И ни клопы, ни блохи, что докучали другим, ее не беспокоили. Волков велел ее не трогать. А дворовые не могли понять, зачем коннетаблю эта косоглазая замарашка, ведь работать она не работала, да и для постельных утех вряд ли годилась. Уж больно неказиста и костлява была.

Посыпаясь, Агнес долго молилась, потом ела — много и жадно, всё, что не дадут, иногда тихо разговаривала с коннетаблем, который задавал ей только один вопрос: как найти вурдалака?

— Ведьма звала его господином, — говорила Агнес.

— Ты мне это уже говорила. А где она сама, знаешь?

— Нет, знаю, что далеко. Не вижу ее и не слышу.

— Ушла, значит, — задумчиво произнес солдат, — может, и господин ее ушел?

— Может, — девочка пожала плечами.

Волков видел, что почему-то девочка не любит рассказывать о том, что видела в шаре. Каждое слово приходилось тянуть из нее клещами. Наверное, потому что девочка стеснялась, поэтому он и не позволял никому присутствовать при этих разговорах, кроме монаха. А монах сидел рядом и слушал. Он всегда молчал, когда коннетабль говорил с Агнес. А на этот раз он произнес:

— Значит, мы больше никого не знаем, кто мог бы знать, где прячется вурдалак?

— Я не знаю, — сказала Агнес, — шар не показывает.

— А как же вы узнали про ведьму, до того, как к нам попал шар, — продолжал спрашивать монах.

— Сыч видел, как ее сынок принес письмо трактирщику, а трактирщик написал письмо в замок. Видимо, к молодой госпоже.

— А шар не говорит о госпоже Хедвиге ничего? — не отставал брат Ипполит.

— Говорит, — недовольно ответила Агнес. — Говорит, что наш коннетабль мечтает о ее заднице.

— Что? — Волков нахмурился и глянул на девочку.

— Стекло говорит, что вы и во сне, и наяву алчите госпожу Хедвигу, — сказала Агнес.

— Прикуси-ка язык, — сказал Волков. — Разговорилась.

— А еще что шар говорит про нее? — продолжал монах.

— Больше ничего, — ответила девочка.

— Я не алчу госпожу Хедвигу, — сказал солдат.

— Мне и монаху можете врать, — резонно заметила Агнес. — Да и себе можете врать, а вот стеклу вы не соврете! Вы о ней все время думаете. И про приданное думаете. У вас все мысли только, что мертвеца поймать и на ней жениться.

— Прикуси язык, — сухо повторил коннетабль, холодно глядя на девочку. — Ишь, разговорилась. Слушаю тебя, пока вурдалака не поймали. А как поймаю — пойдешь в трактир — лавки за пьяными мыть.

Лицо девочки сразу переменилось. Она заметно испугалась.

— Простите, господин.

— Повтори-ка, — сказал солдат.

— Простите, господин.

— Как ты меня называешь?

— Господином.

— И не забывай об этом.

— Да, господин.

Монах, пытаясь замять неловкую ситуацию, продолжил:

— Значит, у нас есть подозрения, что госпожа Хедвига получила письмо от мертвеца?

— Вряд ли от него… Скорее, письмо было от ла Реньи, — отвечал солдат.

— А ведьма точно знала о вурдалаке? — вслух размышлял монах.

— Агнес так говорит, — сказал солдат.

— Стекло так говорит, — поправила его Агнез.

— Да, стекло… — задумчиво произнес Волков, — хотя, всякое быть может. Мне такие мысли о госпоже Хедвиге самому в голову приходили.

— А с чего же вам такие мысли в голову приходили, что молодая госпожа с вурдалаком знается? Невозможно такое, — вслух размышлял Иполит.

— Я у дезертиров письмо нашел на ламбрийском, а здесь вроде никого нет, кто ламбрийский знает. Кроме служанки госпожи Хедвиги. Поэтому на них и думал.

— А, это та здоровенная женщина, которая с госпожой ходит? — догадался монах.

— Да, вроде она из Ламбрии или из Фризии. В общем, из тех краев.

— А я тоже из тех краев, — произнес монах, — я тоже ламбрийский знаю.

— Знаешь?

— Конечно, у нас в доме все на двух языках говорили. А у вас, господин коннетабль, то письмо сохранилось?

— Сохранилось, — Волков полез в кошель и достал порядком потертый кусок бумаги, передал его монаху, тот, развернув бумагу, стал читать сразу переводя: «Сопляк узнал про склеп, предупредите господина из склепа. А с сопляком разберитесь, иначе донесет. Но так разберитесь, чтобы никто ничего не подумал».

— Склеп? — удивленно спросил Волков. — А разве это слово, — он ткнул пальцем в записку, — не «мельница»?

— Да нет же, господин, — монах был уверен, — мельница — это mulino, а la cripta — это могила, склеп.

— Ты уверен? — Волков встал с лавки.

— Конечно, у сеньора Причелли в долине был свой фамильный склеп. Его так и называли — la cripta famiglia^[18].

— Дьявол, — выругался Волков. Он не верил в такую удачу и свои глупые оплошности. — А я все мельницы от подвалов до чердака обыскал! Сержант, собирай людей! Запрягай телегу, седлайте коней. Поедем, одно местечко проверим. Йоган, не спи: арбалет, доспехи. Сыч, жир бери, мало ли, что жечь придется. Брать все лучшее оружие! Один, кто-нибудь, сходите за бароном, добрый воин нам не помешает! Будем молить Бога, что б он был там.

— Куда едем, господин? — спросил сержант.

— К старому кладбищу, проверим там кое-что… управляющий, соберите двадцать мужиков покрепче, вдруг пригодятся.

— Хорошо, господин коннетабль, — управляющий встал.

— И Клауса с собаками мне, может понадобиться.

— Большая охота? — спросил сержант.

— Очень на то надеюсь.

Волков был взволнован. Такое же волнение последний раз он ощущал перед крупным сражением.

Коннетабль собрал всех, кого смог, даже мужиков с собой набрал. Ёгану и Сычу выделил кольчуги и бригандину, алебарду сержанту, раздал свое оружие стражникам, объяснив им, что для них будет лучше умереть, чем его потерять. Народу было двадцать человек, а вот барона не было, он уехал к родственникам жены, Волков не хотел его ждать, слишком часто он слышал разговоры о том, что именно барон ловит упырей, а не он. Вурдалака он хотел поймать самостоятельно. Они двинулись.

Солдат на коне не ехал, валялся в телеге вместе с монахом, заставляя того еще и еще раз перечитывать главы о гул-мастерах. Монах читал:

— «Зело быстр он и силен, но то все в ночи. В день солнечный он слабее, чем ночью, но и днем не найдется трех мужей добрых в добрых латах и с добрым оружием, что его одолеют, ежели нет у них оружия из серебра первородного, а ночью он видит не хуже кошки. А днем видит плохо, а ежели на солнце, так совсем не видит. А вот слышит он и днем, и ночью хорошо, как птица ночная, и любой шепот слышит на тридцать шагов. А днем он прячется от солнца в подполы и пещеры, а ночью ходит, где пожелает. А чтобы взять его, надобно вызвать его на солнце и там рубить его топорами или колоть первородным серебром. Или жечь его, связав. Или бить голову и кость его молотом или клевцом».

Волков слушал внимательно, Сыч, сидевший на передке телеги, тоже. Даже Ёган и сержант, ехавшие рядом верхом, прислушивались.

— Господин, — сказал сержант. — Нам, что ж, придется к нему в склеп лезть?

— За погибелью? Нет, будем звать его на солнце. Если не удастся убить болтом с серебром, стражники будут его колоть копьями, чтобы обездвижить, а мы будем рубить. Попытается бежать — будем травить собаками, чтобы выдохся. А если не вылезет из склепа, нарубим хвороста до крыши, обольем жиром и подожжем.

— Добрый план, — произнес сержант.

Волков видел, что все, кто слушал разговор, почувствовали себя уверенней, ведь их командир знал, что делать, хотя сам он до сих пор и понятия не имел, сработает ли его план, но он знал главное: командир должен излучать уверенность, поэтому он всячески скрывал волнение, которые его ни на секунду не покидало.

— Ну, что замолчал? — сказал Волков монаху. — Читай дальше.

— «А бить его нужно пешими, — начал читать монах. — Ибо кони его боятся, и от вони его кидаются от него, и всадника бросают наземь, и не слушаются. И только лишь добрые рыцарские кони с добрым всадником устоят пред магистром де вурер кадаврум» — монах оторвался от чтения и пояснил: — то есть пред сеньором трупоедов. Вроде, мы двоих его слуг убили, но у него может быть третий трупоед.

— Молим господа, чтобы третьего не было, — сказал Волков. — Читай дальше.

— Так все. Следующая глава про его слуг, упырей, трупоедов.

— Ну, тогда читай снова про их господина.

Монах перелистнул страницу и снова начал читать.

Доехали. Встали от кладбища к западу. Волков вылез из телеги, Ёган и Сыч помогли ему надеть доспехи. Волков не особо раздумывал, одевал все, что только можно: и бугивер, и поножи, и наголенники, и латные рукавицы, шлем. Все остальные готовились тоже. Даже мужики, те, что пришли с топорами, рубили себе колья. Все должны были идти пешими в болото, кроме солдата. Не мог он в доспехах и с больной ногой идти по колено в воде и тине, а в своем коне он почти был уверен. При первой встрече с вурдалаком конь дурковал, но при последней уже вел себя спокойно.

Раньше Волков даже в доспехе мог запрыгнуть в седло, не пользуясь стременами, но те времена ушли, наверное, навсегда. Теперь он брался за луку седла двумя руками, только так он мог опереться на левую больную ногу, а правую встать в стремя, которое придерживал Ёган. Потом он не без труда перекидывал ногу через коня, но даже там он не мог попасть больной ногой в стремя, если его не держал Ёган.

Да, командир, ведущий своих людей в бой, не должен так садиться на коня. Так на коней садились немощные старцы, но другого командира у этих людей не было, и люди это знали. Он оглядел всех своих людей — и стражников и простых мужиков. Они тоже смотрели на него. Смотрели с верой, люди не сомневались в нем, это же был их коннетабль. Их смелый и непреклонный коннетабль. И Волков заговорил спокойно и твердо:

— Сержант, ты с двумя своими людьми, и двумя мужиками, идешь справа от меня, в десяти шагах. Копья вперед, ты сзади, мужики рядом с тобой. Ёган, Сыч, вы и два стражника идут слева от меня, стражники с копьями вперед, вы сзади, вы трое, — Волков посчитал пальцем трех стражников, — передо мной, копья вперед, идете шагом, не спешите и не пятьтесь. Я буду сзади вас, ты, — солдат указал на самого старого, и самого опытного из стражников, — сзади с Клаусом и мужиками в пяти шагах за мной. Следи, чтобы мужики не побежали. Что бы не случилось, держитесь за мной, и говорю всем, слушайте меня, все время слушайте меня. А вы, — он снова обратился к самому старому стражнику, — не вздумайте отстать.

— Не отстанем, господин, — заверил тот.

Егерь Клаус тоже заверил коннетабля.

Его люди волновались, это было заметно, это было нормально. Главное чтобы они верили в него, и тогда все должно получиться. А они вроде бы верили, выполняли все, что он сказал, суетились, малость бестолково, но старались.

Волков достал топор, с которым никогда не расставался и протянул его монаху:

— Держи. Слушай внимательно, не знаю, как все сложится, но если кровососа удастся вытащить на свет, ты должен кинуть топор в него.

— В кого? — удивился монах, беря оружие. — Я не попаду!

— Слушай меня, болван, нужно просто кинуть в него топор и все. — Говорил Волков тихо, чтобы другие не слышали. — Просто кинешь в него, отвлечешь внимание. Нужно будет отвлечь его. Понял?

— Я попытаюсь.

— Не надо пытаться. Нужно кинуть топор в вурдалака, понял?

— Да, я кину топор в вурдалака, господин.

— Слушай внимательно, — продолжал солдат тихо, чуть склоняясь с коня, — ты кинешь топор, когда я вытащу ногу из стремени, будешь стоять справа от меня и следить за ногой. Я вытаскиваю — ты кидаешь. Понял?

— Да, господин, — монах подбросил топор, — я все понял.

— Ёган, арбалет, — скомандовал Волков.

Ёган молча передал ему уже взведенный арбалет, на ложе которого уже лежал болт с серебряным наконечником.

Солдат проверил оружие и закричал:

— Копейщики, в морду не колоть, в ляжки тоже, только брюхо, только пах. Длинным выпадом, что бы насквозь, мне нужно, что бы вы его прокололи как кабана и держали, пока мы будем его рубить. Кто верует в Господа нашего — читайте молитвы.

Он осенил себя святым знамением. Его люди делали то же самое. Шептали молитвы, многие подходили к монаху, тот наскоро благословлял их. Становились в боевой порядок.

— С Богом, — крикнул солдат. — Пойдемте и убьем эту тварь, вернем ее обратно в ад.

Они пошли в болото. Шли они то по щиколотку, то по колено в грязи к центру кладбища, обходя покосившиеся надгробия. Туда, где в тумане темнел склеп. Шли не спеша, как положено, держались вместе, не разбегаясь. Все молчали, все были напряжены, даже собаки, бредя в воде почти по живот, не лаяли.

И тут, за порывами ветра, облака разлетелись, и вдруг пришло солнце.

— Вот, видите? — сказал солдат громко, — кого-то из вас, чертовых грешников, Господь еще слышит, он послал нам солнце.

Люди тихо радовались. Глядели на солнце и на коннетабля.

— Молитесь, добрые люди, о том, чтобы адская тварь была там, но не сбежала.

Вскоре они подошли к склепу. Тот был старый, черный, без лишних украшений, только крест на стене да дверь из железных прутьев. Камни его старые поросли мхом.

— Господин! — крикнул один из стражников, что шел справа рядом с сержантом. — Глядите!

Волков поглядел, куда указывал стражник и увидел, что у поваленного надгробия из воды торчали не то женские, не то детские ноги, серые от разложения.

— Ну вот, — сказал солдат, — кажется, мы его нашли.

— Конечно, он здесь, — крикнул Сыч. — Чувствуете, трупьем воняет?

— Пошли, — солдат взмахнул плетью, и его люди двинулись вперед.

А солнце разгоняло туман, светило не через облачка, не лучиком, а жарило во всю мощь солнцем уходящего лета. Оно осветило мерзкое, запущенное, старое кладбище, разогнало туман, а заодно и мрачное предчувствие смерти. Перед ними было просто замшелое и мрачное здание, сложенное из огромных камней. В двадцати шагах от склепа Волков поднял руку, приказывая остановиться.

Все стояли тихо, даже собаки понимали, не лаяли. Все ждали, что будет делать командир. А коннетабль крикнул:

— Эй, кровосос, я знаю, что ты нас слышишь! Выходи, мы пришли за тобой!

