Глава двадцатая Ведьма

И древним таинством ей выело глаза.

Слепа она давно, но видит всё и слышит.

Отраву едкую и сладкое вино

Смешает и лекарством вам пропишет.

Черны от ядов ногти на руках,

От крови заскорузлы её пальцы,

Но ликом девы нежной и младой

Заманит в дебри, сгубит там скитальца.

тром он чувствовал себя еще лучше. Нога, конечно, болела, но к этому он, кажется, уже начал привыкать. А вот немощь… Немощь, а не боль, время от времени приводила его в ярость. Он валялся в перине, ощущая легкий утренний голод, когда в дверь постучали настойчиво и сильно:

— Кто там, входите, — крикнул солдат.

И в покои вошел барон. Волков думал было встать, но барон не дал, придержал его рукой:

— Лежите, друг мой, лежите, я зашел спросить о здоровье, видел, вчера вас под руки вели.

— Жив, барон, — отвечал солдат.

— Вот и хорошо. А что за грязный тип был с вами? Он ходит по моему замку, распоряжается здесь.

— Вы о новом управляющем?

— Да нет, этого юношу я узнаю, я про другого, мрачный тип, что распоряжается моими стражниками.

— А, вот вы о ком, так это Сыч!

— Да, кажется, его так и кличут, а что он делает в моем замке?

— То же, что и все, он работает на вас. Причем работает отлично.

— Уж больно опасный на вид, разбойник или душегуб, не меньше.

— Да, вида он разбойничьего, но дело свое он знает. Уж поверьте.

— Вам он нужен?

— И мне, и вам, барон, вурдалак-то еще не пойман. Нам нужно его поймать, — говорил солдат, — сегодня отправлю Сыча поспрашивать, не пропадал ли кто в деревнях, пока меня не было.

— Вам бы полежать, Яро, уж больно мы волнуемся все за вас.

— Лежа дела делать могут только трактирные девки. А нам нужно вурдалака поймать.

— Я прикажу жарить вам свинину каждый день, и пиво, друг мой. Пиво вернет вас к жизни.

Сев на коня, солдат понял, что далеко не уедет, и велел Ёгану запрячь телегу. Он вообще-то и не собирался ехать, думал, что сержант съездит сам. Но когда сержант узнал, что ехать нужно за ведьмой, то сразу переменился в лице и сказал:

— Господин, я-то, конечно, поеду, но вот люди наши к ней в дом со злом не пойдут.

— Что? — не понял Волков. — Почему это?

— Боятся, господин, сила у нее большая.

— Что за глупости? Какая еще сила? Ты ее видел? Ее щелчком убить можно.

— Убить то да, можно, но вот проклясть или сглазить она успеет.

Волков не без удивления смотрел на огромного седеющего мужа с усами, воина в кольчуге и при мече, в начищенном шлеме и не верил, что это говорит он.

— Сыч, — крикнул солдат.

— Да, экселенц.

— Ты-то ведьм не боишься?

— Как-то жгли мы одну. С тех пор бояться — не боюсь, но отношусь осторожно. Неплохо бы попа какого-нибудь с собой взять, а лучше двух. Мы без попов за ведьмой не ходили.

Это было еще одним разочарованием, Волков перевел взгляд на Ёгана, и тот сразу высказал свое мнение:

— Держаться надо от них подальше — вот, что я скажу. Ведьмы — они бабы очень паскудные, а наши — так особенно.

— Ты, что, многих ведьм видел? — спросил Волков.

— А мне многих и не надо, нашей достаточно. Потому что, вот как оно бывает… — собрался что-то рассказать Ёган.

— Иди-ка коней седлай, — сказал Волков и вздохнул.

— Ну, так что? Поп будет? — спросил сержант.

— Я вам вместо попа, — ответил солдат.

Они выехали без попа. Коннетабль, сержант, Сыч, Ёган и три стражника. Волков ехал в телеге, лежал на соломе, глядел в серое небо. И только он единственный, кто был среди них спокоен. Только он не боялся ведьмы. Да может и его конь, что шел в поводу за телегой.

А ведьма знала, где выбрать себе место для хижины. Жила она в месте тихом. Ни птицы здесь не орали, ни жабы не голосили. В первый раз солдат не обратил внимания на эту тишину. В тот раз его интересовали развалины замка. А теперь он, приподнявшись на локти, осматривался, приглядывался. И наконец, начал понимать, почему даже старые воины, такие, как сержант, не любили эти места, а, может, и побаивались ведьму.

Хижина старухи стола между вонючим болотом, в которое превратилось заброшенное кладбище, и черным старым гнилым лесом. Влажно тут было и муторно. Все прело вокруг. Пахло гнилью. Дышать было тяжко. Они подъехали к самой хижине. Ёган и Сыч помогли солдату вылезти из телеги. Волков, видя нерешительность на лицах своих людей, только криво усмехнулся, и первый шагнул в дом старухи. За ним шел Сыч с мешком в руках, сержант и Ёган. Остальные остались с лошадьми.

Ведьма сидела на корточках у очага, что был посереди хижины, что-то пекла на углях, тут же желтыми пальцами расковыривала и жрала это. А еще что-то мерзкое держала на палке над углями. Увидев Волкова, она вздрогнула и вскочила.

— Что, старая, испугалась? — спросил солдат, подходя к ней. — Видать, не ждала. А говорят, ведьмы — ведуньи, наперед все знают.

Старуха не то засмеялась, ни то закудахтала, ощерилась беззубо, во рту у нее было всего пять желтых зубов, потом зашепелявила:

— А-а, коршун-ворон прилетел. Живехонек, здоровехонек. Не берет его ни бабье оружие, ни стрелы мужей добрых. Жив коршун-ворон, снова пьет кровь слабых. Огнем жжет хилых.

— Да заткнись ты, не боюсь я твоей болтовни, — отвечал солдат, разглядывая ее.

А старуха не затыкалась, буравила его своим глазом и шепелявила дальше.

— А кожа у него железная, а холопы его дерзки да проворны. Всё выглядывают, всё вынюхивают.

— Бабье оружие — это ты про яд говорила, которым ты меня отравить хотела?

— Не ведано мне ничего про яды, — снова оскалилась ведьма.

— Сынок твой яд у тебя купил. Сказал, что для управляющего, а сам этим ядом меня хотел травить.

— Ущербный он у меня. Сам не знает, что лепечет. А ты его слушаешь. Нет у меня никаких ядов, зря ты, ворон, меня тревожишь.

— Сержант, в мешок ее, — Волков махнул рукой. Он понял, что говорить с ней не о чем.

Сержант взял было мешок у Сыча, но в этот момент ведьма так зашипела на него словно кошка, так зафыркала, что огромный воин отшатнулся. Глаз с бельмом налился кровью, а здоровый глаз расширился и светился как у животного, в полутьме хижины. Сыч и Ёган, как и сержант, замерли, словно истуканы.

— Да что б вас! — рыкнул солдат, вырвал у сержанта мешок и хотел надеть его на старуху, но та завыла, а потом снова зашипела по-кошачьи, подняла тощие старушечьи руки, подошла к Волкову сама и, обдавая его гнилым дыханием, зашепелявила:

— Не смей, коршун. Когти свои прочь от меня, глаза свои прочь от меня, и сам ползи от меня как от смерти своей.

И в это мгновенье солдат почувствовал, как больную левую ногу заломило. Да так, как будто рана открылась. И судорога пошла от нее в левую руку, и заныло плечо забытой болью, и грудь заломило как прежде, а во рту появился железистый привкус крови.

— Прочь глаза от меня, — продолжала выть ведьма, — все прочь отсюда! А не пойдете — кровью мочиться будете! А ты, коли тронешь меня, глаза твои сгниют и сам сдохнешь в гнили да в коросте. Смерти просить будешь! Прочь лети, прочь лети, коршун-ворон!

У солдата перехватило дыхание, вздохнуть не мог. Видел он краем глаза, как Сыч задом вывалился из хижины, и Ёган пятится к двери вслед за ним, а сержант замер безмолвным истуканом — стоит, не дышит, на старуху глаза выпучив.

Волков знал, что с ними. Сталкивался с этим не раз. Не раз видел, как липкая лапа страха берет человека за горло, сначала неспешно, как бы пробуя, а потом твердо, и накрепко, так что звон стоит в ушах. А потом сжимает сердце, да так, что перехватывает дыхание и слышно, как оно бьется, гулко и часто. А потом — белая пелена перед глазами, суматоха, перекошенные лица. Звуки как из подвала, не разобрать ничего. А потом все! Все! И мечется человек, словно сумасшедший, и суровые мужи визжат как дети, и бросая оружие, бежит человек вместо того, чтобы стоять, и гибнет человек, вместо того чтобы побеждать. Это все страх. Знала старая тварь, как раскачать людей, как страх в них пробудить. Страх, который в человеке пробудит ужас, а ужас тот убьет сознание.

И победила бы их ведьма. Да вот только солдат такое уже видел. Видал он в своей жизни страх, видал и панику, и знал, что они с людьми делают. Вспомнил он, как один раз в крепкой баталии вот также поселился страх. И первый ряд стал притормаживать — сомневаясь. А второй уже остановился — давай оглядываться. А третий стал разворачиваться — бояться. А четвертый ряд людей так и вовсе побежал, обгоняя пятый, и бросали они свои длинные пики, не понимая, что это то единственное, что может спасти их от конных волн, которые катятся за ними. И бежали они не от того, что их били, а только из-за страха. И погибали под палашами кавалерии только потому, что испугались. Дрогнули — побежали — умерли. Волков знал — страх убивает лучше палашей и копий. Он сам был среди тех, кто бежал.

Все это солдат пережил, все это видел. Но теперь дело было еще хуже. Было еще что-то, что в простом страхе не водилось. Ногу ему вывернуло судорогой, скособочило его, да так, что не пошевелиться, левая рука висит плетью, словно чужая, в груди ломило, каждый вздох с надрывом, противно хлюпало что-то в груди, и привкус крови во рту. А ведьма тем временем присела и, не отрывая от него своего страшного глаза, тянет с земли что-то, чего он разглядеть не может. Подняла и сделал шаг к нему и что-то, выла, выла не преставая. Или смеялась так.