Он не знал наверняка, но очень, очень надеялся, что вурдалак там. Самое страшное, то, чего он больше всего боялся — это то, что склеп окажется пуст.

— Я знаю, что ты там! И не надейся, я не полезу в твою могилу. Я привел достаточно людей, чтобы нарубить хвороста и дров. Я завалю дровами весь склеп по самую крышу. Я привез бочку жира, я запеку тебя как гуся в печи!

Он замолчал, но ничего не происходило. Светило солнце, было тихо, даже птицы не пели.

— Ну, что ж, значит, быть посему, — кричал солдат.

Надежда на то, что вурдалак там, у него таяла, но отступать он был не намерен. И Волков крикнул мужикам, что были сзади:

— Эй, вы, рубите жердины, подопрем дверь. Запечем этого гуся.

И тут, напугав многих, заунывно и страшно заскрипели старые петли. Дверь из железных прутьев с грохотом ударилась о стену склепа, распахиваясь настежь. И из склепа вышел он. Вурдалак остановился, щурясь на солнце, по колено в воде. Это был молодой белокурый, абсолютно белокожий красавец, его штаны были изрядно потрепаны, а рубаха, некогда белая, была серой и буро-черной на груди и животе. Солдат даже думать не хотел, сколько человеческой крови засохло на этой рубахе. Вурдалак, продолжая, щурится от солнца, пошел навстречу людям, он улыбался. Остановился в десяти шагах прямо перед копейщиками, что стояли перед Волковым. Его зубы были на удивление белы, сам он был бледен, грязные волосы до плеч и никакой растительности на лице.

— Вот, вы какой, коршун-ворон! — произнес он звонко и отчетливо. — Снимите-ка шлем, коннетабль, а то за ним и бугивером я не вижу вашего лица.

И тут Волков неожиданно заметил, что люди его стали волноваться, стали шептаться и смотреть на своего коннетабля.

— В чем дело? — видя замешательство среди людей, рявкнул солдат. — В чем дело?

Стоявший перед ним стражник повернулся к нему и произнес с испугом:

— Так это наш молодой барон…

— Какой еще барон? — не понял Волков.

— Наш молодой барон, сын нашего барона, что сгинул на войне.

— Вы удивлены, коннетабль? — с усмешкой произнес вурдалак. — Холопы узнали меня. Сержант, ты ведь тоже меня узнал?

Волков глянул на сержанта. Тот смотрел на вурдалака с ужасом и удивлением. И тут коннетабль почувствовал себя неуверенно. И от души пожалел, что не дождался барона. Он даже представить не мог, что сержант может выглядеть таким растерянным. И он сразу понял, что нужно что-то делать.

Из-под шлема и бугивера докричаться до кого-то непросто. Железо глушит голос. Солдат это знал и знал, что докричаться нужно. Поэтому заорал изо всех сил:

— Они тебе не холопы! Они люди барона фон Рютте! А ты — кровосос. С тех пор, как ты решил стать кровососом, ты перестал быть наследником фон Рютте. Даже если ты им когда-то был! Теперь ты бешеная собака. Ты вне закона.

И тут случилось ужасное.

— Ты — недоумок! — заорал вурдалак, разевая огромную пасть. В этом оре слышался визг и скрежет.

Все, кто слышал его, вздрогнули и попятились, а конь под Волковым взбрыкнул и заплясал, попытался развернуться, чтобы сбежать. Волков натянул поводья изо всех сил, а вурдалак не успокаивался, продолжая скрежетать:

— Неужто ты думаешь, что я, сын барона и рыцарь, стал бы пить кровь по своему желанию?!

— А ну-ка стали ровно! — заорал солдат на своих людей. — Копья на врага, не бойтесь его.

Сам он, уже усмирив коня, похлопывал его по шее.

— Тихо ты, волчья сыть, тихо.

Убедившись, что все стоят, и никто не бежит, он крикнул:

— Мне все равно, как ты стал кровососом. Ты — порождение ада, губитель душ! Ты убивал детей и баб, а, значит, ты более не рыцарь! Даже если и был им когда-то. Все, что я могу для тебя сделать, так это предлагаю тебе сдаться и отправиться на суд к барону! Стань на колени, заведи руки за спину. Тогда я не буду тебя убивать, а отдам тебя барону или церковному фогту, чтобы они судили тебя.

— А ведьма говорила, что ты умный, — вурдалак засмеялся. — А ты тупой как свинья. Сегодня я тебя убью, но перед тем, как убить тебя и выпить твоей крови, я объясню, что произошло со мной.

— Мне это не интересно! — Крикнул Волков.

— Я это не тебе расскажу, а людям, что пришли с тобой. Вы же помните меня, да?

Все молчали. Смотрели на него и боялись шевелиться.

— Вижу, что помните, — вурдалак улыбался, он был доволен производимым им впечатлением. — Вы знаете, что я поехал на войну. И, к сожалению, в первой же мелкой стычке я получил небольшую рану. Мне поранили ступню левой ноги. Я даже к лекарю обращаться не стал. Думал, пустяки. Через неделю рана не затянулась, а через две недели края раны стали черными, а нога красной, я чувствовал себя все хуже. И тогда я пошел к лекарю, а тот сказал, что ногу надо отрезать, причем по колено. Как мне, молодому рыцарю, остаться без ноги? Я не хотел с молодости быть калекой. Я стал искать лекарей, что бы вылечат ногу. И находил. И они лечили. Брали деньги и лечили. А потом сбегали. И когда я уже трясся в лихорадке, а чернота покрыла всю ступню, я решил ехать домой и поехал. Как-то вечером, я и мои люди не успели найти ночлег. Мы остановились на опушке около леса, а ночью началась гроза, и на нас напали дезертиры. Это были дезертиры, уж слишком у них было хорошее оружие. Мы начали с ними драться, а утром я очнулся у крестьянина дома. Без коня, без денег, без оружия и слуг. Я был один и умирал. Валялся на лавку в крестьянской избе, прикрытый рогожей. Своими стонами я изводил всю крестьянскую семью, объедал их и подыхал. И вот в одно утро крестьянин привел человека. И человек сказал, что вылечит меня, — вурдалак поднял левую ногу, продемонстрировал ее всем. — И он не соврал, он вылечил. Только предупредил меня, что после лечения я не буду прежним, но мне было все равно. Я готов был на все. Я был согласен на все, лишь бы мучения прекратились. И он укусил меня в горло, а когда я очнулся, жара уже не было, и нога совсем не болела.

Сын барона, если, конечно, это был он, замолчал.

— Очень жалостливая история, — заорал Волков. — Я почти что плачу, только, чувствую, крестьянин привел к тебе не человека, а кровососа. Такого же, как ты сейчас. И вот, я думаю, а той тварью, что тебя укусил, был случайно не ла Реньи?

Вурдалак молчал пристально глядя на коннетабля.

— Эй, молчишь? Я, что, угадал? Да, угадал. В общем, хватит болтать, кровосос, становись на колени, иначе мы убьем тебя.

— Холопы! — опять завизжал вурдалак. — Повелеваю, убейте этого ублюдка, или я убью вас всех! Слушайте своего господина!

Визг этой твари въедался в мозг и деморализовал. В этом визге Волков чувствовал лютую ненависть к себе. Как будто она адресовалась именно ему.

— Слушайте меня, своего господина! — визжал людоед. — Слушайте…

Конь снова заплясал под солдатом, а люди озирались растерянно, морщились, смотрели на коннетабля, не знали, что делать, ожидали и надеялись, что коннетабль знает, коннетабль сейчас все скажет. Они не слушали вурдалака, они смотрели на коннетабля. Ждали его приказав. Люди были за него. Пока. И он понимал, что с кровососом нужно кончать. Уж больно опасен тот был. Но стрелять с коня, который волнуется, бессмысленно. Только болт потеряешь в грязи.

Волков стал успокаивать коня и орал одновременно:

— Не слушайте и не бойтесь его, он отринул Святую Церковь нашу, забыл долг рыцаря — защищать слабых, наоборот он жрал детей и баб, он больше вам не хозяин, он тварь, нелюдь, пес Дьявола.

Волков гладил и похлопывал коня, и тот вроде как угомонился. Стал, как положено боевому коню смирно, и почти не тряс головой. Тянуть больше не было смысла, что собирался делать людоед, не было понятно, он мог кинуться и в бой и бежать, и солдат решил стрелять.

Он вытащил ногу из стремени, ожидая, что монах кинет топор. Но ничего не произошло. Волков глянул на монаха, а тот стоял, разинув рот и уставившись на вурдалака, еще и поигрывал топором. Волков пнул монаха в ребра и зло зашипел:

— Уговор, дурень, помнишь?

Брат Ипполит поднял глаза на солдата, словно не понимал, о чем говорит тот.

— Не слушайте этого пса, — снова визжал вурдалак, — этот безродный ублюдок, приехал в землю нашу и командует тут как будто он тут господин…

Конь снова заплясал. А Волков видел, как пар поднимается над головой вурдалака. Эта тварь уже не могла ждать. И эта тварь двинулась вперед, не спеша… Пока…

«Убьет меня, все остальные разбегутся, — думал солдат, — никто не осмелится напасть на сына барона, даже если он нелюдь».

— Я ваш господин, — продолжал вурдалак, и орать и приближаться, — повелеваю вам — убейте чужака.

Надо было стрелять. Но как в него стрелять, если конь не стоит на месте, а этот выродок неотрывно смотрит на него? Солдат решил спрыгнуть с коня.

И тут монах кинул топор. Как ни странно, точно и сильно. Топор летел прямо в рыло нелюдя. Солнце светило ярко, людоед щурился, но все равно все видел. Он отмахнулся от летящего топора словно от мухи назойливой, откинул его от себя с такой же легкостью, как девушки откидывают непокорную прядь волос. Одним движением. И хотел было оскалить великолепные зубы, в улыбке превосходства, как в голову ему, прямо в угол, между лбом и виском врезался болт. Волков выстрелил сразу, как только увидел взмах монаха. Конь не стоял ровно, но до вурдалака было всего несколько шагов. С такого расстояния он никогда не промахивался. А нелюдь среагировав на топор, пропустил выстрел. Теперь солдат ждал его реакции. А вурдалак все-таки улыбнулся белозубо. И на глазах опешивших людей взялся за древко болта и с хрустом и черной жижей вытащил его из головы:

— Ты думал убить меня так, ублюдок, — крикнул он, улыбаясь во весь рот и отбросил палку с оперением в воду.

Реакция нелюдя насторожила солдата, но он еще не потерял надежды:

— Если бы ты и в правду был на войне, людоед, ты бы знал, что ни стрелы, ни болты так из себя доставать нельзя, — крикнул ему солдат. — Иначе наконечник останется внутри.

От головы вурдалака на солнце шел пар, а он улыбался и двинулся на копейщиков, что стояли перед солдатом:

— Да плевать мне на твой наконечник, — визжал он. — Плевать!

«А вдруг и вправду ему плевать, — думал Волков, — тогда мне конец, людишки-то разбегаться собираются. Думают, что его не убить».

Судя по всему, так и было, а этот опять завизжал так, что кровь в жилах стыла, и снова двинулся на стражников. Люди стали поворачиваться, глядеть на своего коннетабля. Собаки сзади зашлись лаем и стали разбегаться, вырывая повода у егеря из рук.

— Господин, что делать? — крикнул один из мужиков.

Коннетабль пытался, что-то кричать, навести порядок и успокоить людей, но его никто не слушал. Конь стал крутиться вокруг своей оси, поднимаясь, бил ногами, выбивая тучи грязных брызг.

И тут вурдалак, щурившийся до этого от солнца, вдруг широко открыл глаза, остановился, и замолчал, словно прислушиваясь к чему-то. Застыл, а из черной дыры в голове выползла струйка белого дыма. Он зашипел, словно огромный кот, широко разинув пасть, и с силой сдавил виски руками. Так и стоял с широко открытыми глазами. Уже и солнце его не пугало.

— Что? — крикнул солдат, останавливая, наконец, своего взбесившегося коня. — Голова заболела?

Теперь нелюдь, зажмурился изо всех сил, продолжал стоять.

— Заболела, — продолжал Волков, — говорил же тебе, нельзя оставлять наконечники в себе.

И тут вурдалак снова завизжал, да так, что один из стоявших перед солдатом стражников бросил копье, закрылся руками, как будто руки могли защитить от визга, кинулся бежать по болоту. Визгом этой твари, как кипятком обдавало. Двое других растеряно оглядывались на коннетабля. Он захотел остановить бегущего, и ободрить своих людей, но тут конь его совсем взбесился, он встал на дыбы. Правая нога солдата была не в стремени, а на левую он опереться и не мог, удержаться в седле шансов не было. И, роняя арбалет, он с грохотом рухнул в грязь и воду.

С трудом подняв голову над водой, он смотрел отрешенно, как разбегаются дворовые мужики, догоняя скулящих от страха собак. А тварь все визжала и визжала, и все ближе и ближе. Так, что уже резало уши. А он барахтался в тине и грязи пытаясь найти твердую и не скользкую почву под ногами, что бы встать. И тут, чьи то сильные руки подхватили его, подняли. Это был Ёган:

— Господин, вы живы?

Волков был жив, и зол, уж он-то не собирался бежать, солдат вырвал из рук Ёгана секиру и сказал:

— Арбалет обронил, найди, — и двинулся навстречу вурдалаку, распихав сидевших на корточках от страха, стражников.

А тот остановился и визжал, зажмурившись, но уже не так громко и страшно. Все еще сжимая виски руками. А дыра у него в башке стала заметно больше, ее края обуглились, и из нее шел дымок. Тяжело шагая по черной болотной мути солдат подошел к твари и забыв, что он может снова повредить еще не зажившее плечо, взял секиру в обе руки и вложил все силы в удар, всю свою злость. Он нанес вурдалаку страшный удар. И плечо сразу заныло. У него было такое ощущение, что он рубанул старый, влажный дубовый пень. И что его удар бесполезен. Но визг, вдруг, стих, стало слышно как с криками и брызгами и шумом разбегаются его люди, лают собаки, ржут кони.

Вурдалак стоял и во все глаза смотрел на Волкова, даже протянул к нему правую руку, левая ключица с левой рукой у него было разрублены до соска на груди, из раны сочилась черная жижа.

— Ну, — сказал ему тот, — и кто из нас теперь тупой как свинья?

Нелюдь не ответил. Смотрел на солдата как-то удивленно.

И Волков, несмотря на ноющую боль в плече, еще раз, со всего размаха рубанул вурдалак, на этот раз по башке.

Вурдалак безмолвно завалился на бок в черно-серую воду, от его притопленной головы шел пар. А Солдат опустив секиру, огляделся вокруг. Кроме пары стражников, сержанта и Ёгана был еще монах. Все остальные разбежались. Было тихо.

Все смотрели на него. Во взглядах людей Волков видел восхищение даже благоговение. Но ему было не до этого:

— Ты арбалет нашел? — спросил он у Ёгана.

— Да нашел, нашел, — показал оружие тот, — цел и невредим он.

— А конь мой где?

— Сейчас сыщу, — обещал Ёган.

— Господин, как вы себя чувствуете, — разбрызгивая грязь, подошел к нему монах, — вы упали с коня, плечо ваше цело.

— Плечо, — солдат пошевелил плечом под латами, — ноет.

— Вы убили вурдалака, нужно снять доспех, плечо поглядеть.

— Нужно топор мой найти, помнишь, где он упал?

— Сейчас найду, — обещал монах.

— А где остальные? — произнес солдат, еще раз оглядываясь вокруг.

— Разбежались, — ответил ему сержант.

— Надо эту тварь к телеге отволочь.

— Не волнуйтесь господин, все сделаем. — Сержант подошел к нему и забрал из руки секиру.

А Волков стоял и глядел в небо, щурился на солнце. Он и представить себе не мог, что может так радоваться солнцу. Если бы не боль в ноге и нытье в плече, он был бы сейчас счастлив.

Коннетабль не поехал в телеге. Нога, конечно, болела, да вот лезть в телегу, где между ведер с жиром валялся вурдалак, ему не хотелось. Тот был накрыт рогожей, но его белая как полотно рука свисала с телеги. Вернее сначала она была белой, а под солнцем рука становилась пунцовой. Мужики и стражники подходили, смотрели на руку, но под дерюгу никто заглянуть не решался. Так и шли.

Возница хотел было повернуть к деревне, но коннетабль окликнул его:

— Куда собрался?

— Так на площадь, — пояснил возница.

— Ты что дурак, хочешь повесить на площади сына барона?

Возница перепугался и направил телегу к замку.

Теперь солдат думал, как будет страдать барон, не будет ли упрекать его в смерти сына. И какие слова ему придется говорить другу Карлу, возможно и оправдываться. Наверное, даже придется съехать из замка.

Но все закончилось на удивление спокойно. Настолько спокойно, что солдату даже не верилось. Ему не пригодились все приготовленные слова и фразы. Барон спустился во двор, заглянул в телегу, осмотрел вурдалака, посмотрел ему в лицо, вернее, в часть лица, так как половина лица с левым глазом просто выгорела. Барон стоял у телеги, молчал, пока солдат пересказал ему историю о том, как молодой барон превратился в кровососа. Фон Рютте выслушал, а потом произнес спокойно и тихо:

— Похороните его, Фольков, — и чуть помедлив и осознав, что место вурдалака не на кладбище, добавил: — найдите ему место. Хорошее место.

— Я все сделаю, господин барон, — чуть рассеянно произнес солдат.

— Вы молодец, Фольков, — сказал барон. — Вы настоящий рыцарь. Я рад, что встретил вас.

И пошел он к себе в покои, а все еще растерянный Волков остался стоять возле телеги. Ничего не понимая. И тут до солдата дошла мысль, он вдруг подумал, что не только госпожа Ядвига знала о своем братце, возможно, и барон знал о своем сыне. Волков готов был биться о заклад, что для барона убитый вурдалак не был неожиданностью. Солдата это почему-то стало сильно злить. Он захотел сказать пару слов барону. А барон уже ушел. И дальше стоять во дворе коннетабль не мог, ломило ногу.

☠ ● ☠ ● ☠

Непривычно было просыпаться оттого, что в окно светит солнце. Оно встало уже давно, а солдат все еще валялся в постели, не спеша вылезать из перин. По сути, дел для него больше и не было. Вурдалака похоронили за околицей с мечом и доспехом, со всеми рыцарскими почестями. Крест на его могиле поп ставить не велел. Крутец пообещал привезти на могилу большой камень, а барон даже не пришел на похороны сына. Наверное, он его уже давно похоронил. А солдата, валявшегося в перинах, посетило чувство, которое он давно не испытывал. Это было чувство мира. Чувство отсутствия войны, когда измотанный бесконечными стычками солдат вдруг чувствовал, что ему больше ничего не угрожает, враг повержен. И теперь он может лениться в приятном ожидании своей доли добычи, и при этом у него, если не вставать с кровати, ничего не болит.

Ёган принес ведро теплой воды, и только тогда Волков выполз из постели. С удовольствием мылся, надевал чистую одежду и, не замечая слабой боли в ноге, спустился во двор, где увидел Агнес. Она издали ему поклонилась.

— Доброго утра вам, господин.

— Здравствуй, здравствуй, тебя кормили?

— Да, господин. Управляющий велел давать мне еду, пока не откроется новый трактир.

— Хорошо, — сказал солдат, но, видя, что девочка продолжает идти за ним, спросил: — что еще?

— Хотела узнать, не надо ли чего? Может, нога болит? Могу боль зашептать.

Солдат остановился, пристально посмотрел на нее:

— А кто тебя этому научил?

— Бабка моя. Всегда, когда кто-то из детей убьется, она и кровь, и боль заговаривала.

— Да? А что ты взамен хочешь?

Девочка молчала, смотрела на него. И он сказал:

— Забудь про шар. Это сатанинский глаз. Монах в книге прочел, что он пьет жизнь из тех, кто в него глядит. Я его разобью.

— Не бейте его, господин. Коли нельзя в него глядеть, я и не буду. А коли понадобится — я в него гляну и все увижу, пусть цел будет.

— Иди, — сухо сказал солдат.

Она поклонилась, а он пошел завтракать в донжон. А после завтрака велел седлать коня, а потом поехал с Еганом в Малую Рютте, смотреть то, что уже считал своим.

Они ездили весь день, смотрели поля, смотрели хлипкие хаты мужиков, кое-какой лес, заодно нашел хорошее место. Это был небольшой холм, что лежал между деревней и рекой. Ёгану, болтавшему без умолку о хороших и плохих сторонах Малой Рютте, он ничего не сказал, но именно на этом месте он решил построить дом. На замок, конечно, денег у него не было, даже самый маленький замок стоил бы пару тысяч талеров. А вот добрый двор с большим хлевом, большим амбаром и главное — с большой конюшней, он готов был ставить. Место было хорошее. И Малую Рютте, и реку, и дорогу на монастырь было прекрасно видно. Ему все очень нравилось, оставалось дело за малым — нужно было жениться на госпоже Ядвиге. Да, она была дикая, как волчица, но ему настолько нравилось приданное, что он женился бы и на волчице. Тем более, если волчица настолько прекрасна. Солдат готов был привести ее в свой дом хоть в мешке, хоть в корзине, хоть в цепях. И тут он неожиданно понял, что у него нет прислуги для дома. Один Ёган не смог бы уследить за тем хозяйством, что он собирался завести. Для большого хозяйства нужны умные и опытные слуги.

Волков поехал в замок, размышляя о многих вопросах, о которых думаю рачительные господа. И во дворе замка он опять увидел Агнес. Она болтала с дворовой девочкой, что была при коровнике. Солдат позвал ее и, войдя в донжон, подвел Агнес к управляющему Крутецу.

— Господин управляющий, эта девица будет мне надобна.

— Хорошо, велю кормить ее, — сразу сказал управляющий.

— Того мне мало. Прошу пошить ей два новых платья. Одно простое и крепкое, второе доброе, как для госпожи. И нижние платья чтобы были. И все что нужно там для девицы. И обувь.

— Деревянную? — спросил Крутец.

Он не был ни удивлен, ни обескуражен, раз коннетабль просит, значит, так надо. Любое пожелание коннетабля для всех окружающих, и для управляющего тоже, было законом.

— И деревянную, и добрую, кожаную. Такую, как носит служанка госпожи.

— Хорошо, господин коннетабль, — сказал управляющий.

И тут солдат произнес фразу, которая удивила всех присутствующих в донжоне, всех, без исключения, и Крутеца тоже:

— Монах, научи ее грамоте.

— Ее, грамоте? — удивился монах.

— Да, псалмы она запоминает. Может, и грамоту осилит. И счету научи. Она хвалилась, что умная. Может, оно и так.

— Хорошо, господин, — сказал брат Ипполит.

— Сегодня начни, — сказал солдат, подталкивая к монаху девочку.

— Хорошо, господин, — повторил монах все еще удивленно.

А Волков полез в кошель и достал оттуда пригоршню меди, кинул ее на стол:

— Купи себе гребень, чепец, мыло и что там еще вам нужно, и помойся вся, а волосы особенно, больше грязная не ходи. Не терплю грязь.

Девочка с открытым ртом сгребла пригоршню меди со стола. От удивления и растерянности она даже не поблагодарила его. Солдат повернулся и, хромая, пошел к барону. Только во дворе девочка догнала его, схватила правую руку, поцеловала и произнесла:

— Спасибо вам, вы господин мой!

— Запомни то, что ты сейчас сказала, — ответил Волков.

☠ ● ☠ ● ☠

Следующим утром он надел лучшую свою одежду, новые сапоги, самую дорогую ламбрийскую кольчугу, и, позвав с собой сержанта и управляющего, поднялся к барону. Тот был удивлен появлением главных своих людей в столь ранний час, но принял их. Волков вышел вперед и встал в трех шагах от кресла барона и начал с поклоном:

— Господин, наш Карл Фердинанд Тилль барон фон Рютте при сержанте вашем и вашем управляющем я, Яро Фольокф, ваш коннетабль и отставной корпорал и правофланговый гвардии, и охрана штандарта герцога де Приньи спрашиваю вас: Готовы ли вы отдать мне в жены вашу дочь вашу Хедвигу Тилль в награду за дела мои в земле вашей?

Барон смотрел на солдата с неприязнью, что было для того неожиданностью.

А потом произнес с раздражением:

— Фолькоф, какого дьявола, что за балаган?

Солдат чуть растерялся и, думая, как ответить, молчал, и сержант с управляющим молчали.

— Вам что, мало моего слова, — продолжал барон, — вы приволокли свидетелей? Я, по-вашему, купчишка, что ли? Вы бы еще нотариуса притащили бы!

— Все должно быть по правилам, — все еще неуверенно продолжал солдат, — просто я хотел знать отдадите вы мне в жены Хедвигу Тилль, вашу дочь?

— Да. Говорил же это вам. Как только получите рыцарское достоинство — сразу назначим дату свадьбы.

— Господин мой, — продолжил Волков, он чувствовал себя неловко, но хотел довести дело до конца, — а дадите ли вы в приданное за дочерью своей деревню малую Рютте и весь клин земли, лесов и лугов, что идет вдоль реки почти до монастыря?

— Да-да, — барон раздражался еще больше, отвечая, так как будто хотел побыстрее, закончить этот разговор, — все как обещал, и золото тоже.

— Благодарю вас, господин барон, — солдат низко поклонился.

Они вышли на улицу, Волков перевел дух, уж больно неприятный получился разговор. Он не мог понять перемены в настроении барона, а перемена несомненна была, с того самого дня, как он привез труп сына барона в замок.

— Я не понял, — заговорил Крутец с заметным удивлением, — синьор наш, даст вам в приданное за дочерью лен? И останется вашим сеньором?

— Нет, — ответил солдат машинально, он думал о своем, — сеньорат на приданное не распространяется.

Сержант изумленно молчал, глядел то на управляющего, то на коннетабля.

— А когда же вас произведут в кавалеры? — не отставал Крутец.

— Надеюсь, что в это воскресенье.

— Вон оно как! — удивленно сказал сержант. — Поздравляю вас, господин коннетабль.

Дальше сержант и управляющий были ему не нужны, и он без них поднялся в свою башню, откуда прошел по стене до покоев прекрасной Ядвиги. Потянул за ручку, дверь оказалась незакрытой. Он шагнул в покои, служанка госпожи попыталась преградить ему путь, но он бесцеремонно отодвинул ее в сторону.

— Куда? Куда ты? — шипела служанка, пытаясь его остановить. — Госпожа не одета. Не смей!

Он отшвырнул ее как куклу и пошел в покои.

— Кто там? — резко и с вызовом крикнула госпожа из-за ширмы.

— Ваш будущий муж, — громко сказал солдат, подходя ближе.

— Муж? — госпожа словно осеклась, голос ее уже не звучал грозно.

А Волков смело зашел за ширму, где и увидел прекрасную дочь барона. Она была обнажена, только что мылась, она прикрыла наготу, схватив нижнюю рубаху и прижав ее к телу.

— Да как вы смеете? — воскликнула госпожа Хедвига. — Кто вам дал право!

Солдат усмехнулся и смотрел на нее во все глаза, а она была уже не так уверена в себе и в первый раз обращалась к нему на вы.

— Так кто вам дал право врываться ко мне? — продолжала красавица.

— Ваш отец. Только что при свидетелях он обещал мне вашу руку.

— Вы разглядываете меня как лошадь! — взвизгнула девушка. — Не смейте смотреть!

— Хорошо. Но после свадьбы я буду разглядывать вас столько, сколько хочу.

Он вышел из-за ширмы.

— Это мы еще посмотрим, — чуть с вызовом сказала Ядвига. — Я потребую от вас отдельной спальни.

— Даже не надейтесь, у нас будет одно ложе.

— Вы пришли, чтобы мне сказать об этом? Как храбро! Еще один ваш подвиг?

— Я пришел сказать, что перед посвящением я еду в монастырь на три дня поститься и молиться. Хочу спросить вас, не желаете ли присоединиться ко мне?

— Вы совсем умом тронулись от свадебных предвкушений? — насмешливо спросила молодая женщина выглянув из за ширмы…

А служанка зашла за ширму и помогала ей переодеваться. Женщины там захихикали.

— Почему же я тронулся? — удивился Волков.

Ядвига тем временем вышла из-за ширмы, села в кресло и, уже не стесняясь солдата, подобрала юбки, так, что он мог видеть ее ноги по колено, а служанка села ее обувать.

— Да кто ж пустит молодую женщину в мужской монастырь? — насмехалась она.

Волков понял, что она права и еще, что она была очень хороша собой. А служанка, обув ее, стала расчесывать ее роскошные волосы.

— Не пяльтесь так на меня, — игриво сказала молодая девушка. — До свадьбы рассматривать невесту — сглазить.

А солдат все равно стоял и рассматривал красавицу.

— Идите! Иначе буду требовать отдельную спальню, — с угрозой произнесла девица.

Тогда он поклонился и молча пошел к двери. У него, старого солдата, кружилась голова от этой женщины.

— Стойте! — крикнула она.

Он остановился, повернулся к ней. Глядя в зеркало, а не на него Ядвига произнесла твердо и без всякой снисходительности:

— Поменьше хромайте. Я не хочу, что бы моего жениха считали калекой.

Волков еще раз поклонился.