— Не страшно мне, — прошипел Волков тяжело, воздуха не хватало ему, — не испугаешь ты меня, черта с два!

И как подошла она и замахнулась на него чем-то, наотмашь, тяжелой солдатской рукой отвесил ведьме оплеуху. Такую, что улетела старая тварь в угол. Закудахтала там жалостно и заткнулась, всхлипывала, лежала, скреблась, сучила ногами по земляному полу, пытаясь то ли уползти, то ли встать.

И судорога сразу отпустила, и боль в груди ушла. Солдат задышал спокойно и глубоко. Выпрямился, расправил плечи. А старуха тоже пришла в себя, не вставая поползла к выходу.

— Куда, куда ты? — он поймал ее за ногу, подтянул к себе. — А ну в мешок лезь, тварина.

Левая рука тоже ожила. Наступив старухе на спину, он стал прятать ее в мешок. Закутав ведьму, солдат подошел к сержанту, который все еще стоял, не шевелясь, уставившись в одну точку. Ёган скорчился в углу, и бубнил молитвы, осеняя себя крестным знамением то и дело.

А сержант вдруг выдохнул, как будто долго не дышал, стал озираться. А в хижину боязливо заглянули Сыч и один стражник.

— Сержант, — сказал солдат. — Проснулся, так неси старуху в телегу. Начнет голосить или причитать, сразу бей ее, только не до смерти.

Пришедший в себя великан кивнул и взял старуху, легко, как пучок хвороста, вынес ее на улицу. Он уже не боялся ее.

— Да святится имя Твое, — продолжал бубнить Ёган в углу, — да приидет царствие Твое…

— Хватит уже, закончилось все. Молодец, победил ты ведьму, — сказал Волков.

Ёган не верил ему, выглядывал из-за очага, искал ее.

— С ведьмами завсегда так, — заявил Сыч зачем-то, поджигая пучок сухой травы, — но эта очень сильна, очень, у меня аж живот от нее скрутило.

— У меня тоже, — признался Ёган, видя, что ведьмы нет. — Как же мы ее одолели-то?

— Так ты ее побил, — сказал солдат.

— Я?! — спросил слуга вставая.

— Ты, да Сыч, — усмехался Волков.

— Говорю же, живот у меня скрутило, — виновато продолжал Фриц Ламме.

— Я видел, как ты облегчаться кинулся задом в дверь, — заметил солдат Сычу.

— Экселенц, я десятка не робкого, но что касается ведьм, то уж тут я против них… — Фриц Ламме развел руками, показывая свое бессилие. — И ничего я не облегчился, просто на воздух вышел.

Он стал ворошить ведьмин хлам по углам, светя себе пучком горевшей травы как факелом.

— А что ты ищешь? — спросил Ёган.

— Ну, надо поглядеть, что тут у нее есть, может бумаги. Может чернила. Может она письма писала. Ну, или еще что.

— А что еще-то? — не отставал от него Ёган чувствуя, что Сыч что-то не договаривет…

— Да мало ли… Золотишко может быть.

— Золотишко? У нее? — Ёган сомневался, но страх у него уже прошел, и он тоже стал копаться в хламе тем не менее приговаривая. — Золотишко! Да ты глянь, как она живет. Рвань да гниль.

— Вот именно, — сказал Сыч, беря новый пучок травы со стены. — Девок от бремени избавляла, яды да отвары делала, сглазы, привороты делала — все денег стоит. За все ей деньгу несли, а жила она, — он обвел лачугу рукой, — видишь, как зверь дикий. Так где деньга? Закопала где-то здесь, бери огонь и ищи.

— Делай, как Сыч говорит, — сказал солдат, в очередной раз подумав, что с Сычом ему повезло.

Но и без его указаний, слова Сыча произвели на Ёгана впечатление, он тоже зажег пучок травы, начал искать.

— Давай-давай, — подбадривал его солдат, и сам потихоньку ковыряясь в горе мусора стилетом, чтобы не пачкать рук, — найдешь бумаги или деньги — награжу.

Забылся и присел на корточки, и ему опять скрутило ногу. Он скривился и тут Сыч вдруг сказал:

— Тихо!

Все замерли.

— Слышали?

— Нет, — ответил Ёган, — а чего?

Солдат встал и помотал головой, он тоже ничего не слышал.

— Показалось что ли, — сказал Сыч.

И тут же снова напрягся:

— Тихо, а сейчас слышали? Из угла, — он указал на угол.

— Да ничего мы не слышим, — сказал Ёган.

— Да нет, точно звал кто-то, — сказал Сыч и полез в угол.

Отшвырнул корзину, разбросал какие-то гнилые тряпки, а под ними нашел старую, криво сбитую крышку, поднял ее:

— Лаз тут, — сообщил он, — в подпол. А я слышу, вроде зовет кто-то. — Повернулся к Ёгану и добавил: — лампу давай.

Волков и Ёган подошли поближе и увидели лаз в земляном полу, чуть посветили и увидели лестницу, ведущую вниз.

— Эй! — заорал Сыч в яму. — Есть там кто?

— Я тут! — Донесся из-под пола приглушенный детский голос.

— Сюда ползи, сможешь вылезти?

— Смогу, вы только свет не гасите, — донеслось снизу.

Вскоре на лестнице появились детские руки, а потом и белокурая голова девочки лет двенадцати-тринадцати. Сыч помог ей вылезти и спросил:

— Та-ак, и кто ты?

— Я Марта, — сказала девочка, — с мельницы.

— И что же ты, Марта с мельницы, делала в подполе?

— Не знаю, сидела видать там.

— Сидела? А кто тебя туда посадил?

— Никто, — вдруг сказала девочка. — Не знаю, кто. Мамка меня послала за хворостом, а я пошла к лесу, собирала хворост, а потом увидела нашу ведьму.

— И что? Она тебя схватила? — спросил Ёган.

— Нет. Она меня позвала и начала что-то говорить, а сама стала пальцем перед глазами водить. Вот так, — она показала, как водила пальцем ведьма.

— А что она тебе говорила?

— Не помню. «Бур-бур-бур» сказала и ноготь свой желтый стала показывать.

— Ну, а дальше что было? — спросил Ёган.

— Не помню, — ответила девочка. — Помню только то, что платье уже мокрое, и сижу в темноте на земле. Я стала звать людей, долго звала, а потом вы огоньком посветили.

Сыч поглядел на солдата:

— Экслеленц, надо будет ведьму попытать, зачем ей деваха.

— Я слыхал, что ведьмы детей жрут, — сказал Ёган.

— И я слыхал, — сказал Сыч. — Слыхал, что жрут или еще для какой-либо надобности пользуют. Но детей ведьмы воруют точно.

— Вот и выяснишь, — сказал Волков Сычу. — Только, думаю, не для себя она девочку поймала.

— А для кого же? — испуганно спросил Ёган.

— Неужто для упыря? — догадался Сыч.

— Надо не гадать, а выяснить, — произнес Волков. — А пока гляньте-ка, что там еще в подполе.

— В подполе? — несильно обрадовался Сыч.

— Пусть Сыч туда лезет, — сказал Ёган. — Я в такую дыру не пролезу.

— Трусы чертовы, — разозлился Волков. — Я бы и без вас сам глянул, если бы ногу не ломило, и рука слушалась. Лезьте в подпол, поглядите, что там, лентяи, трусы.

Нехотя и ворча, Ёган и Сыч искали масло для ламп, и потом, вооружившись лампами, полезли в лаз. Собачились, не переставая. Солдат понял, что они друг друга недолюбливают. Даже при нем они иногда срывались на ругань. Ругались и в подполе.

В хижину зашел сержант, принес факел, стал ножом ворошить хлам по углам. Волков тоже поглядывал, искал что-нибудь интересное. И тут из-под пола донесся приглушенный крик, потом глухая перебранка, и из дыры в полу появился ларец. И Ёган произнес:

— Возьмите, кто-нибудь.

Сержант взял ларец и поставил к очагу, там было виднее, а из-под пола вылезли Ёган и Сыч. Оба были грязные, а Ёган был доволен:

— Вот, господин, я нашел! — гордо заявил он и добавил: — Золотишко там, наверное.

Сыч тем временем уже вертел ларец, думая, как его открыть.

— Что ты лезешь? — пихнул его Ёган.

— Да угомонись ты, дурень деревенский, я только отпереть хотел.

— Да я сам отопру.

— Сам! Что ты сам? Ты курятник сам не отопрешь!

— Курятник не отопру? Да я тебе сейчас мордасы-то распечатаю!

— Заткнитесь оба! — вмешался Волков. — Отпирай, Ёган.

Отпирать особо и не пришлось. Ёган просто поднял петлю и откинул крышку. Все попытались заглянуть в ларец одновременно. Ёган светил лампой, а сержант факелом. В ларце все увидела красивую синюю бархатную ткань, собранную в большой узел.

— Кошель! — удовлетворенно сказал Сыч. — Золотишко.

— Да-а, медь в таком не хранят, — согласился Ёган, взял за кусочек синей ткани, потянул.

Но ни золота, ни серебра в бархате не было. А был там тяжелый и большой, с голову младенца, красивый стеклянный шар. Волков взял его в руку, стал разглядывать. А Сыч потряс бархат, надеясь, что хоть что-нибудь да звякнет. А Ёган в ларец посветил, думал, хоть на дне что-нибудь есть. А потом разочарованно сообщил:

— Нет тут никакого золота.

Но Волков его не слушал, он продолжал внимательно вглядываться в шар, и ему все время казалось, что он что-то там видит. Какие-то отражения, то ли белые извивающиеся полосы, то ли полыхающие в неведомой бесконечной синеве языки пламени, а может волны золотистого тумана. Зрелище это притягивало своей красой, и пугало совей бесконечностью.

— Красиво, — сказал солдат.

— Да чего же там красивого, — не согласился с ним сержант, — мрак беспросветный, как в могилу смотришь.

— Дайте мне глянуть, — попросил Ёган, стал глядеть в шар и тут же отшатнулся. — Фу, аж замутило, словно с перепоя.

— И что там увидал? — спросил у него Сыч.

— Да не пойми что! Муть лиловая. Круговерть. Глядеть туда невозможно. Когда глядишь туда, так словно пьяный лежишь, а тебя кружит.

— Дайте мне глянуть, — сказал Сыч.

Солдат дал ему шар, Сыч стал глядеть, морщиться, всматриваться, и так шар крутил и этак, потом отдал его солдату и сообщил всем:

— Нет там ничего. Стекляшка, забава для детей, надо золотишко искать.

А вот Волков не думал, что шар забава для детей, не стала бы нищая старуха так хранить эту вещь, будь она простой забавой. Солдат бы еще поглядел да чувствовал себя плохо. Он завернул шар в бархат и положил его в ларец. И сказал:

— Ну, поищите чуток, а я на улицу пойду.

Выйдя, стал возле телеги, разглядывал босые, уродливые и страшные, не знавшие обуви ступни ведьмы. Слушал ее бормотание из мешка и думал о том, что не поедет с ней в телеге. Верхом поедет. Страшная она была тварь, что там не говори. Да, как бы не ломило ногу, с этой бабой он в телегу садиться не хотел.

Сержант, Ёган и Сыч вышли из лачуги ведьмы. Видимо без Волкова там им было неуютно. Ёган помог солдату сесть на коня. С трудом, с гримасами, Волков перекинул ногу через седло. А Сыч сел в телегу. Косился на бормочущую ведьму, но сел. А девочку к себе на коня взял сержант. И все тронулись к водяной мельнице.

Родители девочки и не знали, что она пропала. Думали, что просто заплутала немного. И ничего больше Волкову узнать не удалось, кроме того, что мельник и его жена заметно обрадовались, когда увидели в телеге ведьму с мешком на голове. Баба даже пару раз осенила себя святым знамением и поблагодарила Господа. Видимо, людишки то побаивались старуху. И это его ничуть не удивило. И потом они двинулись в замок.

☠ ● ☠ ● ☠

Как узнали дворовые о том, что привезли ведьму — Волков не знал. Но пока та валялась в телеге, сбежалась почти вся дворня. Глядели с испугом, как стражники, не шибко церемонясь, волокут ведьму в подвал.

— Расходитесь, — сказал им солдат, — дел, что ли, нету?

Он с трудом слез с лошади, пошел вслед за стражниками в подвал, там для ведьмы освободили помещение, переведя Соллона к старосте из Малой Рютте. Сыч сразу принялся за дело: отправил стражников на улицу разжигать жаровню, а сам привязывал ведьму, пытаясь заодно говорить с ней по душам.

— Эх, бабуля, не за грош влипла. Ну, да ничего, может, еще выйдешь отсюда.

Старуха, растянутая на доске, поначалу не обращала на него внимания, висела, размякшая, а потом вдруг встрепенулась, подняла голову и снова выпучила свои страшные глаза, уставилась на Ёгана, стала моргать ему глазом с бельмом и заговорила:

— А у коршуна-ворона холопы проворны, лапы жирные да ловкие, глаза черные да острые.

— Ну, начала, — чуть разочарованно сказал Сыч. — Ты, давай, это прекращай. Я знаю, как экселенц твою болтовню оплеухой заткнул. Первый раз я испугался, а сейчас я так сам смогу. Может, рука моя не так тяжела, как у коннетабля, но врежу так, что звезды в глазах замелькают. Отвечай, чума старая, — и тут он понизил голос, — золотишко то где прячешь, а?

Ведьма, то ли зашипела, то ли засмеялась сипло в ответ.

— К черту золото, — сказал Волков. — Говори, от кого твой сынок кривобокий письма носил?

А старуха снова обмякла, повисла на руках, бормоча что-то себе под нос, а потом снова подняла глаз с бельмом:

— А-а, коршуна-ворона золотом не купишь. Коршун-ворон в суть смотрит, коршун-ворон кровь ищет.

— Да заткнись ты! — оборвал ее Волков. — Говори, кто написал письмо дочери барона. Или, думаешь, пожалею я тебя? Сейчас жаровню принесут, посмотрим, как ты заголосишь.

Ведьма только беззубо ощерилась. Волков не выдержал, вскочил, но Сыч успел встать между ними.

— Экселенц, не нужно. Нельзя так. У вас и для мужика рука тяжела. Не пойму, как она от первой оплеухи выжила.

Волков посмотрел на нее чуть раздраженно, но ничего не сказал, потому что Сыч, как всегда, был прав.

— Но что ж делать-то будем? Она так и будет бубнить да ужас на всех нагонять.

— А ну-ка, ребята, — Сыч обернулся к стражникам, — тащите сюда ее сыночка кривобокого. Если ее ни бить, ни жечь нельзя, то сыночка ее убогого можно. Он костлявый, да крепкий.

И тут ведьма неожиданно завыла. Да так, что холодом дунуло по душному подвалу, а Волков опять ударил ее по морде. Вой прервался, и старуха засмеялась или заухала, как филин в ночи.

— Смеешься? Ничего, сейчас сынка твоего приволокут, и посмотрим, как ты смеяться будешь.

Ведьма в ответ снова оскалила свои редкие зубы, стала кашлять и улыбаться. А стражники приволоки кривобокого. Тот почти не шел, ноги его тащились по каменному полу. Ведьма, увидев его, сначала было завыла, а затем замолчала, как обрезало, и опустила голову. А Стефан, подняв глаза и увидев ее, только и смог сказать:

— Мама, я давно уже тут. Ничего им не сказал.

— Вот дурак, — смеялся Сыч. Недолго думая, врезал ему под дых, чтобы не болтал. И Стефан заткнулся. А Фриц Ламме продолжил:

— Ну, что, старая? Теперь ты говорить будешь? Или будешь смотреть да слушать, как твоего сынка убогого жарят? — спросил Сыч.

— А-а-а! — заорала старуха, и снова холодом подуло. — Коршун! Коршун мясо себе жарить собрался! Никак ужин себе готовит!

Волков едва сдержался, чтобы кулаком сверху не ударить ведьме по темени, так, чтобы она больше никогда не выла. Сдержался, перевел дух, а потом подошел к жаровне, которую принесли стражники. Достал из углей раскаленную, чуть не добела, кочергу, поднял ее, подошел к ведьме и поднес к ее лицу. Так, чтобы жар чувствовала:

— Сейчас ты мне расскажешь, кто писал письма для госпожи, и для кого ты приготовила девочку. Иначе вот это, — он потряс перед носом ведьмы раскаленным железом, — окажется на ребрах твоего сыночка.

Сыч стоял рядом, боясь, как бы коннетабль не сунул кочергу в морду старухи, но произошло то, чего он никак не ожидал. Ведьма по-старушечьи пожевала губами, а потом, вылупив на Волкова глаза, сказала:

— Наш господин за все тебе заплатит. Сполна!

И вдруг, облизав губы, словно съела что-то вкусное, открыла свой беззубый рот и последними зубами вцепилась в раскаленное железо кочерги. Волков так растерялся, что ничего не мог поделать, даже кочергу не отдергивал, стоял и смотрел, как потянулась вонючая струйка белого дыма от жареных шипящих губ ведьмы. Да и Сыч ничего не делал, стоял, смотрел, кривясь от отвращения, и был немало удивлен тем, на что смотрит, А старуха изо всех сил челюстями сжимала раскаленное железо. Глаз с бельмом готов был лопнуть, дым поднимались по ее лицу, но челюстей она не разжимала, глядела на солдата, словно наслаждалась растерянностью на его лице, сопела носом и выла сквозь зубы.

Так продолжалось совсем недолго, пока коннетабль не пришел в себя и не вырвал кочергу из пасти старухи, с последними ее зубами. Он глянул на дымящуюся кочергу, а старуха закинула голову, глядела в потолок и хрипела страшно на каждом вздохе. А из ее открытого рта поднимался вонючий дым. И все присутствующие безмолвно, с раскрытыми ртами, с ужасом наблюдали, как короче и короче становятся ее вздохи, все тише и тише ее завывания. Наконец она заткнулась, ее голова повисла, и она перестала дышать.

— Вроде все, — с заметным облегчением сказал Сыч, — сдохла.

И тут сын ведьмы завыл, забился в руках стражников, заорал:

— Мама, мама, господи, ма-а-ма!

Упал на пол, пытался ползти к ведьме, стражники едва его сдерживали, стали бить, за страх, что нагнала на них ведьма своей смертью. Верхом на нем сидели. Руки ему крутили, а не могли справиться, он крутился ужом, орал как резаный и не успокаивался. И тут солдат не выдержал:

— А ну поднять его, — заорал он.

Стражники подняли извивающегося калеку, а Волков подошел хромая, и тяжеленным солдатским кулаком дал ему в скулу, так что голова мотнулась у бедолаги, и еще раз. Сыч подлетел к солдату, вис на руке у него, приговаривая:

— Экселенц, убьете. Да убьете же. Убьете же. Экселенц.

А Волков бил и бил, словно не замечая Сыча. Калека затих, то ли боль переживал, то ли сознание потерял, висел на руках стражников, кровь капала с лица. Солдат успокоился. Отдышался. И сказал:

— Жги его, пока не скажет или не сдохнет, хочу знать от кого он письма носил, и кто хозяин у них, кем они меня пугать вздумали, слышишь, Сыч? Пока не скажет или пока не сдохнет.

— Да, эксленц.

— А ведьму на помойке зарыть, никакого ей кладбища.

— Да, экселенц.

Волков было пошел из подвал, но Сыч окликнул его:

— Экселенц!

— Ну.

— Я вот что думаю: пока я калеку жечь буду, неплохо бы егеря с собачками к дому ведьмы пустить. Нехай там поищет. Должно быть там что-то.