☠ ● ☠ ● ☠

Три дня поста и молитв, три дня. Да за всю свою жизнь солдат молился в десять раз меньше, чем за эти три дня. В основном, он читал короткие молитвы перед схваткой или сражением, а сейчас их читал часами. Правда, молитвы эти были не самыми чистыми. Всякий раз, когда он начинал молитву, его посещали мысли совсем не о Боге. В голову лезли размышления о лесе, который тянулся от Малой Рютте до реки, и о лугах, что идут вдоль дороги. Ему хотелось бы знать, сколько лугов залито водой и сколько хороших коней эти луга смогут прокормить. А потом, машинально бубня молитвы, он думал о том, что до зимы нужно поставить покои. Он не хотел жить в замке барона с молодой женой. Да! Еще и жена! Как только он вспоминал о ней, весь настрой на молитву пропадал. Солдат закрывал глаза и буквально воочию видел ее, там, за ширмой. Ее обнаженные плечи и руки и ногу, значительно выше колена. Он с удовольствием вспоминал, что она перестала обращаться к нему на «ты». И то, что она требовала отдельной спальни, говорило лишь о том, что девушка смирилась с тем, что будет его женой. Коннетабль вставал с колен и перед монахами, что молились с ним, он делал вид, что разболелась нога. Монахи понимали, сочувствовали. Потом он ходил из угла в угол, машинально бубня какую-нибудь молитву, и пытался гнать от себя ее образ. Но это было непросто. Даже в трапезной, жуя вареные без соли бобы и похожий на глину черный мужицкий хлеб, Волков то и дело вспоминал о ней, мечтал о ней. У него было много женщин. Может быть, даже сотня. Многих он брал по праву меча, многих за деньги. Некоторые искали его ласк сами. У него были даже благородные женщины, или выдававшие себя за благородных, и одна из них совсем недавно. Он не был обделен вниманием и богатых горожанок, и купчих. Но ни одна из них не волновала его так, как волновала господа Хедвига. Ядвига. Что делало ее такой желанной, он не знал. Может, ее ослепительная северная красота, а может, заносчивость, спесь и недоступность. А, может, и все вместе. Но факт оставался фактом: у него не было женщин более желанных.

Единственное, что могло оторвать его от мыслей о ней или о феоде, так это внимание отца Матвея. Настоятель монастыря каждый вечер приходил к солдату и подолгу разговаривал с ним. Эти разговоры начинались, как правило, со спасения души, но постепенно переходили в воспоминания. Отец Матвей начинал интересоваться прошлой жизнью Волкова. Где, кто, с кем, когда? Это вопросы то и дело звучали в разговорах настоятеля. Пару раз Волков ловил себя на мысли, что эти мягкие беседы смахивают на завуалированный допрос. Но скрывать ему было особо нечего, поэтому он спокойно рассказывал историю своей жизни отцу Матвею, а тот, кивая головой, внимательно слушал.

На третий, последний день пребывал Волкова в монастыре, отец спросил солдата:

— А в чем вы видите счастье свое?

Солдат, не задумываясь, ответил:

— В покое. Жизнь у меня была нелегкой. Как только вырос — пошел на войну. Война так и не кончалась. До сегодняшнего дня я с кем-то воюю. Очень хочу, что бы все это прекратилось. Остаток жизни хочу провести в достатке и тишине.

— И что ж вы, надеетесь пятнадцать лет прожить с женой и детьми, не думая о хлебе насущном? Чем же вы будете заниматься? Не думаю, что турниры, охота и балы будут вам интересны, — произнес настоятель.

— Меня интересует две вещи: кони и оружие. Может, буду разводить коней, а может делать оружие.

— И рожать детей, — добавил монах, — от вас будут хорошие дети, добрые воины.

— И рожать детей, — согласился солдат.

— Ну что ж, блажен, кто верует, — произнес настоятель и в его словах Волков уловил неверие или даже легкую насмешку.

— Думаете, у меня не получится?

— Конечно, не получится, и не надейтесь. На любой войне, такие как вы всегда в цене. Вам дадут рыцарское достоинство и попросят воевать.

— Войны кончаются.

— Войны никогда не кончаются, уж поверьте старику, никогда не кончаются. Сколько себя помню, мы всегда воевали. Еретики с истинно верующими. А до этого князья с императором. А до этого курфюрсты с князьями. А до этого синьоры с вассалами. А до этого господа с мужиками. А между делом, с чужаками здесь, или с чужаками в землях чужаков. Вы всю жизнь воюете, и думаете, это закончится? — монах замолчал.

Волоков молчал тоже. Он подумал, что больше его эти все войны касаться не будут, но вслух этого говорить не стал. А настоятель словно прочел его мысли:

— Надеетесь, что проживете тихую жизнь? После того как стали героем? Думаете, вам дадут тихо прожить? Только если сбежите куда-нибудь, где вас не знают. Но ведь вы сбегать не собираетесь, я слышал, что вы надеетесь получить приданное здесь.

«Все ты слышишь, чертов поп, — думал солдат, не понимая, куда клонит настоятель, — что ж тебе нужно от меня»?

— Не надейтесь, что получите клочок земли и тихо заживете тут, — продолжал отец Матвей.

— Приданное леном не считается, значит, я буду свободен от сеньората, — сказал солдат.

— Не будьте наивны друг мой, — отвечал настоятель. — Ваше место уже определено.

— Определенно, кем?

— Местными нобилями, кем же еще, они довольны вами, и решили что вы достойны высокой должности. Но вы никогда не будете им ровней, только Карл из Рютте будет с вами пить и называть другом, и хлопотать о вашем посвящении в рыцари, он один тут такой болван, остальные вам объяснят, что вы еще не достаточно на них поработали за рыцарский титул. Так что не надейтесь на тихую жизнь, даже если вам удастся получить приданное за дочкой барона. Кстати, местных господ раздражает, что вы получите в жены дочь барона, безродные выскочки не должны жениться на дочерях баронов, даже если те взбалмошны и распутны.

Волков как плетью по лицу ударили. Он побагровел, сидел пунцовый с налитыми глазами и как заведенный повторял про себя:

«Безродные выскочки не должны»… «взбалмошны и распутны»… «взбалмошны и распутны»…

— Успокойтесь, друг мой, успокойтесь, не смотрите на меня так, а то зарубите меня своим топором, как кровопийцу, а я даже не причащался сегодня, — продолжал настоятель. — Я вам не враг, уж я точно не враг. Я говорю вам о том, что вас ждет, я не хочу, что бы это стало для вас неожиданностью.

Солдат перевел дух и перестал про себя повторять обидные слова монаха. Он спросил:

— Так что, мне не дадут герба, дочь барона и землю?

— Думаю, что дадут, сначала, правда, заставят потанцевать, словно собаку на задних лапах, что пляшет за кусок хлеба. И объяснят, что если ты все это получил, то плясать тебе придется всю оставшуюся жизнь, так что не надейтесь на тихую семейную идиллию и разведение лошадей.

— Значит, вопрос решен?

— Решен, — твердо сказал настоятель. — Ваше место определено.

— Решал граф? — спросил солдат.

— Граф мальчишка, решают за него пока другие.

— А что за должность мне предложат?

— Помощника коннетабля графства. Потом и место самого коннетабля. Вы же переловили людоедов, перевешали дезертиров и грабителей, вы местная знаменитость. Другой должности для вас не будет. И отказа они не примут.

Солдат помолчал, он подумал, что может быть и не стоит отказываться, если ему и впрямь это предложат. Ведь герб, земля и самая красивая женщина, пусть даже та, которую считают распутной и взбалмошной, будут его и он спросил у настоятеля:

— А что хотите вы?

— Я лично — ничего, я пекусь только о процветании Матери Церкви, а вот Церкви такой воин как вы, точно пригодится.

— То есть если я откажусь от должности, которая мне уготована…

— Святая Матерь Церковь наша откроет объятия вам.

— Вот как?

— Именно так. И помните сын мой, сеньоры мирские служат себе, сеньоры Церкви служат Богу. И Мать Церковь наша воздаст вам больше, чем нобили мирские.

— И рыцарское достоинство?

— И шпоры и герб, и землю, и людишек. Все, о чем может мечтать человек — вы получите.

— Вы щедро обещаете.

— Я уже писал о вас епископу, а епископ упоминал про вас курфюрсту-архиепископу. Тот сказал, что вы достойны награды за дела свои. Запомните, сын мой, и друг мой, если предложение местных нобилей вам не по сердцу, приходите к нам, Церковь не разбрасывается обещаниями. Мать Церковь ждет вас.

Разговор этот у солдата оставил осадок тревоги. Еще утром все было хорошо, а теперь чувство тревоги не оставляло его. Он шел в свою келью и думал над каждым, словом аббата. Особенно вспоминались обидные слова. Особенно слова о распутстве. Эти слова будили в нем глухую ненависть. Он очень хотел найти ла Реньи. А еще хотел посадить Хедвигу под замок и дрессировать ее, как дрессируют молодых кобылиц — до полного послушания. И он был рад, что нашел Агнес, девочка умна и поможет ему и дом новый содержать, и за госпожой присматривать.

В общем, никаких сомнений у него не было, он хотел получить герб и шпоры, и он хотел получить Ядвигу и землю. Все! А что там после ему предложат нобили, будет видно, попу тоже доверять сильно он бы не стал.

☠ ● ☠ ● ☠

Туч на небе не было, а солнце еще не встало, когда он был уже на ногах и молился с братьями монахами. Отец Матвей молился рядом как все, разговоров больше не заводил. А Ёган уже ушел седлать лошадей. Сам он был чист и выбрит. Для него это тоже был важный день, он того и не скрывал, и говорил что теперь служить будет рыцарю и заведет себе одежу с гербом и в цветах щита господина. И тут во время молитвы к солдату подошел один монах и тихо сказал, что к нему гонец принес письмо.

— От кого? — спросил солдат тихо.

— Гонец в цветах графа нашего, — также тихо ответил монах.

Солдат шел по длинным коридорам монастыря, он был взволнован. Он ждал эту новость, может быть, всю свою жизнь. Во дворе монастыря, у коновязи, он нашел человека. Это был тот же гонец, который привозил ему письмо от графа, в котором тот обещал произвести его в рыцари в это воскресенье. Волков не без трепета взял у гонца бумагу, сломал сургуч.

Настоятель Дерингховского, отец Матвей, вышедший вслед за солдатом во двор, абсолютно бесстрастно наблюдал за изменениями, которые отражались на лице коннетабля из Рютте, после того, как он прочел письмо. Коннетабль прочел письмо и побелел лицом, опустил бумагу, чуть постоял, глядя в стену, и снова стал читать письмо, и вдруг левой рукой схватил себя за горло, задышал тяжело. Аббат подошел к нему, взял под руку.

— Что с вами, друг мой?

Волков молча дал ему письмо, аббат прочел:

Коннетабль из Рютте, сообщаю вам, что родственник мой, герцог Конрод фон Бюлоф курфюст Ренбау, пересмотрел свое решение и отказывает вам в рыцарском достоинстве. Предлагаю вам незамедлительно приехать в замок Шлоссер, для обсуждения дел и где для вас есть вакансия.

Над монастырским двором взошло солнце, а Волков приходил в себя, и теперь его захлестывал гнев. Он посмотрел на гонца, привезшего письмо, и сказал:

— Чего ждешь? Талера не будет. Ступай.

— Мне велено дождаться ответа, — сказал гонец удивленно.

— Ответа? Передай графу, что ехать в его дом мне недосуг, дел много. А в его вакансиях я не нуждаюсь.

Таким ответом, гонец был обескуражен, он все еще удивленно смотрел на солдата, ведь такие фразы едва не переступали черту грубости. Но что-либо уточнять у такого человека, как коннетабль из Рютте, гонец побоялся, поэтому пошел к своему коню. А солдат заорал на весь двор:

— Ёган, где шляешься?!

— Так я не шляюсь, я коней седлал, — тут же появился Ёган.

— Оседлал?

— Готовы уже.

— Так поехали.

Солдат забрал у настоятеля письмо и спрятал его в кошель, потом произнес:

— Прощайте, господин аббат.

— Стойте, — сказал настоятель.

— Ну, что еще?

— Обещайте мне, что не будете делать глупостей, слышите? Никаких глупостей. Как бы не было больно, держите себя в руках.

— Я постараюсь.

— И вот еще, — настоятель достал из рукава письмо, — передадите его нашему епископу. Он вас ждет, он заинтересован в вас.

Волков взял письмо и тоже спрятал его в кошель. Ёган помог ему забраться на коня. И уже сидя на коне, солдат спросил:

— Аббат, а вы знали, что мне откажут?

— Наверняка не знал, но догадывался.

— Причина?

— Настоящая причина — оставить вас здесь, чтобы вы были зависимы, не давать вам все сразу. А видимая причина — это Гирши. Я знал, что Гирши не оставят без ответа ваши действия.

— Гирши? Эта семейка ростовщиков из Креденбурга?

— Да, они. Чертовы безбожники, — он тут же осенил себя святым знамением. — Менялы из Креденбурга. Они удобно расселись во многих городах и в Байронгофе, и в Райсбурге. Они главные финансисты дома Ренбау. Я знал, что они не простят вам того, что вы выпороли на площади их щенка, но это бы они пережили, а вот то, что вы отняли у них деньги — такого они не прощают.

— Какие деньги? — не понял Волков.

— Трактир. Вы же отобрали у них очень выгодное дело, а за такое эти безбожники спуска не дадут. Уж поверьте.

— Это всего лишь повод, — сказал коннетабль.

— Это всего лишь повод, — сказал аббат.

У Волкова опять перехватило дыхание. Он понял, насколько прав аббат и снова схватил себя за горло левой рукой.

— Успокойтесь, у вас будет удар и вам придется остаться тут надолго.

— Да, вы правы, вы правы, мне надо успокоиться.

— И помните, ничего страшного не произошло. Если решитесь, езжайте в Вильбург, к ночи будете там. А еще день пути и будете в Шреенбурге. И вы получите там все, что заслуживаете. И герб, и должность, и почет.

— Я подумаю, но не могу обещать, что поеду, — ответил солдат аббату.

— Я и не требую обещаний. Просто знайте, что вас там ждут.

Коннетабль Рютте поклонился и поехал в замок.

Все рухнуло. Волков это отчетливо понимал, барон никогда не выдаст свою дочь, какой бы она не была, какая бы молва за ней не ходила, за простолюдина. Да и сама Ядвига скорее с башни прыгнет, чем согласится на неравный брак. А значит, ни жены, ни приданого нет. А значит, прощай феод, мужики, дом на холме, луга и конюшня. Как он умудрился за столь короткое время разозлить двух главных сеньоров на всем верхнем правобережье? Двух герцогов, двух курфюрстов. Да уж, умудрился. Но, честно говоря, виноватым он себя не считал. И в первом случае — с поединком, и во втором случае — с трактиром. Он поступал честно, открыто и справедливо. И дуэлянт курфюрста Ребенрее, и сопляк из рода ростовщиков, банкиров Ренбау — оба получили то, что заслужили. Но сути это не меняло. Все рухнуло. Если бы не письмо к епископу и вексель, что лежал у него в кошельке, который оставил ему купец, да еще золото, что обещал ему барон, то хоть ложись и помирай. Теперь же он с чистой совестью мог потребовать золото у барона, так как свою часть сделки он выполнил. А прекрасная госпожа Ядвига… Ну, что ж, так навсегда и останется его мечтой. Если, конечно, не взять ее подмышку и не увести к епископу. Такая мысль то и дело посещала голову Волкова. А Ёган не болтал, как обычно, ехал молча, видя, что господин черней тучи.