— С чего ты так решил? Чувствуешь что-то?

— Да нет, просто думаю про девчонку, что мы в подполе нашли. Думаю, правы вы были. Ведьма, конечно, могла ее для себя словить, а ежели не для себя, то кто-то должен либо рядом с ней жить, либо сам за ней прийти.

— Ничего не понимаю, — сказал солдат. — Объясни.

— На ноги ее гляньте, пятки в трещинах, кости артритные, сами ноги опухшие. На таких ногах она далеко ходить не может. Значится, если девчонку она не для себя словила, то кто-то за ней должен прийти. А значит, следы он оставит. Или этот "кто-то" живет с ней рядом, к кому она и сама сможет дойти на таких ногах. Пусть егерь поищет.

— Понял, — согласился солдат, — скажу егерю, пусть ищет.

Ни ведьму, ни калеку ему жалко не было. Он убивал сильных, смелых и молодых мужчин, может быть, когда-то об этом и сожалел, а про старуху и калеку он даже не думал. Тем более, если они стояли между ним и его заветной мечтой: его землицей с мужиками. За эту землю он готов был жечь всех старух и всех калек графства.

Солдат вошел в донжон. Там, за длинным столом, он увидел Ёгана. Тот ел фасоль из одного горшка с конюхом барона.

— Ёган, найди егеря, пусть завтра собирается к дому ведьмы.

— А кого ж ему искать? — пережевывал фасоль слуга.

— Кого найдет.

Ёган бросил ложку, встал.

— Только сначала на кухню сходи, пусть кухарка мне свинину жарит — обещала.

Все-таки, Волков думал о смерти ведьмы, ел и думал. Думая про нее, он вспомнил про ларец. И пока кухарка приносила ему кусок пирога с требухой после жареной свинины, он приказал Ёгану принести ларец. И теперь сидел, разглядывал его. Рядом уселся сержант. Волков достал бархат, развернул его и потрогал стекло. Обычное стекло — холодное, красивое, гладкое, чуть отливающее голубым. Солдат взял шар, с каким-то непонятным удовлетворением почувствовал его тяжесть в руке и решил снова поглядеть на красивые полосы, те, что видел в первый раз. Он понял, что просто глядеть на шар — дело бессмысленное. Вот лежит он на руке и лежит, а чтобы увидеть там что-то, нужно в него заглянуть, словно в колодец. Он стал вглядываться, смотреть в центр шара. Долго вглядывался, но ничего, кроме размытых, перетекающих теней там не было. Он уже хотел было положить шар в ларец, как вдруг, внутри стекла как будто что-то появилось, то, что не расплывалось и не искажалось. Сначала это было простой точкой, что, мерно покачиваясь, плывет издалека. Эта точка приближалась и приближалась, быстро превращаясь в то, что он совсем недавно видел. Прежде, чем Волков понял, что это, у него резануло в груди. Прямо там, где еще недавно был огромный синяк. Закололо глубоко, да так, что вдохнуть из-за боли не мог. Солдат слабеющей левой рукой начал тереть себе грудь через кольчугу, дышал с трудом, но все равно продолжат таращиться в шар, жалея узнать, что приближается к нему. И он узнал, узнал то, что видел совсем недавно. Это был белесый глаз старухи с желтым бельмом. И этот глаз смотрел на него, видел его.

— Дьявол, — выругался солдат и кинул шар в ларец. Крышка ларца захлопнулась сама. — Разбить его надо.

Он открыл ларец, зашвырнул туда кусок синего бархата и снова его закрыл, заорал:

— Ёган, где мое пиво?!

Ёган, спускавшийся с кухни, развел руки.

— Господин, сейчас вам его принесу, — он пошел обратно.

Волков, все еще вспоминая страшный глаз, брезгливо повел плечами и повторил:

— Разбить его надо.

— Кого? — спросил Ёган, останавливаясь на полпути.

— Никого, — буркнул солдат.

Весь оставшийся день он просидел за столом в донжоне. Ел, пил пиво, растирал больную ногу. Самочувствие его заметно улучшилось, а к вечеру, после пятой кружки пива, он и вовсе повеселел. Особенно рад был видеть монаха. Монах из трактира пришел мрачный, он целый день сидел там, считал кружки пива, блюда с жареной колбасой и все-все-все, что приносило деньги. Он вывалил на стол целую кучу меди и серебра, и они с управляющим стали считать.

— Это, что, за один день столько? — спросил солдат.

— Да, — невесело сказал монах.

— Это ж сколько денег было у трактирщика! — восхитился Ёган.

— Много было у него денег, — сказал управляющий Крутец, заканчивая счет и записывая цифру в большую книгу.

— Господин управляющий, а долго мне еще там сидеть? — жалостливо спросил монах Ипполит.

— А что тебе там не нравится, — спросил Крутец, — в тепле и при еде?

— Богомерзко там, воры там, девки, игроки и пьяные. Меня из монастыря отпустили, чтобы я господину коннетаблю помогал, а я за трактиром слежу. Сегодня пришлось у одной из девок деньгу из-за щеки доставать, а она старая и зубов у нее половину нету, противно было.

— Что, воруют? — спросил Волков.

— Конечно, все время воруют. Все воруют. До уборной дойти некогда, все следить приходится.

— Хорошо, что только из-за щеки, — оскалился Ёган. — А то бабы, они знаешь какие ушлые.

— Сержант, — сказал солдат, — завтра съездишь в трактир — воров и игроков гони оттуда в шею да так, чтобы они туда не вернулись. А всем остальным скажи, что за воровство пороть будем.

— Да, господин, — сказал сержант.

— А ты, монах, вот это взгляни, — Волков открыл ларец и достал шар. Поиграл им. — Знаешь, что это?

Монах, видимо, знал. Его глаза округлились, не то от ужаса, не то от восхищения.

— Конечно, знаю, — почти прошептал он. — Это oculus pythonissam^[17]. Где вы его взяли?

— У ведьмы отняли! — похвастался Ёган.

— Ну, что ж это такое? — монах жалобно посмотрел на управляющего. — Я в кабаке богомерзком сижу с грешниками, а добрые люди ведьм ловят. Господин управляющий, отпустите меня.

— Не я тебя туда отправил. Коннетабль попросил тебя мне помочь. Вот и помогай там, где более нужен, — отвечал Крутец нравоучительно.

— Ну, да, помогаю. То возы считаю, то бревна, то мелочь в трактире. Я бы это и в монастыре мог делать, а меня отпустили ведьм ловить и упырей. Я ведьм ловить хочу.

— Хочет он! — заметил Крутец. — Смирения в тебе нет, брат Ипполит. Тоже мне, монах. Назначил тебя господин коннетабль мне в помощь — так неси в смирении долю свою.

— Ты знаешь что-нибудь про этот шар? — спросил монаха Волков.

— Конечно, господин. Можно? — он потянулся к шару.

— Бери. Взгляни в него.

— Глядеть в него мне смысла нет, ничего я там не увижу.

— Это потому что ты монах?

— В книжке сказано, что: «Мало кто из мужей очами своими узрит в шаре что-либо. Только жены недобрые да с демонами в душе способны в нем что-либо зреть и, попирая законы господа, даже заглядывать в будущее», — по памяти цитировал монах.

— Чушь, — коротко бросил солдат. — Взгляни в него.

— Хорошо, — Ипполит уставился в шар. Смотрел долго и неотрывно.

Все, сидящие за столом, с интересом наблюдали за ним. Ждали.

— Ну, что, увидал чего-нибудь? — не выдержал Ёган.

— Туман только. Клочьями. Как на болоте поутру, — отвечал юный монах. — А больше ничего.

Получалось, что Волков был единственным, кто видел в шаре чуть больше, чем туман да рябь. А он разглядел в шаре глаз мертвой ведьмы. Говорить солдат об этом никому не стал и предложил монаху:

— Ты поешь, а потом книгу принеси сюда, почитаем про шар этот.

— Да я в таверне уже поел, — монах вскочил и убежал за книгой, стуча деревянными башмаками.

Вскоре вернулся, сразу нашел место про ведьм и начал читать:

— «Ведьмин глаз — агрегат дьявола, часть дьявола, суть дьявола. Сам из себя-то шар стекла белого, чистого, или синего, или красного. Дозволяет дурным женам видеть невиданное и, попирая законы божьи, зрить в будущее. Добрые мужи ничего доброго в нем не увидят. И болеть будут, глядя в него. А недобрые жены видят в нем все. И глядеть сквозь стены, и расстояние им не помеха. Коли подлая жена хочет узреть в нем кого — то ведьминым глазом разглядит его. Но долго в сей агрегат смотреть не может никто, ибо болеть будет. И кровью глаза пойдут, и животом, и дыханием немощен станет надолго».

— Вот так вот, — многозначительно заметил Ёган. — Меня сразу замутило, как только я него глянул. Прям в животе все крутить начало…

— Помолчи, — сказал солдат. — Монах, читай дальше.

— «Ведьмин глаз, — продолжал Ипполит, — дан бесчестным женам сатаной, чтобы те могли с людьми сатанинское творить и в будущее глядеть. А коли добрый муж ведьмин глаз сыщет, и коли чтит он веру отцов наших, и в Господа непогрешимого верит, тот глаз он должен разбить, а осколки разбросать. Или коли боится он агрегата сатанинского, то пусть передаст он его какому отцу святому или какому воину доброму, который глаза того разбить не убоится».

Солдат оглядел всех, взял шар, закутал его в бархат и положил в ларец:

— В общем, не игрушка это, — сказал он. — Больше в него никто глядеть не будет.

А монах продолжил читать:

— «А создают сии агрегаты сатанинские люди — алхимики и ученые. А коли кто узнает о таком человеке, тот должен донести о нем какому отцу праведному или какому воину доброму».

Волков слушал его уже в пол-уха. Он думал о себе: «Что ж, не такой я и добрый муж, если сумел разглядеть в шаре бельмо ведьмы. Интересно, а как заглянуть в будущее? Как бы узнать, что будет?»

А монах все читал, и вскоре за столом стал собираться люд дворовый, робко садились с краешку, вставали за спину монаху, не галдели, вели себя чинно, слушали. Сидеть за столом с коннетаблем было почетно, и солдат никого не гнал. Он видел, что людям интересно слушать монаха, а монаху нравилось читать людям. И он продолжал и про ведьму, и про упырей, и про других тварей, пока, наконец, солдат не встал и не сказал:

— Ну, хватит. Ночь уже, идите спать. Может, завтра вечером монах вам еще почитает.

Он поставил ларец перед Еганом, неси, мол. А сам стал переставлять больную ногу из-за лавки. И предложил монаху:

— Монах, можешь спать у меня.

Ипполит согласился с радостью, завернул книгу в дерюгу, побежал за Волковым.

— А где же он у нас спать будет? — не очень радовался Ёган. — Негде у нас спать.

— Придумай что-нибудь, — отвечал солдат.

А в покоях Волков с удовольствием завалился на свою роскошную перину и, пока Ёган стаскивал сапоги, спросил:

— Послушай, монах. А как через шар заглянуть в будущее? В книге не написано, наверное.

— Нет, господин, не написано. Все, что написано, я прочел.

— Да, жаль, что ведьма сдохла, — сказал солдат.

— Ведьма сдохла? — спросил Ёган.

— Ведьма сдохла, когда? — одновременно с ним спросил монах.

— Сегодня, укусила раскаленную кочергу, и сдохла.

— Как укусила? — не верил Ёган. — Зачем?

— А вот так, — морщился солдат, вспоминая событие, — от злобы вцепилась зубами, когда я ей к морде кочергу поднес. Остатками зубов держала ее, пока не сдохла.

— Вот баба, — ужаснулся Ёган, — я эту сатанинскую бабу с детства боялся. Вот как сейчас помню, однажды…

— Да погоди ты, — перебил его Волков, — ты скажи, лучше, Брунхильда вчера приходила?

— А, ну да, была, вечером приперлась вся из себя, прям такая, — он показал насколько Брунхильда была прекрасна, — да я сказал, что вы спите, что слабы после болезни.

— А она что?

— Так взбесилась, бранилась: мол, зря по грязи ходила платье пачкала. Я дал ей крейцер, из вашего кошеля, чтобы только не бранилась она и ушла. Может зря дал? Жалко деньгу.

— Да бог с ним с крейцером.

— Да нет, зря давал, она все равно лаялась, ушла злая.

— На меня? — улыбался солдат.

— На вас, на вас, а потом и на меня, — говорил Ёган, сооружая постель монаху на полу.

Волков больше ничего не сказал, лежал в перине улыбался, нога не болела, так он и заснул. И не слышал, как ворчит Ёган на монаха, из-за которого ему пришлось тесниться и делить с тем одеяло.

А утром он сидел в одном исподнем в донжоне. Перед ним стояло огромное корыто с теплой водой, а Ёган и мальчишка с кухни помогали ему мыться. Мальчишка держал большой ковш с водой, а Ёган, прилагая усилия, тер господина мылом. И тут, неожиданно для всех, с кухни спустилась госпожа Ядвига со служанкой. Она скривилась, увидев помывку, и проходя мимо Волкова, произнесла:

— Нужник бы еще тут устроил.

Солдат ничего не ответил, поглядел ей вслед и подумал:

«Пофыркай мне еще, получу рыцарское достоинство, так не Ёган мне будет ноги мыть».

Он еще улыбнулся от предвкушений, как в донжон вбежал стражник:

— Господин… — он задыхался, — господин…

— Да отдышись ты, дурья башка, потом говори спокойно.

— Господин, — чуть переведя дыхание, продолжил стражник.

— След нашли? — догадался Волков.

— Да господин, сразу собачка след нашла, егерь говорит мне "беги к коннетаблю", след утренний, или ночной. Как только на болото пришли, так сразу след взяли.

— У дома ведьмы?

— Дальше, у кладбища.

— Ты бегом бежал, что ли.

— Бегом, господин, егерь говорит: беги к коннетаблю, я и бежал.

— Молодец, останешься на воротах.

— Господин, егерь говорит, что след свежий, поспешать нужно.

— Ёган, полотенце, — сказал Волков, — и сержанта мне.

— А сержант поутру взял жаровню и поехал в трактир воров ловить, — сказал Ёган, подавая полотенце.

— А жаровню-то зачем?

— Так клейма ставить, вы вчерась ему сами велели в трактир ехать воров выводить. Вот они с утра и поехали с Сычем и монахом.

— Эй, малый, — сказал Волков мальчику, что помогал ему мыться, — лети в деревню, в трактир, скажи сержанту, что егерь дичь нашел, что он мне тут нужен. Ёган одежду мне и доспех, а ты, — сказал он стражнику, — поднимись к барону, спроси, не угодно ли ему еще одного упыря изловить.

Барон был счастлив! Справа, чуть сзади ехал его коннетабль, позади его сержант и шестеро его людей. А в телеге замыкая шествие, ехали Ёган и Сыч.

Так в былые времена барон выезжал на большую охоту и все это видели. Да еще к большей радости барона, у выезда из деревни они встретили соседа барона, господина фон Филькенгофа, тот ехал с семьей на богомолье в монастырь. Барон от широты души тут же пригласил Финкельгофа и его сына поехать с ним, и те даже были и не против, но их духовник, а особенно жена уж больно были недовольны таким приглашением и соседи поехали в монастырь. А барон с удовольствием наблюдал, что Финкельгоф, уехал с женой расстроенный. Он откупорил большую флягу с портвейном из далекого города, что на юго-западе у самого океана. Предложил вино солдату, и даже сержанту. Он был действительно счастлив.

Егерь Клаус свое дело знал. Он выяснил, где прячется упырь — по собакам узнал, собак он чувствовал почище, чем людей. И теперь сидел, ждал, когда появится коннетабль с людьми. А когда люди приехали, он точно и грамотно их расставил, как будто загон собирал на охоте с гонщиками и номерами. И уже после того, как все были готовы, он с собаками поднял людоеда с лежки. С собаками, с хрустом кустов, с ревом рога погнал его на барона и сержанта, не давая ему уйти в лес. Отгоняя его от опушки к болоту. Упырь продирался сквозь кустарник, храпел как загнанный лось, но шел бодро, он был меньше первого, но видимо такой же сильный. Он вышел чуть южнее кладбища, был уже уставший. И встал; харкался, отплевывался смачно, тяжело дышал, оглядывался на собак, что крутились вокруг него, не пытаясь напасть. Был он страшный. Серо-желтый, с налитыми глазами и огромным брюхом. Он издали увидел барона и сержанта с копьями, упырь не был зверем, он все, видимо понимал. Чуть отдышавшись, мерзкая тварь кинулась бежать к болоту, к зарослям, к развалинам замка. Но бежал он уже не быстро, подустал, уходя от собак и Клауса. А барон, увидев его, радостно затрубил в рог, фон Рютте был счастлив. Запрыгнул на коня и погнался за ним.

Старый рыцарь летел за уродцем с копьем наперевес, как на турнире и уже у болота, у зарослей рогоза, в рост человека, нагнал его. И со всего маху, как положено, вогнал копье в поясницу людоеду, так что наконечник вышел из брюха, откуда стразу же полилась мерзкая, зловонная жижа, заливая мокрую траву вокруг.

А упырь повернулся, легко ломая древко копья, и одним ударом лапы, с черными ногтями, сбил с ног коня барона. Конь завалился на задние ноги и опрокинулся на бок, барону на ногу. Чудовище двинулось, было к нему, и наверняка убило бы одним ударом, но в него, на всем скаку врезался сержант и рубанул уродца мечом по голове. И упырь, и конь сержанта повалились на землю, а сержант успел выскочить из седла, и пока упыряка не поднялся на ноги, он продолжал рубить его мечом, поняв, что занятие это пустое, стал колоть его, прилагая все силы, что бы хоть немного сталь входила в мерзкую тушу. Упырь отмахивался от него вставал на ноги, и готов был кинуться на сержанта, но к тому подоспели на помощь стражники с копьями. И уже неплохо кололи его.

Тварь устала, это уже было заметно, она угрюмо смотрела на сержанта и стражников налитыми, желтыми глазами, тяжело отмахивалась от них и лезла в болото, в рогоз. Лошадь барона встала, и он тоже поднялся и не без помощи стражников влез на коня. К ним подъехал Волков, Ёган и еще один стражник.

— Видали, как я его? — хвастался барон.

— Видали, господин барон, — сказал солдат. — Ваша храбрость впечатляет, только я боюсь, уйдет он.

— Черта с два! — барон отпил из своей огромной фляги. — У него в брюхе половина моего копья, и сержант его порубил неплохо. Сидит вон в траве, дышать боится. И как нам его оттуда выгнать?

— Сейчас придет Клаус и поднимет его собаками. Он выйдет на чистое место, там мы его и прикончим, — сказал сержант.

— Живым мне он нужен, — сказал Волков.

— Ну, что ж, значит, будет брать живым, — пообещал барон и тут же забрал у одного из стражников копье.

Барон был пьян, весел и задорен. И солдат понял, что живым ему упыря не видеть. Он вздохнул. А невдалеке, в зарослях рогоза, уныло и натужно заревел раненый упырь. Кони как с ума посходили, Волков едва удержался в седле, да и барон тоже. Два коня, на которых не было седаков, кинулись прочь.

— Ишь, как орет, — восхитился барон. — Зря стараешься, мы тебя сегодня возьмем, сатанинское отродье.

Вскоре собрались все: подъехал Сыч, подошел Клаус с собаками. Решали недолго. Клаус и два стражника стали рубить рогоз на краю болота, прорубая ход. Упырь, видя, как к нему приближаются, с хрустом и шелестом стал ломиться к воде и вышел на нее. И уже медленно и тяжело шел по болоту, с каждым шагом погружаясь в воду все глубже и глубже.

— Пойду за ним, — сказал пьяный барон, слезая с лошади.