Так и ехали, молчали. И только когда подъезжали к Малой Рютте, солдат произнес первую фразу за всю дорогу:

— Приедем в замок — собирай вещи, запрягай телегу. Мы уезжаем.

Ёган хотел было спросить: «Что, опять уезжаем?», но у него хватило ума промолчать и задать другой вопрос:

— Далеко? Корм коням брать?

— Едем в Шреенбург. Два дня пути.

— Значит, далеко, — сказал слуга.

Солдат молчал, ничего не хотел говорить, он чувствовал, что Ёган его жалеет, и это было особенно неприятно. Герою и победителю вурдалака чужая жалость не к лицу. Не хотел он ничего отвечать, и видеть никого не хотел. Особенно не хотел видеть госпожу Хедвигу. Еще недавно он с важным видом стоял в ее покоях и рассказывал о скорой свадьбе. Напыщенный дурак, которого поставили на место, безродный выскочка, возомнивший о себе, как он теперь мог с ней даже взглядом встретиться! Да и барона тоже он не хотел бы видеть. Получилось, что барон не смог выполнить свои обязательства. И Волкову не нужны были объяснения и упреки барона, что солдат, мол, сам во всем виноват. И всех людей, что жили в замке, с их верой в него и их сочувствием. Он обошелся бы без всего этого. Сегодня он ничего не чувствовал кроме позора, а позору не нужны свидетели. Солдат надеялся, что просто заберет семь цехинов у барона и, не прощаясь ни с кем, покинет замок.

Но, как и всегда, с тех пор как он приехал в Рютте, все пошло совсем не так.

Как только он въехал в замок, к нему подбежал стражник с ворот и быстро сказал:

— Господин, дочь барона сбежала. Барон с сержантом поехали ловить, за вами собирались посылать, да видно забыли.

— Сбежала? — удивился солдат. — Когда?

— Утром на заре. Велела седлать свою лошадь, ей оседлали, и она выехала со двора, а за стеной ее ждал какой-то человек верхом.

Коннетабль сидел, какое то время молча смотрел на стражника, а потом вдруг заулыбался:

— Вот хитрая дрянь.

Он вспомнил свою последнюю встречу с госпожой Хедвигой. Вспомнил их разговор и удивился тому, как искусно она притворялась. Она уже тогда решила бежать, но вела разговоры об отдельной спальне. О Боже, какой же она была хитрой!

Делала вид, что готова к замужеству, а сама, наверное, уже планировала побег. Хитрая, хитрая тварь, ничего кроме плети не заслуживающая. Волков сжал плеть так, что костяшки пальцев побелели. Наверное, смеялась над ним про себя, и тут же говорила с ним о его хромоте и замужестве и отдельных покоях. Солдата колотило. Единственное, что его немного успокаивало, так это то, что эта распутная женщина сбежала, окончательно опозорив себя, вместо того, чтобы досидеть в своей башне и с радостью узнать, что Волкову отказано в рыцарском достоинстве. Да, это его позабавило, чуть приподняв настроение.

— Эта распутная перехитрила сама себя, — он даже засмеялся. — И черт с ней.

— Верно, говорите, господин, на кой ляд она нам сдалась такая, — добавил Ёган.

Это он сделал зря.

— Прикуси язык, олух, — сквозь зубы зашипел солдат, — иначе… — он показал слуге кулак.

Он снова попал в объятья ярости. Спрыгнув с коня, пошел в свою башню, и по стене оттуда в покои сбежавшей госпожи. Дверь была не закрыта, он вошел и с удивлением нашел там служанку госпожи Франческу. Волков был уверен, что госпожа не могла уехать без своей верной служанки, а оказалось, что могла. Второй раз за день солдат чуть-чуть порадовался. Служанка сидела у окна перед кучей платьев и другой женской одежды, она была простоволоса и растрепана, лицо ее распухло от слез, служанка тихо выла, прижимая к лицу нижнюю рубаху своей госпожи. Она бросила на вошедшего короткий взгляд, и продолжила выть. Солдат подошел к ней, крепко взял за волосы и заглянул в лицо и спросил:

— Что, кинула тебя твоя госпожа?

— Это все из-за тебя, — заорала Франческа и попыталась встать.

Но солдат крепко держал ее волосы в кулаке:

— Не взяла тебя значит, больше тебе не целовать ее ног.

— Что б ты сдох, — визжала служанка, — это ты во всем виноват, ты.

Она снова и снова пыталась встать, но он опять не давал ей этого сделать. Она попыталась даже бить его по ноге, по-бабьи, не больно даже. Тогда он просто швырнул ее в кучу тряпок и пошел прочь.

— Ответишь, за все ответишь, — неслось ему в спину.

Он вдруг обернулся и негромко заговорил, но говорил он так, что служанка сразу затихла, словно подавилась криком своим.

— Молчи лучше, — говорил солдат, — с огнем играешь, я о тебе не забыл, я знаю, что ты о вурдалаке знала! Знала и молчала, пока он тут людей жрал! Вот велю на дыбу тебя отволочь, а госпожи-то твоей нет больше, кто тебя из подвала вызволять будет? — он помолчал. — Она ведь со вторым кровососом уехала? С ла Реньи? Ушел значит от меня людоед? Где ж он прятался, неужто в одной могиле с сыночком барона? Надо было проверить ее мне. Не додумался сразу.

Франческа с ужасом смотрела на солдата и молчала, продолжая прижимать к лицу рубаху госпожи. А солдат вдруг понял что прав, что угадал все и тут же почувствовал облегчение. Гора с плеч, да и только. Он вдруг понял, что не было в этой Богом забытой дыре у него ничего. Ничего! Ни невесты, ни земли, ни синьоров. Он мог уже сегодня собраться и уехать отсюда. Уехать и быть счастливым. От этой мысли ему стало спокойно на душе, и он произнес:

— Сжечь бы тебя надобно, тварь, да недосуг мне. Катись куда хочешь.

Волков шел вниз по лестнице и был уже почти спокоен. Он собирался сесть в донжоне за большой стол, взять пиво и ждать, пока не приедет барон. Затем забрать у него деньги и уехать, ловить госпожу он уж точно не собирался. Единственное, кончено, он бы хотел прихватить ла Реньи, но, скорее всего, ла Реньи был также опасен, как и сынок барона, поэтому встречаться с ним у солдата никакого желания не было, как не было и болтов с серебряным наконечником, но в этот день его планы рушились один за другим. Едва перед ним была поставлена большая кружка пива, как в донжон вошел стражник с мальчишкой и сказал:

— Господин, это к вам.

Волков видел мальчишку раньше, но припомнить не мог.

— Кто таков? — спросил он.

— Я Яков, сын хозяина мельницы. Вы были у нас и сестру мою из подвала ведьма достали.

— Ах, да, я помню тебя.

— На мельницу приехал человек, говорит, что поутру на него напал огромный желтый мужик, упырь, наверное.

— Что? — коннетабль опешил, ведь это все меняло. Он отставил кружку. — Где?

— Говорит, что на дороге у старого кладбища. Говорит, ехал, мол, вдоль болота и из него желтый великан с огромным пузом, а конь стал прыгать, понес. Едва, говорит, не упал.

— А как он был одет?

— В плаще с капюшоном.

— При мече был?

— Не видел, он же в плаще.

Монах и Сыч, присутствующие при разговоре вопросительно смотрели на солдата, и монах произнес:

— В книге писано, что у одного вурдалака может быть три слуги.

— Да помню я, — раздраженно сказал солдат. — Значит, у нашего трое было. Тем более что их самих было двое.

— Сынок барона и ла Реньи? — уточнил Сыч.

Коннетабль молча кивнул. Он думал.

Получалось, что денег у барона он пока просить не мог. Дело-то было не сделано.

Солдат встал:

— Собирайтесь все. Монах, Ёган, со мной поедете. Ёган, егерю скажи, пусть собак берет. Эх, ни одной стрелы с серебром не осталось, придется его топорами рубить.

— А, может, подождем барона с сержантом, — предложил Ёган.

— Может, и подождем. Только когда найдем его, — задумчиво отвечал солдат. — Но искать пойдем сейчас, пока знаем, где он.

К ним подошла Агнес, поклонилась и тихо произнесла:

— Господин, если надо — я могу в стекло глянуть.

Солдат поглядел на нее и едва узнал. Перед ним стояла молодая госпожа в красивом синем платье с белым воротником, волосы вымыты, убраны под белоснежный чепец с лентой. Обута она была, правда, в простые деревянные башмаки, но ничего больше общего с деревенской замарашкой у этой девочки не было. Волков изумленно разглядывал ее и, наконец, произнес:

— Хорошо, иди, погляди, мне нужно знать, где упырь.

Агнес обрадовалась. Стуча деревянными башмаками по камням, побежала к башне, легко взбежала в покои коннетабля, нашла ларец, достала шар, молниеносно сбросила с себя одежду, залезла на кровать и стала, волнуясь, поглаживать шар, а потом, наконец, заглянула в него. А, заглянув, глубоко вздохнула и заулыбалась. Все время, пока Волков был в монастыре, девочка приводила себя в порядок, мылась, чистила ногти, училась носить обувь, к которой не привыкла, ежедневно подолгу занималась с монахом, изучая буквы, и ждала. Ждала момента, пока господин позволит ей заглянуть в шар. И теперь она получала буквально физическое удовольствие от общения с шаром, именно от общения, ведь она не просто смотрела в него. Так она и сидела, глядела долго и пристально, не отрываясь не на миг, пока глаза не заломило. Только тогда она отбросила шар на перину, словно он стал ей противен, сама завалилась рядом и стала тереть глаза ладонями, и хотелось ей спать или хотя бы полежать, но лежать ей было нельзя, надо было торопиться. Девочка знала, что над замком, а, возможно, и над коннетаблем нависла большой черной тучею какая-то беда. Агнес быстро оделась, обуваться не стала, башмаки взяла в руки и кинулась во двор. Надеясь застать коннетабля, предупредить его, но коннетабль с людьми, оказывается, давно уехал, слишком уж долго девочка разглядывала что-то в шаре. Девочка взбежала в башню и со стены вдалеке увидела уезжающий отряд. Что было сил, она закричала:

— Господин! Господин, вернитесь!

Но это было бессмысленно, отряд был уже слишком далеко, их едва было видно, и шли они быстро. Агнес кинулась вниз, босая пробежала через двор, к конюшне, там не было никого, кроме конюха. Тот лопатой сгребал навоз.

— Конюх, — запричитала девочка, — конюх, седлай коня.

— Чего? — недовольно спросил мужик, на мгновение, отрываясь от своего занятия.

— Коня седлай, скорее, нужно скакать за коннетаблем.

— А чего же за ним скакать? Он только что уехал.

— Знаю, знаю, — говорила Агнес. — Нужно его вернуть, нужно его догнать, а то беда будет.

— Чего ты? Чего, дура? — зло сказал конюх.

— Сам ты дурак! — крикнул девочка. — Седлай коня и скачи за коннетаблем, иначе беда будет! Нужно сказать, чтобы он возвращался, немедленно! Вот не послушаешь меня — выпорют тебя за это.

— Да глянь, дура, кого седлать-то?! — заорал конюх, в сердцах кидая лопату. — Нет коней! Мужики утром на борону взяли. Барон с сержантом взяли, коннетабль своих брал. Нету коней, кого седлать то?

— Ох, — чуть не плача произнесла Агнес, стала озираться.

Конюшня и вправду была пуста, там осталась только одна лошадь, и та была уже оседлана.

— А, вон же кобылка! — радостно воскликнула девочка, указывая на лошадку.

— Так-то лошадь госпожи Хедвиги, ее служанка велела оседлать, сейчас поедет куда-то.

— Так бери ее, бери! — стала умолять девочка. — Скачи за коннетаблем, догони его и скажи, что бы обратно торопился, иначе беда будет.

— Да что за беда? — не верил конюх.

— Да не могу я тебе сказать, дяденька. Сама толком не знаю, знаю только, что тебе нужно скакать за коннетаблем.

— Коли возьму этого конька — убьет меня, чертова Франческа.

— Не убьет, не убьет, коннетабль не позволит, бери эту лошадку.

— Ты эту Франческу не знаешь, она злобная!

— Приведешь коннетабля — не убьет. Скачи, дяденька дорогой, — умоляла девочка.

— Ну ладно, — сказал конюх, подошел к кобылке, осенив себя святым знамением, взял ее под уздцы и повел к выходу из конюшни: — А что коннетаблю то сказать?

— Скажи, что Агнес увидела кровь в замке и коли он не вернется, крови будет много. Когда он вернется — я все ему расскажу.

Она что-то говорила и говорила, продолжая убеждать конюха, а конюх вдруг остановился у самого входа, замер, уставившись в сторону выхода, как будто увидел что-то страшное. Девочка тоже повернулась в ту сторону и от удивления и изумления выронила свои деревянные башмаки. На выходе из конюшни, загораживая проход, стояла служанка господи Хедвиги, Франческа. Была она широкоплечая с растрепанными волосами, всклокоченная и сильная. Смотрела на конюха исподлобья, а все платье ее зеленое, особенно правый рукав, было заляпано бурыми пятнами. На поясе у Франчески висел кинжал, страшная она была. Конюх и девочка молчали, перепугано смотрели на нее. Франческа молча подошла к конюху и вырвала у него из рук узду кобылки, отпихнула Агнес и легко, как мужчина, запрыгнула в седло. Не глянув больше в их сторону, служанка госпожи Хедвиги ударила пятками кобылку и выехала из конюшни. Секунду девочка смотрел ей в след, а потом зашипела, обернувшись к конюху:

— Все из-за тебя, олух!

— Да я то что? — чуть испуганно отвечал тот.

— «Да я то что?» — передразнила Агнес и пнула его в ногу, выбежала из конюшни, забыв свои деревянные башмачки.

— Ишь, зараза, какая растет, — только и произнес конюх.

☠ ● ☠ ● ☠

Солдат и его люди до мельницы доехали быстро. Человека, который видел упыря, на мельнице они, конечно, не застали и чуть посовещавшись, решили ехать к кладбищу, а не к старому замку. Несмотря на отличную погоду, настроение солдата стало ухудшаться, всю первую половину дня он провел в седле, и нога начинала болеть.

Таскались по болоту долго, даже разожгли факела, в склеп заглянули, в котором вурдалак жил — ничего, собаки даже следа старых не нашли. Только два полуразложившихся трупа и все. Солдат решил заехать на мельницу. Первый раз с мельником поговорить не удалось, не было его, когда приехали второй раз, после поисков, все ему стало ясно.

— Так что за человек, тебе про упыря рассказал? — спрашивал солдат мельника.

— В сапогах был, верхом. Одежа добрая. Не местный.

— Из благородных?

— Без оружия был. Но руки не рабочие. Белые.

— Молодой, старый?

— Не молодой, да и не старый, ваших годов или чуть моложе.

— Красивый из себя?

— Да под капюшоном он был, но вроде как красив. Зубы у него белые, ни у кого здесь зубов таких нет.

— Белые, говоришь? — переспросил Волков.

— Белее не бывает, — произнес мельник.

— Значит он это, — сказал Сыч. — Наверное, спрятался и ждал нас пока мы сюда проедем, а как мы проехали так к замку поскакал.

— Он, — согласился Волков, — вместе они тут промышляли с барским сынком. Того мы убили, а этот бежать решил, и нас из замка зачем-то вызвал. Что ему в замке нужно?

— Поедем и узнаем, экселенц, — произнес Сыч. — Может и догоним.

— Нет, не догоним, уж больно много времени потеряли. Надо Агнес спросить, где он.

Обратно ехали коней не жалели, чувствовал солдат, что не напрасно его из замка вызвали. А нога болела уже немилосердно, но гнал и гнал он коня.

В замке был переполох, Волков въехал во двор не найдя на воротах стражников, сразу поехал к донжону, спрыгнул, едва сдерживался, что бы не пнуть кого то из дворовых, которые толпились у входа.

— Дорогу коннетаблю, — рявкнул Ёган, вслед за господином спрыгивая с коня.

— Коннетабль, коннетабль, — заголосили бабы.

— Ну, наконец-то, — сказал конюх.

Солдат растолкал всех и вошел внутрь, и там, на столе увидал старого мертвого слугу барона — Ёгана. И Агнес, она вскочила, кинулась к нему.

— Господин, Франческа…

Волков подошел к мертвецу оглядел его. У старика была искромсана вся шея, кровь видно, рекой лилась, одежда вся была черна от нее.

Солдат молча посмотрел на Агнес, ожидая рассказа, его сейчас волновал только один вопрос, и девочка сразу поняла какой:

— Баронесса жива, ее Франческа порезала, но не до смерти, и молодой барон тоже жив, его она тоже ножом порезала, но живы они, их уже в монастырь повезли к монахам.

— Давно? — спросил Волков.

— Как вы уехали, так она и начала всех резать. Так сразу мы и коня нашли у мужиков, и телегу и их отправили в монастырь.

— А зачем же она всех резала?

— Так деньги барона красть надумала, ларец взяла, открыла, а Ёган старый ее и застал. Она его и резать взялась, да баронесса услыхала. А она и на нее кинулась. А потом и на барона молодого.

— Откуда знаешь ты все?

— Баронесса говорила, пока лошадь ей искали.

Волков сел на лавку, стал тереть ногу, болела она. И подозвал слугу своего. Тот подошел, и солдат сказал тихо:

— Собирай вещи, уезжаем мы.

— День то к вечеру пошел, — так же тихо отвечал Ёган, — до утра не дотерпим?

— Нет, — зло рыкнул солдат, — сейчас поедем.

Ёган ушел, а к нему подошла Агнес, стала ладонями трогать ногу, там, где болело. И говорила при этом:

— Видела я ее. В стекле.

— Франческу? — спросил солдат, с надеждой смотря на руки девочки.

— Госпожу, — бесстрастно произнесла та. — Ее руки в воде. И с мертвецом она.

— Руки в воде? На болотах она, что ли где то?

— Нет, вода течет вокруг рук ее, на реке она, плывет куда-то, — говорила Агнес и боль в ноге начинала затихать. — И мертвец ей служит. Их догнать можно.

Волков некоторое время молчал, думал, а потом, глянув девочке в глаза, сказал устало:

— Зачем? Пусть катятся. Не нужна она мне больше.

— Если нужно, найду их. Поймаем их. Мертвеца убьем, госпожу вернем с позором, на веревке приведем — пешую, — со злобой говорила девочка.

— А тебе-то это зачем? — спросил солдат удивленно, не ожидал он от нее такого.

Агнес молчала, продолжая лечить ногу. Косилась на него.

— Со мной уехать думаешь? — продолжил Волков. — Ты из свободных?

— В крепости я, — ответила девочка и с надеждой поглядела коннетаблю в глаза.

— И как же мне тебя забрать, за воровство крепостных и повесить могут.

— Я пригожусь вам, господин, — произнесла Агнес, — я все буду делать. Все, что пожелаете.

Боль в ноге прошла, солдат встал:

— Забудь, не буду я крепостных уводить.

А Агнес стояла у стола, на котором лежал мертвец, и смотрела ему вслед, и не было в ее взгляде ничего, кроме тоски беспросветной. Даже слез не было.

Он пошел на двор, даже не глянув на покойника, что лежал на столе. Это было уже не его дело. Франческа украла его деньги, так что ждать барона не было нужды. Его снова посетило чувство, которое приходило к нему после долгой и изнурительной войны. Чувство пережившего войну солдата. Все закончилось, он жив. Это было радостное чувство покоя. Даже воспоминания о прекрасной женщине, сбежавшей от него, его уже почти не беспокоили. И пусть ему даже ничего не заплатят, но все закончилось и он жив. У входа в донжон его остановил Фридрих Ламме по кличке Сыч.

— Чего тебе? — спросил его солдат, когда тот робко, и как бы извиняясь, преградил ему дорогу.

— Уезжать надумали, экселенц? — спросил Сыч.

— Откуда знаешь?

— Так Ёган с дворовыми мужиками вещи ваши в телегу носят. Много ума не надо что б скумекать.

— Уезжаю, — произнес солдат.

— Значит, обманул вас барон, не дал вам рыцарства. И дочка его сбежала? Значит и свадьба отменяется?

— Тебе то, что за дело, — сухо сказал Волков, — чего хочешь?

— Может, возьмете меня с собой?

— Куда, дурень, я тебя возьму? Я сам не знаю куда еду и где жить буду. И денег, жалование тебе платить, у меня нет.

— Так мне и не надо, пока с вами буду, авось еду мне купите, а как куда приедем, так я и сам прокормлюсь. Либо в должность пойду, либо при вас буду, коли вы должность сыщите. А в дороге от меня завсегда польза будет. Вы ж знаете, экселенц, от меня польза завсегда есть.

Сыч говорил, заметно волнуясь, уговаривал, он боялся, что Волков его не возьмет.

— Зачем тебе со мной, Сыч? — спросил солдат. — Ты ловкач еще тот, ты и без меня должность найдешь.

— Добрый вы и честный, — сказал Фридрих Ламме. — Таких, как вы, мало.

Волков понял, что он врет или привирает:

— Правду говори, Сыч, а то не возьму.

— Ну, раз так, то скажу, — Сыч заговорил заметно иначе, серьезно, обдуманно: — Люди говорят, что вы не просты, что вы птица большого полета, с такой птицей и другим легко взлететь будет. И я думаю, что людишки обычно дураки, а тут-то они правы будут.

— Что ты несешь, говори, что удумал, — опять не поверил ему солдат.

— Раз так, ладно, скажу. Монах надысь с Агнес, этой блажной, разговаривали, а я на лавке спал, ну, как спал, дремал, так вот, блажная наша и говорит: "господин наш — птица большого полета", так и сказала, — уточнил Сыч. — Большого полета, и здесь свой путь только начинает. Вот я и думаю, может, мне с вами полететь.

— Дурак ты, Сыч, — вдруг засмеялся солдат, — девчонке косоглазой поверил. Птица… Чушь глупая.

— Так ей все верят, экселенц, даже вы. А раз чушь, то что вам бояться? Погоните меня потом. Ну, так берете меня?

— Жалования не будет, только корм, — сказал Волков, заканчивая разговор.

— И то добро, пока я на это согласен, — Сыч поклонился.

— О, согласен он, — съязвил солдат и тут же увидал монаха.

Тот нес секиру, копье, алебарду и еще какие-то вещи в телегу. И главное, он положил свою большую книгу в телегу. Волков позвал его к себе, брат Ипполит быстро положил все остальные вещи в телегу и поспешил к солдату.

— Я уезжаю, — сказал Волков.

— Да, господин, я знаю. Ёган сказал вещи в телегу снести. Я помогаю.

— Помог ты мне, монах, хотел спасибо тебе сказать на прощанье. А книгу ты мне что даришь, что ли?

— Книгу? На прощанье? — брат Ипполит замялся. — Господин, я прощаться-то не желаю.

— Ты что монах, никак с нами собрался? — на правах хозяина спросил Сыч. — А монастырь свой бросишь, что ли? В расстриги подашься?

— Зачем в расстриги, я благословение от аббата получил. Благословил он меня на путь с господином коннетаблем.

— И куда это ты собрался с господином коннетаблем, если он сам не знает куда поедет? — допытывался Сыч.

Волков стоял в растерянности.

— Почему же не знает, знает он, он к…

— Помолчи, — прервал монаха солдат, — так что, ты говоришь, настоятель тебя благословил со мной ехать?

— Благословил, — кивнул монашек, — даже книгу разрешил из библиотеки забрать.

— И велел, наверное, писать ему обо мне.

— Да, велел каждый месяц писать о вас ему, — ничуть не смущаясь, отвечал брат Ипполит. — С кем встречались, что делали.

— Соглядатаем, значит, едешь, — сказал Сыч.

— Наверное, — честно отвечал монах, не понимая смысла этого слова.

— Вот нужен он нам такой, экселенц? — спрашивал Сыч. — Лишнее брюхо.

— Да пусть едет, — сказал Волков. Он подумал, усмехаясь про себя, что раз не дали ему рыцарского достоинства, так хоть пусть свита будет как у него как у благородного, тем более, что кроме прокорма тратиться на нее не нужно. Он еще раз усмехнулся. Оброс он здесь и вещами, и людьми.

— Сержант едет, — закричал со стены один из дворовых мальчишек.

Ёган бросил таскать вещи, не поленился, полез на стену с дворовыми людьми и уже оттуда заорал радостно:

— Он Франческу поймал.

— Франчкску поймали, — задорно подхватили мальчишки на стене. — Поймали ее. Везут, везут убийцу.

— Поймал, значит, — тоном, не предвещавшим ничего хорошего служанке госпожи Ядвиги, произнес Сыч.

Он покосился на Волкова, но тот ничего не сказал, стоял посереди двора, ждал, когда сержант привезет Франческу. И тот вскоре привез ее. Сержант ничего не знал о том, что натворила служанка.

— И ведать не ведал, — рассказывал он, — я от реки ехал, туда следы вели лошадей, и вижу конный нам на встречу. Нас увидал и в лес поворотил. Ну, я и думаю, гляну, кто там с нами видеться не желает. Заехали в лес, а там эта… — он указал на Франческу плетью, — в кустах прячется.

Франческа сидела на камнях посреди двора, платье разодрано, руки вывернуты и стянуты натуго сзади веревкой. Сама растрепана, на зверя похожа, и со всей ненавистью глядит только на солдата. Вокруг нее дворовый люд собрался, бранят ее и даже пытаются бить, а она лишь на него глядит. Только на него. Если бы взглядом можно было убивать — Волкова разорвало бы. Нет у этой страшной бабы больше врагов, он! Он единственный!

А Волков на нее даже и не глянул, стоял, слушал сержанта, чуть улыбался, да похваливал его. А потом произнес небрежно:

— Сыч, а ну глянь-ка ее, поищи мое золото, вдруг она его не успела в лесу его схоронить, пока от сержанта пряталась.

— Сейчас все сделаю, — заверил Сыч. — Как ее обыскивать, по-честному — в подвале или с позором — прямо тут?

— Никакой чести ей. Тут обыскивай, — сказал коннетабль с усмешкой. — По-доброму она все равно не понимает.

— А ну-ка, ребята, подсобите, — сказал Сыч самым крупным стражникам, подходя к женщине. — На брюхо ее кладите и сверху садитесь. Держите крепко.

Франческа была необыкновенно сильной женщиной. Даже когда два крупных стражника положили ее на живот и уселись на нее сверху, раздвинув ей ноги широко, она сопротивлялась, выкручивались, как могла. Но Сыч знал свое дело, видно, делал это не в первый раз. Он задрал ей юбки и, не брезгуя, запустил пальцы женщине в зад. Франческа завыла, попыталась сбросить стражника, пыталась сдвинуть ноги, но ничего у нее не вышло. Сыч вытащил пальцы из нее, вытер об ее же платье и скомандовал:

— На спину ее.

Стражники перевернули Франческау на спину, один сел на ногу, другой придавил ей лицо коленом, а она продолжала выть и извиваться, даже пыталась грызть колено стражника и проклинала Сыча на ламбрийском языке, а Сыч спокойно запустил руку ей в утробу. Плевать ему было на все ее проклятия. Фридрих Ламме делал свое дело.

А народ глядел на это бесчестье и надругательство и с отвращением и с презрительным ехидством, мол: и поделом ей.

Наконец Сыч с колен встал. Снова вытер руки о платье женщины и, подойдя к коннетаблю и сержанту, стоявшим в стороне, сказал:

— Пусто, экселенц, золотишко она либо в лесу спрятала, либо проглотила. Если в лесу, то искать непросто будет, собаки потребуются. Или на дыбу ее вешать и пытать где спрятала, да и то дело пустое. Баба с перепугу ежели спрятала, то потом и нипочем место не найдет, даже если и сама захочет. Они ведь, дуры, если, что прячут, то и сами потом не вспомнят, где. А ежели проглотила, то поить ее соленой водой, пока не вырвет ее, или кормить да ждать, кислым молоком кормить с огурцами. Что делать будем?

— Упряжь лошади осмотри, — ответил солдат и пошел к Франческе, сержант пошел следом.

Волков подошел к ней и, стараясь не вызвать новый приступ боли в ноге, присел перед ней на корточки. Женщина смотрела на него с ненавистью.

— Ну, вижу, не вразумил тебя сегодняшний разговор наш разговор. Сидела бы тихо, а лучше уехала бы. А ты, вон что вытворяешь. На госпожу руку подняла! Знаешь, что тебя за это ждет? — спокойно говорил солдат глядя ей прямо в глаза. — Знаешь?

И тут Франческа как будто взорвалась, она начала осыпать солдата самыми отборными, самыми мерзкими, портовыми ругательствами на ламбрийском, какие только он слышал.

— О чем она болтает, господин? — спросил сержант у Волкова.

— Проклинает, — отвечал тот.

— Кого? — насторожился сержант.

— Тебя, — соврал Волков с ухмылкой, хотя все проклятия и ругательства адресовались ему.

— Меня? — удивился старый вояка.