— Погибните за просто так, — сказал ему солдат.

— Возьму людей парочку. Втроем мы его одолеем.

— Он выше нас всех на голову, ему воды будет по пояс, а нам по грудь. При его силе всех перетопит.

— Так что ж делать? Объезжать болото с другой стороны? А вдруг он не пойдет на другую сторону? Вдруг он пойдет вдоль?

— В том-то и дело, — задумчиво произнес коннетабль. — Ладно, сейчас кое-что проверим. Ёган, дай мне арбалет.

Ёган принес из телеги арбалет и болты, натянул тетиву.

— Я его копьем не убил, а вы его хотите из арбалета подстрелить, — усмехнулся барон, опять отпивая портвейна.

— Сейчас посмотрим, — сказал Волков. — Ёган, болт с серебряным наконечником давай.

— Ага, — ответил тот и уложил на ложе болт с серебром, прижал его зажимом и отдал оружие Волкову.

А упырь медленно шел вглубь болота. Грязь и тина доходила ему уже до пояса, а он могучими руками разбрасывал тину перед собой и уходил.

Солдат поднял арбалет. В такую цель с такого расстояния он промахнуться не мог.

— Ну, что ж, посмотрим, не врет ли книга, — прошептал он и нажал на спуск.

Болт вошел упырю прямо между лопаток, а тот даже не вздрогнул, как будто даже не заметил. Как шел, так и шел. Но это были только первые мгновения. А потом чудовище остановилось, повело плечами, словно что-то чесалось меж лопаток. Затем он полез за спину лапищей, да дотянуться до того места не мог. Он стал приплясывать в воде, а на берегу все собравшиеся с любопытством глядели на него. И тут Ёган сказал:

— Ишь ты, как хребтина чешется, аж затанцевал.

Все засмеялись, а громче всех засмеялся пьяный барон, а упырь все-таки изловчился и дотянулся до болта, отломил половину с оперением, но не более того. Наконечник остался меж лопаток, и уж тут его затрясло. Он заметался, стал молотить руками по воде, зачем-то подгребать тину к себе и выть стал трубно и нудно. Кони словно ждали этого: запрыгали, заскакали, стали брыкаться, пытались разбежаться. Стражники ловили их, держали крепко. А упырь завалился в воду набок, стал биться, поднимая серую муть, как будто плыл куда-то, но плавал недолго и вдруг замер, затих. Так, что из воды торчали только плечо и ухо. И пар от него шел.

— Все, натанцевался, урод, устал маленько, — резюмировал Ёган, и все опять засмеялись.

А барон дал Ёгану флягу, предварительно отпив. Ёган с поклоном взял флягу и сделал аккуратно глоток, так, чтобы не мусолить горловину.

— Сержант, — сказал Волков. — Вроде сдох, достать его нужно.

— Да, господин, — ответил сержант.

Стражники кинули жребий, проигравшие полезли в болото, привязали тушу, а оставшиеся на берегу выволокли ее, с трудом подняли и под ржание лошадей закинули ее в телегу.

Повезли в Рютте. По дороге барон еще больше напился: пел песни, орал и хвастался. А ближе к деревне уже чуть ли не падал из седла. Сержанту и Ёгану пришлось его поддерживать и увезти в замок, а Волков с остальными поехали на площадь вешать упыря. Стражники уже хотели взять упыря, но солдат остановил их. Чуть свисая с коня, заглянул в телегу, стал рассматривать рану. В спине упыря чернела дыра с обугленными краями размером в кулак. Внутри все тоже было черным, словно выгорело.

— Что ж, не врет книга, — сказал солдат и добавил: — вешайте.

Стражники подогнали телегу и прямо из нее вздернули людоеда. По деревне понеслись крики мальчишек:

— Коннетабль нового людоеда убил.

И на площадь снова шли люди. И смотрели не только на упыря, смотрели и на коннетабля, кланялись ему, а одна румяная бабенка, не старая — глазастая и озорная крикнула:

— Господи, спасибо, что послал нам такого доброго человека.

Солдат величественно отвечал на поклоны и даже милостиво улыбался сельчанам. А зеваки сходились на площадь, бабы с нового рынка даже оставляли товар, что бы взглянуть на нового упыря. И из трактира вывалили все, кто не был на работах в монастыре. И тут появилась она. Как всегда со своей чертовой служанкой. Были они верхом, бесцеремонно расталкивая зевак лошадьми, женщины добрались почти до самой виселицы. Постояв там, красавица скривилась от отвращения, и подъехав к Волкову так близко, что их колени почти соприкоснулись, сказала, вложив все свое пренебрежение в слова:

— Что, поймал несчастного уродца и теперь горд собой?

— Поймал и горд, — ответил солдат с вызовом.

— И теперь наслаждаешься почитанием черни.

— Наслаждаюсь, и дальше буду ловить, и дальше буду наслаждаться, пока всех не переловлю. Мне нравится, что люди славят меня, — говорил он тоном, который госпоже Хедвиге явно не нравился.

— Ты ничтожен, — скривила губы красавица.

— Тогда мне остается вас только пожалеть, — с улыбкой сказал Волков.

— С чего бы тебе меня жалеть?

— Потому, что скоро я получу рыцарский статус, и вам придется стать женой ничтожества.

— Ни-ко-гда, — выговорила она заносчиво, с презрением уставившись на него.

— Представляю, как тяжко вам будет делить со мной супружеское ложе, — с притворным сочувствием говорил солдат, — возможно, вас придется привязывать к кровати.

— Лучше сдохнуть, — зло сказала красавица, — лучше я поднимусь на башню и спрыгну.

— Только после свадьбы, — вдруг холодно сказал Волков, — если вы мне не понравитесь после брачной ночи, я вас сам туда отволоку.

Он поглядел на эту взбалмошною женщину так, что у нее не осталось сомнений в правдивости его слов. И первый раз солдат заметил в ее глазах неуверенность. Или даже признаки испуга. Он продолжил:

— Кстати вашу служанку я велю пороть, а потом отправлю работать в коровник, где ей и место. И запрещу ей входить в дом.

Ядвига смотрела на него с ненавистью, а он улыбался ей в ответ и, не отводя глаз, говорил:

— Привыкайте, госпожа, вскоре вы будете есть у меня с руки. Вы будете кроткой и ласковой, а иначе я посажу вас на цепь. Как медведя. Или отволоку на башню.

Ненависти в глазах молодой женщины сразу поубавилось, появилась тревога.

Бойкая на язык, сейчас она даже не знала, что сказать.

— Молчите? Не знаете что сказать? — он читал ее как книгу. — Продолжаете ненавидеть меня, но не понимаете, как победить, — он улыбнулся и чуть склонился к ней, — вы знаете, мне кажется, что это вы наняли миньонов герцога, что бы убить меня. Ну, сознайтесь. Сколько вы им заплатили? Или золото здесь не при чем?

Она не созналась, ударила коня плетью, и чуть не сбивая зевак ускакала.

А Волков глядел ей вслед улыбаясь, ему давно не было так хорошо, несмотря на то что нога разболелась. Она теперь все время болела, стоило только сесть в седло.

Вечером в донжон пришел монах, принес целую чашку мелочи, и меди и серебра. Вместе с управляющим они пересчитали деньги и Крутец сказал:

— Да, хороший доход приносит трактир. Откуда столько сегодня?

— Трактир полон, все пришли на упыря смотреть, даже те, кто раньше ночевал в монастыре, — дерзко отвечал юный монах.

— Ты сегодня груб, — сказал ему Крутец, пряча деньги.

— Потому что мне там не место, — запальчиво сказал Ипполит, — я из монастыря ушел, чтобы упырей ловить, а не блудными девками любоваться, господин коннетабль уже второго упыря поймал, а я весь день считаю, какая девка сколько раз ходила с кем на конюшню или в комнаты.

— Нет у меня никого, кому бы я мог доверить деньги эти. Понимаешь? — говорил Крутец примирительно.

— Надо найти, — сказал Волков, — монах прав, не место ему там. Да и мне он теперь надобен, упырей то мы словили, а как господина ихнего найти, я не знаю.

— Да, господин коннетабль, — соглашался молодой управляющий, — буду искать ему замену, пусть еще хоть пару дней там посидит.

Крутец вздохнул, а Волков кивнул в знак согласия. Управляющий сел рядом с ним и понизив голос заговорил.

— Я бы хотел с вами поговорить.

— Говорите, — кивнул солдат.

— Без лишних ушей.

— Хорошо, — Волков, морщась от боли в ноге, вышел из-за стола.

Они вышли на улицу.

— Аудит почти закончен, — начал молодой управляющий. — Господа аудиторы дописывают отчет.

— Прекрасно.

— А я не знаю, что мне делать. Ведь вы предложили мне должность управляющего временно.

— Да, и что? — солдат делал вид, что не понимал.

— Ну, понимаете… — мялся Крутец.

— Понимаю. Вы бы хотели остаться на этой должности.

— Да, господин коннетабль, именно. Я бы хотел предложить свои услуги барону и подписать с ним контракт.

— И? — солдат продолжал не понимать.

— И я бы хотел, что бы вы ходатайствовали за меня.

— И почему же я должен это делать?

— Разве вы не довольны моей работой? — с удивлением спросил молодой управляющий. — Я стараюсь заработать барону больше денег.

— Я вижу ваше рвение.

— Я построил рынок, который приносит доход. А сейчас я строю амбары, чтобы не продавать хлеб даром сразу после урожая, а продавать к весне, когда цена выше всего.

— Вы молодец, — кивнул солдат.

— А еще я собираюсь стоить пивоварню, ведь в городе нужно бесконечно много пива, и хлеба нужно много, солонины, дерюги, дров — да всего. А нам здесь нужны плуги с отвалом. Тут у мужиков в деревне только два железных плуга.

— Да, работы много, — соглашался Волков.

— Если с умом взяться — здесь можно зарабатывать много денег.

— Не сомневаюсь, здесь хорошие места. Но что должен сделать я?