— Тебя и твоих детей, — продолжал забавляться солдат.

— А меня-то за что? — искренне удивлялся сержант.

— Так это ты ее поймал, — врал Волков, его забавляло удивление сержанта.

— Ах ты ж тварь, — разозлился сержант пошел к коновязи и набрал полную пригоршню конского навоза, подошел к Франческе и левой рукой, сдавив ей щеки, разжал зубы, та пыталась сопротивляться, но он забил ей в рот целую пригоршню навоза, приговаривая: — Жри, тварюга, жри, за свой подлый язык.

Он сжал ей челюсти, чтобы она не могла все выплюнуть, и держал так. А она не сдавалась: выпучив глаза, мотала головой, старалась оторвать его руки от своего лица, плевалась. Вырывалась.

— Успокойся, Удо, — оторвал его руки от лица Франчески солдат, — ты ее задушишь, гляди, посинела уже.

Сержант встал рядом, а солдат заговорил:

— Ну, что, будешь еще лаяться или поговорим?

Франческа сидела, словно не слышала его, выплевывала навоз. Отплевывалась.

— Я человек добрый, — продолжил Волков, — я обещаю, что передам тебя в руки ландфогта, не осужу сам, если ты ответишь мне на два вопроса. Слышишь меня?

Франческа не поднимала головы. Не смотрела на него.

— Два вопроса, где мое золото и где твоя госпожа? Ответишь, и тебя будет судить фогт, кто знает, как там все повернется. А если нет, то я сожгу тебя сегодня же. Слышишь? Сегодня же! Думаю, барон будет не против.

Женщина не ответила ему.

— Упрямая тварь, — произнес сержант.

А Франческа вдруг глянула на него с такой злобой, что старого воина качнуло. Он начал свирепеть:

— Еще навоза хочешь, тварина?

— Успокойся сержант, — остановил его Волков и продолжил, — еще одно предложение, говоришь мне, где мое золото и я тебя просто повешу. Никакого костра, мне уже плевать на твою госпожу. Я про нее спрашиваю больше для порядка.

Франческа опять не ответила, смотрела на камни мостовой и не поднимала головы.

— Где мое золото, ведьма, — вдруг заорал солдат, у него начинала ныть нога, он начинал беситься, схватил женщину за волосы и начал таскать, приговаривая, — где мое золото, а? Где мое золото?

А Франческа упрямо продолжала молчать. Терпела и молчал.

— Ведьма, — сурово сказал сержант.

— Ведьма, — согласился Волков, вставая и указывая на женщину, крикнул, — стража, на площадь ее.

Два стражника подхватили Франческу под локти, поволокли к выходу из замка. За ними устремились все дворовые, приговаривая с благоговением:

— Жечь решили!

— Говорят — ведьма!

Сержант помог солдату сесть на коня, сам залез на своего, и они поехали следом. Ехали молча, говорить им было, вроде, и не о чем, воины все уже решили. Участь женщины была предрешена.

Прямо за воротами замка собралась толпа, люди из Рютте и малой Рютте пришли, так как знали о том, что случилось, было много и пришлых. Все пошли за стражниками, что тащили женщину на площадь. Все ждали казни, все знали, что коннетабль не простит нападения на баронессу и молодого барона.

На площади и у нового рынка народа было еще больше, там был и Крутец и монах. Стражники приволокли Франческу, бросили ее на землю, на ней было разодрано платье и нижняя рубаха, она была полуголой. Люди поначалу не узнавали спесивую служанку спесивой госпожи, а когда узнавали ее, то начинали, не скрываясь радоваться, что, наконец-то, она получит по заслугам. А Франческа сидела на земле с разбитым лицом, с распущенными волосами, даже не пытаясь прикрыть наготу. Страшная. И зло смотрела на людей. Ей в голову прилетел ком земли, что вызвало у собравшихся радостный смех, и люди ей кричали:

— Что, лошадиная морда, получила на орехи!

— Валяешься, вон, в грязи, а раньше ходила барыней, через губу не переплевывала!

— Наш коннетабль тебя скрутит в бараний рог, не таких крутил!

— Повесьте ее, господин! Нехай ногами подрыгает! Нас потешит!

А она всех их ненавидела, люто ненавидела. И больше всех его. Женщина глядела, как с трудом солдат слезает с коня и идет к ней, и проклинала его про себя. Проклинала, проклинала, словно надеялась, что его прямо тут убьет молнией или прямо здесь и сейчас разобьет паралич. Но с ним ничего не происходило, он опять опустился на корточки рядом с ней. С ним пришел и стоял рядом сержант. И солдат спокойно заговорил:

— Повторяю тебе еще раз, может к тебе, дуре, разум вернется: я не буду казнить тебя прямо сейчас, а, может быть, даже отпущу, сбежишь, когда тебя к графу повезут, если ты ответишь мне на два вопроса. Где госпожа Ядвига и где мое золото?

Франческа взглянула на него, попыталась даже встать, но стражник стоявший сзади врезал ей древком копья по пояснице. Женщина скривилась от боли и уселась на землю опять, чем вызвала всплеск новой радости у людей.

— Ишь как перекосило, паскуду, — веселились собравшиеся. — Врежь ей еще разок.

— Да, не милосердствуй, бей как следует!

— Ну, так где мои деньги? И где госпожа? Ответишь, где деньги, — повешу, ответишь на оба вопроса — помогу сбежать, не ответишь ни на один, — он помолчал, — сожгу.

Женщина снова убрала волосы с лица и произнесла:

— Ты выродок, ублюдок, сын портовой шлюхи, сосавшей у прокаженных, и сам шлюха, который давал матросам в детстве, ты виноват во всех бедах, что б ты сдох, будь ты проклят, — закончив, она плюнула в лицо солдата.

Волков встал, вытер лицо, а сержант стал бить эту злобную бабу здоровенным кулаком по башке на радость толпе.

— Тихо, тихо сержант, успокойся, — чуть усмехаясь, говорил Волков, — убьешь раньше времени.

Затем он повернулся и крикнул:

— Крутец!

— Да, господин коннетабль, — тут же подбежал к нему управляющий.

— Мне нужно двадцать вязанок хвороста, скажи людям, что дашь по крейцеру за вязанку, и еще мне нужно вкопать жердину на три локтя в землю в центр площади. Хворост сложить вокруг жердины. Распорядитесь.

Крутец что-то хотел спросить, но по виду коннетабля понял, что вопросы сейчас не совсем своевременны. Коннетабль в упор смотрел на него — ждал вопроса.

— Я немедленно распоряжусь, господин коннетабль, — заверил управляющий.

Солдат залез на коня, выехал на середину площади и закричал:

— Сегодня эта бешеная собака, — он указал плетью на Франческу, — укусила руку, которая ее кормила, и украла деньги у господина вашего и моего, у барона Карла фон Рютте. Ее поймал слуга барона, старик Ёган и она располосовала его ножом. Дальше эта взбесившаяся тварь напала на госпожу нашу, на добрейшую нашу баронессу, и даже на сына барона, и он, и его мать ранены, но живы, их уже отвезли в монастырь.

Люди стояли в полной тишине, даже не осуждали женщину, действия Франчески повергли их в ужас. Напасть на госпожу было сродни святотатству. А солдат продолжил:

— Еще она же помогала людоеду, что жил на старом кладбище и якшалась с ведьмой, и людоед, и ведьма — слуги Сатаны, и я хочу спросить вас, добрых людей, что ходят к причастию: чего заслуживает эта тварь?

— На костер ее, — крикнул кто-то.

— На костер, — тут же поддержал еще кто-то, — на костер.

— Спалите ей патлы, господин.

— Или все-таки передадим ее в руки ландфогта? — спросил Волков, хотя знал ответ заранее.

— В огнь эту тварь. Пусть катится за своим дохлыми людоедами!

— В огонь ведьму! Сколько людей извели!

— Зажарим спесивую!

— В пекло! — не унимались люди, они явно не хотели отдавать Франческу на суд графа, уж больно ненавидели ее все. Все!

Волков согласно кивал головой.

Ценник, назначенный им за хворост, был очень высок. И Крутец тут же набрал столько хвороста, сколько было нужно. Люди с радостью несли хворост за хорошую деньгу да и для доброго дела. И тут на площади появился настоятель местного храма, отец Виталий. Растолкав людей, он пробрался к коннетаблю, схватил его за стремя и спросил:

— Господин коннетабль, что здесь происходит?

— Собираемся казнить ведьму, — ответил солдат.

— Да вы с ума сошли? — искренне удивился поп. — Если она ведьма, то ее должен судить Священный Трибунал Инквизиции.

— Да? — Волков чуть подумал. — Ну, тогда казним ее за попытку убить молодого барона и баронессу.

— Я был в монастыре, баронесса в порядке и ее сын тоже, она решила простить эту несчастную.

— Вот как, а убитый слуга Ёган, тоже ее прощает?

— Ну, это будет решать барон или ландфогт, — отвечал отец Виталий.

— Ландфогт — это слишком долго, а барон слишком добрый, он ее уже один раз отпустил из подвала и вот что из этого получилось.

— Ее должны судить не вы, не берите на себя столь тяжкий груз, ноша сия не каждому по плечу, Господь наш…

Волков вдруг положил руку на голову попу, склонился к нему и, повернув его лицо к себе тихо сказал:

— Убирайся отсюда к дьяволу!

— Что? — растерялся священник.

— Пошел вон, — рыкнул солдат.

Слез с коня и снова подошел к Франческе:

— Последний раз спрашиваю тебя, ответишь…

Она не дослушала — заорала, с радостью и что было сил, и что было злобы:

— Сдохни, пес, мать твоя была…

Он тоже ее не дослушал, пнул в зубы сапогом. Женщина упала на землю, замолчала.

— И для этой бешеной собаки ты просишь суда барона? — возвращаясь к коню, спросил солдат у попа. — Он опять по доброте своей ее отпустит, и она по злобе своей опять будет служить дьяволу. Нужно сжечь эту тварь.

— Вы не в праве! — воскликнул отец Виталий.

— Ты вообще на чьей стороне, поп? — холодно спросил Волков. Он остановился и пристально глядел в глаза священнику. — Ты в этой войне за кого? За людей или за людоедов?

— Я за людей, — быстро заговорил отец Виталий. — Все люди — дети божьи, и она, — он указал на Франческу, — тоже, просто она…

— Не все люди дети божьи, — перебил его солдат, — я тут у вас повидал сатанинских выродков, и она служила им. И вот ты стоишь здесь, в сутане, и пытаешься спасти эту бешеную собаку от справедливого возмездия.

— Господь наш есть милосердие, — воскликнул поп. — Не забывайте об этом, да и не прячу я ее от возмездия. Я прошу лишь снисхождения и справедливости для нее! Суда, справедливого суда.

— Сынок барона и его дружок жрали людей, — говорил солдат, — они особо не милосердствовали, и суд им был не нужен, выпивали детей досуха, сходи на старое кладбище, они там, в воде плавают, разлагаются черные. Нет у тебя желания рассказать им про милосердие, поп?

— Но мы же не они, мы не должны быть такими.

— Заткнись ты, — зарычал солдат сквозь зубы, наливаясь холодной яростью. Говорил он тихо, но попу все равно стало страшно. — Заткнись лучше. Вы и они — одно целое. Они жрут — вы их защищаете, казуисты, мастера болтовни, адвокаты дьявола, готовые заболтать любое возмездие и объяснить любое скотство, все вывернуть наоборот, все запутать. — Он вдруг схватил священника за шею, сжал ее так, что тот стоял, кривился от боли, и заговорил ему прямо в ухо: — Ты будешь ее причащать, или мне сжечь ее без причастия?

— Я буду, — выдавил поп, — но я…

— Заткнись, ни одного слова больше! Иначе… — Волков поднес к носу отца Виталия кулак. — Пошел вон!

⠀⠀

Два мужика быстро вкопали в центр площади жердину, вокруг нее сложили хворост грудой. Народ, как спектакль наблюдавший общение коннетабля и местного попа, теперь ждал казни, люди все прибывали. Но Волков не начинал ее, во-первых ждал, пока поп устанет убеждать Франческу принять причастие и покаяться, а во-вторых, он все-таки хотел дождаться барона. Так было бы правильно. И тут до людей дошел слух, что коннетабль уезжает, что Ёган собрал все вещи в телегу и вывел всех коней господина со двора замка.

Пошли разговоры:

— Господин, вы что ж, уезжаете? — крикнула бойкая селянка. — Не приглянулось вам у нас?

— Эх, какой добрый коннетабль был, — крикнул один мужик, стоявший недалеко.

Солдат влез на коня, нужно было сказать пару слов:

— Добрые люди Рютте и пришлые, ваш барон пригласил меня для работы, я ее исполнил. Надеюсь, что вы все довольны моей работой. Думаю, что теперь вас обворовывать не будут, и ваши дети будут спокойно ходить по дорогам, и никто на них не нападет. Я бы рад был остаться, — врал солдат, — но хочу повидать свою мать, которую не видал почти двадцать лет. Думаю, что теперь у вас все будет хорошо.

Некоторые бабы зарыдали, мужики стояли хмурые, разочарованные.

— А может, мамку-то повидаете, да вернетесь? — крикнул кто-то.

— Может, и вправду, вернетесь? — поддержал еще кто-то.

Солдат лишь усмехнулся в ответ, его просто потряхивало от нетерпения и желания наконец отсюда убраться. Он подъехал к сержанту и сказал, указывая на попа и Франческу:

— Заканчивай этот балаган, тащи ее на кучу.

Сержант молча кивнул, и тут же стражники подошли к женщине, и, несмотря на протесты священника, поволокли ее к куче хвороста, она почти не сопротивлялась. Ее поставили спиной к жерди, завели ей за жердь руки и там накрепко связали, да еще и обмотали ее. И живот, и грудь, и ноги. Стояла она на куче хвороста, пошевелиться, не могла, лишь головой мотала. Поп стоял рядом, продолжая с ней говорить. Но казалось, что она его почти не слушает. Женщина опустила голову, и волосы полностью закрывали ей лицо. И тут священник вдруг покинул ее и бодро двинулся с площади, Волков глянул, куда он направился и увидал барона и двух стражников с ним, они через толпу двигались на площадь. Поп тут же стал, что-то говорить барону, тот слушал его молча не слезая с коня, хмурился, весь его вид говорил о том, что он чем то недоволен. Солдат направил к нему коня:

— Добрый день, господин барон, вы из монастыря? Надеюсь, что с молодым бароном и баронессой все в порядке?

— Какого дьявола вы здесь устроили? — вместо ответа произнес барон. Он был пьян.

— Сержант поймал Франческу, это она напала на вашу жену и убила вашего слугу, я ждал вас, чтобы вы одобрили казнь этой твари.

— А я не одобряю вашу затею, — заявил барон, глаза его были мутны, смотрел он на солдата с неприязнью. — Отвязать!

— Господин барон… — солдат был изумлен, он даже не знал, что говорить дальше.