— Понимаете, барон — суровый старый воин. К сожалению, на меня он смотрит, как на мальчишку. Я пытаюсь с ним поговорить, а он меня либо выпроваживает, либо не слушает. А вас он слушает. Вас здесь вообще все слушают.

— И что я должен предложить барону? — улыбался солдат.

— Мой контракт. Жалованье я себе положу небольшое, двадцать пять талеров в год.

— А кроме жалованья?

— Как обычно — содержание хлебом, мясом, пивом, жильем, место в конюшне.

— Это понятно, а кроме?..

— Ну, и десять процентов с годовой прибыли.

Волков усмехнулся, посмотрел на юношу и спросил:

— А не жирно ли?

— Вот я к этому и веду. Я хочу, что бы вы поняли, три процента пойдут вам за содействие.

— А я смотрю, вы ловкий парень, Крутец, — коннетабль перестал улыбаться.

— Здесь, в Рютте, я вижу больше возможности, здесь всем денег хватит: и барону, и вам, и мне. Нужно только приложить руки и голову.

— А я смотрю, вы умный малый, Крутец, и разбираетесь в людях.

— Я стараюсь быть таким, господин коннетабль.

— Только вот со мной вы просчитались, — речь Волкова стала сухой и колючей. — Я люблю деньги, Крутец, да, люблю. Но я не буду делить проценты за спиной барона. Я вообще ничего не люблю делать за спиной. Имейте в виду: я не из купчишек, я из солдат. А у солдат все то, что делится втихаря от других, одобрения не вызывает. В ротах и корпорациях все делится честно и открыто. И свои проценты я должен получать не от вас, а от барона. Запомните, Крутец, на всю жизнь: ловкость и хитрость работают в быструю, а порядочность и честность работают в долгую, на репутацию, а репутация — это капитал.

Юный Крутец стоял, мял в руках берет, растерянный и смущенный.

— Пишите контракт, двадцать четыре талера в год и семь процентов годовых. Принесете мне его — я поговорю с бароном.

— Спасибо, господин коннетабль, — обрадовался Крутец и надел берет.

Они пошли в донжон, сели за стол. Крутец был рад, раскраснелся и просил принести пиво. Выпив пиво, Волков огляделся и сказал:

— Ёган, сходи-ка в трактир.

— Чего еще? Ночь на дворе, чего вы забыли в трактире?

— Позови-ка мне Брунхильду.

— Господин, ну какая вам сейчас Брунхильда, сами еле ходят, неделю назад без памяти лежали в жару, а вам Брунхильду подавай! Вам поспать бы надо, да поесть.

— Не перечь мне дурень, иди за Хильдой.

— Вот она вам сдалась-то…

— Иди в трактир, лентяй, только сначала помоги мне в покои подняться.

— Вот и я о чем! По лестнице еле ходите, а Бруньку, значит осилите, — бубнил слуга помогая господину. — Не ровен час, помрете, а все туда же… Брунхильду ему веди!

— Я бы при смерти был, и то попросил бы Брунхильду, — сказал Сыч, тоже помогая Волкову подниматься по лестнице.

— Уж ты-то конечно, — не сомневался Ёган. — как дурной кобель, глаза бы выпучил да бегал бы за ней по всей округе. Язык на плечо.

— И бегал бы, — соглашался Фриц Ламме.

☠ ● ☠ ● ☠

Волков проснулся, когда в незакрытый ставень уже светило солнце.

— Солнце, — сказал он тихо.

Это было даже непривычно.

Рядом под периной сопела Брунхильда, горячая как печка. А на полу, спали рядом Ёган и молодой монах.

Утро было прекрасным, в окно светило солнце, и у солдата, если не шевелиться, ничего не болело.

— А ну-ка просыпайтесь, — громко сказал он, и, забывшись, одним движением свесил ноги с кровати.

Это было опрометчиво, тут же боль в ноге дала о себе знать. Он скривился.

— Ох, как хорошо спать на перинах, — потягивалась Брунхильда, — когда разбогатею, заведу себя перины.

Она была обворожительна, чуть припухла от сна, волосы пышные растрепались, сидела на кровати груди не пряча, бесстыжая. Монах старался не смотреть, а Ёган откровенно пялился, глаз не отводил. А солдат, не стесняясь других, брал ее тяжелую грудь в руку, как будто взвешивал, девица была вроде и не против, сидела улыбаясь. Волков, хотел было еще раз завалить ее в перины, но тут ему на глаза попался ларец.

— О, — сказал он, выпуская девичью грудь из руки и слезая с кровати, на этот раз аккуратненько, чтобы ногу не растревожить, — а ну, сюда взгляни.

Он достал из ларца шар и протянул его девице.

— Красивый, — сказала Хильда, разглядывая шар. — И тяжелый, а что мне с ним делать? Поглядеть в него? Там есть что нибудь?

— Женщина сразу знает, что с ним делать, — сказал монах, пытаясь не смотреть на голую девушку.

Солдат подумал о том же. А Ёгану было все равно, Хильда почти голая сидела на кровати, прикрыв низ живота углом перины, и он смотрел только на нее.

— Ну так погляди в него, — сказал Волков, — и увидишь, может быть.

— А что увижу? — спрашивала девушка. Не решаясь заглянуть в шар.

— Всяк свое видит, — сказал монах, — а многие так и вообще ничего не узревают.

— А как глядеть?

— Ну, так, загляни внутрь, — объяснил солдат. — Гляди в серединку.

— Ну, смотрю, ничего не видно, — вертела стекло красавица.

— Ты смотри дальше.

— Смотрю…

— Внутрь, внутрь…

Она вдруг замолчала. Стала сосредоточенно смотреть, даже чуть морщить лоб, словно то, что она видела, было вдалеке. Так продолжалось не долго, и вскоре лицо ее прояснилось, она смотрела уже без напряжения. Даже с интересом, что-то рассматривала и вдруг, лицо девушки перекосилось от злобы, она глубоко вздохнула носом, набирая воздух, отбросила шар на перину и заорала что есть мочи:

— Зачем, зачем ты мне это показал, — орала девица в голос.

— Да что ты там увидала? — удивлялся Волков.

Девица схватила шар снова, и замахнулась. Не перехвати солдат ее руку, шар полетел бы в стену.

— Ополоумела? — удивлялся уже и Ёган, все еще разглядывая голую женщину с восхищением.

И монах уже не отводил глаз. Смотрел на девицу с испугом. А она не унималась:

— Да что б вы сдохли все!

Вскочила с кровати голая, никого не стесняясь, стала собирать свою одежду:

— Что б вам всем пусто было!

— Чего разоралась то? Скажи, что видела? — пытался говорить с ней Ёган.

— Что б ты поносом изошел, — завыла Хильда, одевая нижнюю юбку. — Ироды вы все, зачем добрым людям такое показывать!

Не слушая ни уговоров, ни разговоров, кое-как, одевшись, она кинулась прочь из покоев.

— Да, — сказал молодой монах задумчиво, — видно, что-то недоброе увидала сия женщина в шаре.

— Так в книге сказано, что шар для подлых баб, — заметил солдат.

— Видать Брунька не то чтобы подлая, просто на передок слабая, а до денег жадная. А так-то она не злая, — резонно рассуждал Ёган. — Да и нет худа без добра.

— И в чем тут добро? — удивился монах.

— Так убежала, а денег не взяла. Деньга при нас осталась.

— Так остынет и вернется за ними, — сказал Волков. Подбросил шар на руке и добавил, — что ж за чертовщина в шаре этом?

— Нет добра в шаре этом, господин, — сказал монах, — лучше бы разбить его.

— Тогда уж лучше продать, — произнес Ёган.

— Пока ни бить его, ни продавать не буду, нужно найти вурдалака, может, шар поможет. А ты, монах, иди пока в трактир, посиди еще два дня, а там может управляющий тебе замену найдет.

— Да господин, — невесело сказал монах. Стал собираться.

— И думай, как нам вурдалака сыскать.

— Буду думать, — обещал монах.

⠀⠀

Глава двадцать первая Суд

— Тебя повесят всего три раза.

— А может нам повесить ещё девчонку и трактирщика?

— Нет, трактирщика нельзя, он готовит нам обед, и девчонку не надо — мы ведь не звери какие-то!

— Снисходительный суд решает вместо трёх повешений замуровать его в башню. Пускай помрёт там с голоду.

Только Волков вышел во двор, как увидел господ аудиторов, и пошел, хромая, к ним здороваться. Они раскланялись, и старший из аудиторов, магистр Кранц, сказал:

— Поздравляю вас с очередным успехом, господин коннетабль. Да, да, с очередным успехом. Мы все вами восхищены.

— Вы о чем? — спросил солдат.

— Ну, как же, вы опять поймали вурдалака, мы ходили смотреть. Ужасное существо.

— К сожалению, господа, это не вурдалак. Это всего-навсего девурер кадаверум, трупоед. Или сервус мортус.

— То есть, это всего-навсего слуга? Значит нужно искать господина? — спросил тощий Деркшнайдер, понимающе морща лоб.

— Да, мне еще надо найти самого гул-мастера или, как изволил выразиться господин Кранц, вурдалака.

— Тем не менее, то, что вы сделали, это уже подвиг, — продолжал старшина аудиторов. — Я пренепременно сообщу о вашем подвиге в своем отчете.

— В отчете? И перед кем же вы отчитываетесь? — спросил солдат.

— Перед канцлером его высочества, принца Карла, господином Нойбертом. По закону мы обязаны после аудита составлять для него отчет. К тому же, я знаю самого герцога, и не премину упомянуть вас в личной беседе с ним.

— Вы знаете и герцога? — удивился коннетабль.

— Конечно, мы все знаем нашего курфюрста и иногда встречаемся с ним, да хранит Господь нашего Карла Оттона Четвертого, курфюрста Ребенрее.

— Аудит всех его поместий, а у него их немало, делаем для него мы, — похвастался Деркшнайдер.