— Отвязать, я сказал, — продолжил барон.

— Она убийца, она напала на вашу жену и сына. Неужто вы ее отпустите? — удивлялся солдат, но он начинал понимать, что доводы его бессильны.

— Вам-то что за беда? Это мои жена и сын, и убила она моего холопа.

— А вот деньги она похитила мои, — Волков сказал это, не подумав, — вы их мне обещали, за мою работу.

— Не заслуживаете вы этих денег, — зло произнес барон, — раз довели до того, что на мою жену и на моего сына, — Карл фон Рютте поднял палец, для придания веса словам, — на моего сына в моем доме нападают и ранят!

Волков опять растерялся, даже опешил от таких слов. А барон не унимался, продолжал говорить, пьяно растягивая слова:

— Это даже не вы ее поймали, а мой сержант! Сержант! Мой! А не вы! Не вы! И хочу заметить, пока вас тут не было, никогда, вы слышите, никогда, ни на меня, ни на моих близких никто в моем доме не нападал! Ни разу.

Внутри солдата все просто клокотало, его чуть не трясло от такой несправедливости, он смотрел на своего нанимателя и едва понимал, что тот говорит. Слова приходили словно издалека. Словно через шлем и подшлемник.

— Господин коннетабль, — вдруг заговорил священник, который стоял между ними, — барон просто хочет, что бы вы отвели эту несчастную в подвал, а завтра препроводили ее к ландфогту.

— Что? — сквозь зубы переспросил его Волков.

— Я говорю, что необходимо отвязать эту несчастную…

— Никого никуда я препровождать не буду, я больше не служу вашему барону, это мое последнее дело, — говорил солдат не столько ему, сколько самому барону.

— Вот и прекрасно, — сказал барон, — все равно от вас никакого проку.

— Никакого проку? Ах вот как! Наверное, и на награду я рассчитывать не могу?

— На какую награду? Которую у вас украли из-под носа? — хмыкнул барон. — Вы из-за своей глупости все упустили. Все!

— Вот как! — солдата так и подмывало сказать, что это именно барон выпустил Франческу из подвала. Но тут его посетила одна мысль, эта мысль вдруг сложилась в голове как из кусочков мозаики складывается изображение, она казалась простой и естественной настолько, что было удивительно, как она не посетила его раньше. — Барон, а ведь вы знали, что это ваш сынок жрет людей в вашем феоде.

— Что? — барон побагровел и покосился на попа, что стоял рядом и слышал каждое слово. — Что вы мелете, Фолькоф?

— Ваша дочь знала, эта тварь, — Волков кивнул на Франческу, — тоже знала, и вы знали, да, знали, поэтому и предложили мне все деньги, что у вас были. Знали, за что платите.

— Заткнитесь, Фолькоф, — прорычал барон.

— Вы их боялись, — продолжал Волков, он даже улыбался, ему снова было легко, — вы боялись своего сынка и свою доченьку, поэтому и обещали мне рыцарское достоинство, свое золото, руку дочери и деревню в приданное. И Франческу из подвала освободили потому, что боялись дочь свою. Думали, что они вас зарежут когда-нибудь, вместе с женой и сыном. Дочь ваша станет баронессой, а сынок будет спокойно жить в подвале да жрать ваших людишек. А теперь я вам не нужен, сынка я убил, и всех его страшных слуг тоже, ла Реньи с доченькой сбежал, вряд ли вернутся, воров переловил, аудит провел, теперь у вас все прекрасно, теперь я вам не нужен.

— Теперь не нужен, — угрюмо потвердел Карл Тилль барон фон Рютте. Он опять косился на попа, который стоял рядом и слушал коннетабля с открытым ртом.

— Поэтому и награду мне отдавать нет смысла, да? — продолжал Волков.

— Вы не заслуживаете. Вы сами все испортили, Фолькоф, вам предложили приехать к графу, чтобы принять должность, а вы отклонили предложение в грубой форме. Вы все портите, вы убили миньона герцога, вы выпороли родственника банкира другого герцога, вы упустили золото, что вам причиталось, никто не виноват, что вы дурак…

— Да, я дурак, — сказал солдат, — умный бы давно раскусил вас. И уехал бы. Вы бесчестный человек, барон!

— Что, что ты мелешь! Что такое… Да как ты смеешь! Вон с моей земли, пес безродный! Наглец, он будет оскорблять меня на моей земле, при моих людях, — рычал барон.

Все люди на площади молчали, и в ужасе раскрыв глаза, следили за бароном и коннетаблем.

— Пес безродный! — Волков даже засмеялся. — Карл, как же так, еще неделю назад вы называли меня другом, обещали свою дочь мне в жены, что с вами произошло?

Волков говорил с издевкой да еще при попе, и пьяный барон это понимал, и вынести не мог. Он положил руку на эфес меча.

— Я сказал, вон с моей земли! — продолжал беситься барон.

— Эй, друг, Карл, ты что, хочешь вызвать меня на поединок? — солдат откровенно издевался над бароном. — Я бы не советовал тебе это делать.

— Я убью тебя, пес, — сказал барон, вытягивая меч.

Волков, чуть склонился с коня и перехватив движение барона, поймал меч барона за гарду легко, как у ребенка вырвал его из руки и что было сил, кинул его подальше, за спины людей.

— Ах ты, пес, — зарычал барон. — Эй, холопы, меч мне! Ищите! Где он?

Солдат его больше не слушал, он подъехал к сержанту и сказал:

— Пьяный он, убери его.

Сержант молча кивнул, побежал ловить барона, чтобы тот не сотворил чего. А Волков, подъехав к Сычу, наклонился и тихо сказал:

— Найди Агнес, скажи, что беру ее с собой, тихонько уведи ее и ждите нас на восточной дороге у моста, знаешь, где это?

— Знаю, экселенц, все сделаю.

Волков огляделся, увидал стражников и крикнул:

— Факел мне.

Дальше он поехал к управляющему, что стоял среди людей в первом ряду:

— Крутец, в казне деньги есть?

— Нет, господин коннетабль, все пошло на амбары и на новый трактир.

— А у тебя деньга имеется?

— Ну, немного есть личных сбережений.

— Дай мне семь цехинов, возместишь все из казны, барон мне должен, но сейчас у него нет. Эта тварь, — солдат кивнул на Франческу, — его обворовала.

— Господин коннетабль, — замялся молодой управляющий, — у меня столько и нет, вернее, может быть, и есть, да надобно бумаги бы составить, понимаете…

— Понимаю, понимаю, — произнес солдат, — вы помните, что обещали мне долю в трактире? А?

— Да, — кивнул управляющий.

— Оставьте долю себе. Мне дайте деньги сейчас.

— Конечно, можно, но надобно посчитать, какова будет прибыль, мы ж не знаем, сколько трактир будет приносить… чтобы вам семь цехинов сразу выдать. Мы ж пока даже народ не запустили. Вот народ…

— К черту народ, — рассвирепел солдат. — Я из-за вашего трактира рыцарское достоинство не получил. Давайте, сколько есть, и прекратите тут считаться со мной. Давайте деньги, чертов купчишка!

— У меня только четыре кроны злотом, ну и талеров двадцать наберу еще серебром, — испуганно произнес Крутец.

Волков прикинул, что это меньше семи цехинов, но ему уже было плевать:

— Давайте сюда.

Молодой управляющий опустошил свой кошель, передал солдату целую пригоршню денег и спросил:

— А как же так случилось, что из-за трактира вы потеряли право на рыцарские шпоры?

— Эти ублюдки Гирши нажаловались своему герцогу на меня, за то, что отняли у них трактир, вот он и отказал мне, — произнес солдат, пряча деньги, — да и Бог с ним, проживу простолюдином, как-нибудь. Я вас не забуду, Крутец.

Он протянул управляющему руку.

Тот пожал ее.

А солдат заорал:

— Где факел, я сколько буду ждать?

Один из стражников уже бегом бежал, нес ему факел. Волков взял у него факел и поехал на центр площади. Поп подбежал к нему схватил за стремя, и попытался было с ним заговорить, но солдат сапогом отпихнул его:

— Пошел вон.

Отец Виталлий упал.

А солдат слез с коня и закричал:

— Добрые люди Рютте и пришлые, вы все знаете, кто такая эта Франческа. Спесивая ведьма, убийца и воровка! Что с ней делать, решайте сами! Как скажите, так и будет.

— В огонь, — тут же заорал кто-то.

— Жгите ее, господин.

— В ад ее гадину, в Геенну!

— Так тому и быть, — произнес коннетабль Рютте.

Вернее, бывший коннетабль.

Священник уже встал с земли кинулся к солдату, заговорил быстро, надеясь успеть уговорить его:

— Не в праве вы это делать, не вправе.

— Ты мне это уже говорил, — отвечал Волков, подходя к костру, — если таких, как ты, слушать — зло победит. Впрочем, ладно, послушаю тебя.

Поп опять попытался, что-то ему сказать, но он отпихнул его и заговорил с Франческой:

— Тут наш поп просит за тебя, может, ты хочешь, что-то сказать, покаяться перед людьми, просить прощения или пощады. Если хочешь — говори.

Франческа подняла голову. Все на площади затихли, стояли, прислушивались.

А она еще раз обвела всех взглядом и заорала:

— Будьте вы все прокляты, прокляты! А особенно ты! — Тут она даже плюнула в сторону солдата.

— Господи, несчастная, уймись, — умолял ее поп.

Но она не унималась, продолжала орать:

— Проклинаю тебя, все из-за тебя, сын портовой шлюхи…

Дальше солдат слушать не стал, а ткнул ей факелом в лицо как следует и она замолчала на полуслове.

— Жгите ее, господин, — кричали люди, — в пекло ее. Пусть летит к своему сатане!

— А я ведь тебе предлагал жизнь, — сказал солдат. — Ну, что ж, сама выбрала — гори, тварь.

Хворост занялся сразу, видно, был полит чем-то, полетел дым тонкими струйками, побежали по вязанкам быстрые рыжие языки.

— Господи, Господи, — причитал отец Виталлий, — прости их, не ведают, что творят.

— Будь ты проклят, — ревела женщина, пытаясь вырваться из пут, что притягивали ее к столбу. — Будь ты проклят.

— Хватит, — сказал солдат, — ни кого ты не проклянешь, проклятые проклясть не могут.

А по подолу платья Франчески уже струились белые дымки, а пламя уже забралось на верхние вязанки хвороста.

— Ладно, — вдруг закричала женщина, — ладно, я скажу тебе все, скажу.

— Что ты мне скажешь?

— Денег в ларце не было.

— Врешь!

— Клянусь, не было, не было, — тут первый язык пламени вспыхнул на ее платье. — А-а-а-а… не было денег, не было. Клянусь, клянусь.

— Ну и черт с ним, — отвечал Волков и кинул факел в огонь.

— Я скажу тебе, где меня будет ждать госпожа… Пожалуйста, отвяжи меня… Я умоляю…

— Плевать мне на твою госпожу, не говори мне ничего, — крикнул ей солдат.

— Они с ла Реньи поехали в Ренну.

— К еретикам подались, значит.

— Отвяжи меня, ты же обещал. Отвяжи, — платье на ней вспыхнуло, а за ним вспыхнули клок волос, что был снизу, — отвяжи, я тебе все сказала, — орала Франческа.

— Поздно, — ответил Волков, но тут же выхватил меч и быстро и точно ударил женщину в сердце, она даже не успела и вздоха сделать, одно мгновение смотрела на него изумленно, а потом уронила голову на грудь. Ее волосы охватило огнем.

Поп упал на колени и молился, а солдат спокойно вытер меч о сапог, вложил его в ножны. Сел на коня и сказал:

— Прощайте, добрые люди Рютте.

⠀⠀

На площади гудел огромный костер, стоял народ вокруг, тут же молился священник, а он выехал из деревни и у замка встретил монаха Ипполита, тот сидел в телеге с его вещами, и Ёгана, что был верхом и в поводу держал лошадей господина.

— Сыча видели? — спросил солдат.

— Они с Агнес уже побежали к мосту, там будут нас ждать.

Волков кивнул, говорить ему больше не хотелось. Так они и доехали до моста, где и нашли Сыча с девочкой. Агнес с радостью залезла в телегу, была возбуждена. Оглядывалась вокруг. Смотрела на деревню свою. Наверное, прощалась с ней. Сыч сел на коня.

— Ну, с Богом, — сказал солдат.

Он даже не повернул голову, чтобы глянуть в последний раз на Рютте, видеть он ее не мог.

И тут Агнес крикнула:

— Стойте, бежит за нами кто-то. Рукой машет.

Ничего хорошего солдат не ожидал и никого не ждал, он подумал, что это не все его неприятности на сегодня и повернулся. Но когда разглядел того кто бежал за ними — обрадовался.

Это была Брунхильда. Она, выбиваясь из сил, бежала и, когда была совсем рядом, перешла на шаг, а подойдя, с упреком сказала:

— И что ж со мной никто попрощаться-то не захотел?

Сказано это было с вызовом, и глядела она на Волкова.

Тот только улыбнулся в ответ и промолчал.

А Брунхильда глянула на Сыча и добавила:

— А ты, женишок, так и вовсе в любви клялся, а сам бежать…

— Так я…

— Да ладно уж, не оправдывайся, — произнесла девушка и полезла в телегу, — с вами я поеду, в город. А ну-ка подвинься, худоба, — сказала она Агнес, — ишь, за двоих сидит.

— А что тебе в деревне-то не сиделось? — спросил Ёган. — Там у тебя и деньга водилась, и работой ты себя не утруждала. Авось не руками-то работала.

Он захихикал.

— Так батька, подлец, всю деньгу забирал, что ни заработаю! То на конюшню новую, то кухню пристроить, все дай, все дай, талер ему дала, а через неделю еще просит. Вот, поеду в город, думаю, может там, мужа найду. Эй, попенок, уселась я, трогай.

Брат Ипполит щелкнул кнутом и телега покатилась. А Волков пришпорил коня, думая, что красавица Брунхильда ему точно не помешает в дороге. И солдату было все равно, что день идет к концу и скоро солнце начнет садиться, и что он не ел целый день, и что телега перегружена, и что до ночи они могут не найти жилья на постой. Все это было ерундой, на которую можно не обращать внимания, главное — уехать из этого проклятого места, где он пару раз чуть не отдал Богу душу.

Он выжил, и это главное, хотя нога не давала ему покоя, но в компенсацию ранения он получил немало ценных вещей, коней и даже целую свиту людей, да еще и письмо, которое он вез важной персоне.

Волков еще не знал наверняка, нужно ли будет ему искать расположения этой особы или просто выкинуть письмо, уж больно он не доверял теперь всем этим синьорам. Пока он не решил, пока он просто уезжал из Рютте и слушал, как распутная Брунхильда поет похабные песни, чтобы смущать молодого монаха.

⠀⠀

⠀⠀