— Что ж, я буду вам очень признателен, — сказал солдат, а сам подумал:

«Герцог уж точно, будет чертовски вам признателен за упоминание обо мне, после того, как я прикончил его миньона-дуэлянта».

— Но мы же пришли сказать вам, — продолжал, не без самодовольства, Кранц, — что наша работа закончена. Мы сделали все на совесть и готовы зачитать отчет.

— Сейчас? — удивился Волков. — Господа, солнце только встало, а барон еще нет.

— Мы прекрасно это понимаем, мы готовы ждать.

— А нужно ли мне привести на слушание управляющего Соллона?

— Безусловно, мы обвиним его в подлости. Мы считаем, что он вор, — сказал Деркшнайдер.

— А нужен ли нам будет ландфогт?

— Нет, земельный судья нам не понадобится, — произнес Деркшнайдер. — Соллон служил барону, а значит, находится в его юрисдикции.

— То есть, сегодня барон сможет вынести приговор управляющему?

— Мы на это надеемся, тем более, что мы ходим сегодня же покинуть ваши гостеприимные места, — говорил Кранц.

— Что ж, давайте сделаем так, чтобы наши желания сегодня же сбылись, — отвечал солдат.

В главном зале замка были зажжены десятки свечей и ламп, от привычного мрака и следа не осталось. Огромный стол застелили сукном. Барон, баронесса и даже маленький сын барона сидели с одной стороны стола, а по бокам от них сидели господа аудиторы. Тут же было кресло и для коннетабля, но он, несмотря на боль в ноге, в него почти не садился. Он стоял за креслом барона.

У входа в зал было позволено стоять старостам деревень и лучшим из мужиков с их женами. Также без спроса в зал пролезла придворная челядь, и даже кто-то из мастеровых, что жили в Рютте, узнав о суде, пришли посмотреть. Для всех этих черных людей постелили на пол рогожу и стражники зорко следили, чтобы черный люд с рогожи не сходил. А напротив стола, за которым восседал барон и прочие господа, стояла лавка, на которой сидел Эммануэль Соллон и староста из Малой Рютте. Теперь Соллон совсем не напоминал того управляющего, которого некогда боялись все мужики, и крепостные, и свободные. Его дорогая когда-то одежда, была теперь драная и замызганная, сам он сильно похудел и зарос. Мужики с удовольствием глядели на падение этого грозного человека. Они считали, и не без основания, Соллона главным кровопийцей. Именно он гнал их на ненавистную барщину. Именно этот грязный человек считал им оброк, брал выход за зиму и драл проценты за все долги. Именно он, а не барон, которого они видели нечасто, был их главным врагом. Мужики и бабы, стоящие на входе в зал, не скрывали своей радости.

Магистр Кранц, дородный мужчина с красивой бородой, стал и, чуть повернувшись к барону, произнес с поклоном:

— Соблаговолит ли господин барон выслушать наш доклад?

Барон милостиво кивнул, и тогда, по левую руку от него, встал бухгалтер Виллим. Он взял в руки бумаги и начал читать. Читал он громко, четко выговаривая каждое слово.

— Итак, согласно договору, между господином Карлом Фердинандом Тиллем, бароном фон Рютте, и аудиторской комиссией в лице магистра Кранца, нотариуса Деркшнайдера, бухгалтера доктора Виллема, мы, вышеперечисленные, провели аудит имения и установили, что пахотной земли доброй имеется… — Он говорил громко, четко и монотонно, но понимать его было непросто. — А недоброй земли имеется в имении…

«Барон так долго не продержится, — думал солдат, глядя на кипу бумаг в руках бухгалтера, — заснет хоть и трезвый».

— Также пастбищ… — продолжал Виллим.

«Да и мальчишка столько не высидит».

— … и лугов под сенокос, и добрых опушек под сенокос и полян под сенокос…

«Да и я не простою столько с больной ногой».

— …и сто шестьдесят три двора, включая мельницы, водную и ветряную. Из них сто двадцать один двор мужиков в крепости и сорок два двора мужиков свободных. А из всех дворов только тридцать один двор имеет лошадь, а остальные все мужики безлошадны, а волов не имеет никто.

— Матушка, — зашептал маленький барон, — а можно мне уйти?

— Нет, вам нужно слушать, — твердо сказала баронесса, — учитесь и запоминайте.

Мальчишка свис с кресла, болтал ногами, разглядывал мусор на полу и не унимался, канючил. Глядел на Волкова и шептал:

— Коннетабль, скажите матушке, что мне можно уйти. Не хочу про мужиков и коров слушать.

Коннетабль его прекрасно понимал, но улыбнулся и сказал:

— Нет, господин барон, вы обязаны остаться. Сейчас будут судить человека, и вам как будущему синьору нужно знать, как проходит суд.

— …а мужиков, что плуг имеют — девять, а плуг с отвалом — всего двое, — бубнил Виллим, — остальные либо берут плуг в пользование, или пашут сохой.

— Значит нельзя уйти? — не унимался мальчик. — Мне надоело!

— Нет. Представьте, что вы воин, и стоите в строю перед сражением. Стоять приходится долго, и в холод и на солнце, но надо стоять и терпеть. Вы ж не попросите разрешение у командира выйти из строя, потому что вам надоело?

Баронесса с благодарностью поглядела на коннетабля.

— А зачем ждать, чего ждать в строю? — спрашивал молодой барон.

— Все ждут приказа командира.

— Не люблю ждать.

— Никто не любит ждать, но если вы собираетесь стать добрым рыцарем, вам придется учиться.

— …итого коров во всех дворах, кроме подворья барона, сто восемьдесят девять, а в одиннадцати дворах коров нет вовсе. Те дворы живут впроголодь. А быков у мужиков четыре, а волов и вовсе нет. Замечу, что для такого стада коров быки уже стары, нужно завести молодых быков. Чтобы все стадо могли покрывать. Птица…

Солдат хотел уйти сесть в свое кресло, но мальчик его остановил:

— Вы куда?

— Пойду, сяду.

— Останьтесь, — просил мальчик.

— Успокойтесь, барон, — сказала мать, — господин коннетабль недавно был ранен на дуэли, он еще не здоров и не может все время стоять рядом с вами.

— У вас болит рана?

— Беспокоит.

— Ну, тогда садитесь, а потом расскажите, как вы дрались на дуэли? — спроси мальчишка.

— Обязательно, — обещал Волков.

Он сел, с удовольствием вытянул ногу и подумал:

«Лишь бы барон не заснул».

А бухгалтер все вещал и вещал, а информация, которую он озвучивал, становилась все интереснее.

— …и староста Малой Рютте гонял мужиков на барщину четыре раза в месяц, а не три, как было уговорено с сеньором. Там было и в марте месяце, и в апреле месяце, и в мае. И в те лишние дни велел он мужикам рубить орешину и продавал ту орешину в монастырь по семь крейцеров за воз, итого продал девять возов, а сеньору о том не сказал. И в книгу то не записал, а деньги присвоил.

— Гнида! — Крикнул кто-то из мужиков.

Бухгалтер перестал читать. Волков чуть склонился над столом, ища взглядом того, кто крикнул, погрозил мужикам пальцем и громко сказал:

— Выгоню! — и потом добавил: — Продолжайте, господин бухгалтер.

— А еще требовал с мужиков… — снова начал тот.

«Господи, невыносимо нудный человек, — думал солдат, — наверное, все бухгалтеры такие».

Прошло уже много времени и много листов прежде, чем с делами старосты было покончено, и бухгалтер, наконец, перешел к тому, что интересовало солдата, к делам управляющего Соллона.

И тут все пошло по-другому. Эммануэль Соллон не собирался сидеть, сложа руки, как староста, понурив голову. Он то и дело перебивал бухгалтера и вступал с ним в пререкания. Каждую новую фразу о нем он встречал репликой «Врете! Не было такого! Выдумки! Вздор!» Сержант одергивал его, шептал ему что-то на ухо. Он, было, успокаивался, но ненадолго.

— А с крестьянина Ёгана Швайнефельда взял шестьдесят крейцеров, якобы пеню с долга шесть с половиной крейцеров, что тот задолжал два года назад за пользование господской лошадью, что он брал для вспахивания трех десятин под озимые.

— Лай собаки! Вы, что, поверите этому пьянице?!

Бухгалтер посмотрел на Соллона и ответил:

— Сей крестьянин готов поклясться в том перед Господом и перед сеньором.

— Так пусть выйдет и поклянется! — Настаивал Саллон.

— Пытаетесь затянуть слушание? — спросил магистр Кранц раздраженно. — Не выйдет. Потому что мы вас не судим — мы аудиторы. А в списке тех, кто на вас показал, шестьдесят три имени, и это только те, кто не испугался.

— Это все лживые свиньи! — крикнул бывший управляющий. — Они ненавидят меня за то, что я им не давал воровать и лениться!

— Господин барон, — произнес магистр, — прикажите привести тех мужиков, чтобы они свидетельствовали.

— Мужиков? А сколько их? — встрепенулся барон.

— Шестьдесят три.

— О! К дьяволу. Не думаю, что они все врут, — конечно, барон не собирался сидеть тут целый день.

— Абсолютно справедливо, — согласился магистр. — Бухгалтер, продолжайте.

— Это не суд! — заорал Соллон и постарался вскочить.

Волков дал знак сержанту, и тот все понял. Без разговоров, он врезал Соллону под ребра, тот скривился и сел. Этот удар вызвал бурю ликования среди стоящих у входа мужиков. Селянам нравилось, что кровопийцу управляющего бьют, как простого мужика, а бухгалтер тем временем продолжал читать:

— Аудиторы пересчитали свиней, коз, гусей, овец, кур и уток…

Казалось, всему этому не будет конца. Волков то и дело косился на барона, дабы убедиться, не заснул ли тот, но барон сидел насупившись, не спал, слушал. А солдат сам начал тереть глаза, когда нудный бухгалтер дошел до мельниц, и он удивился, когда услышал:

— …подведя баланс всего вышеперечисленного, комиссия постановила, что в добрый год имения, все хозяйство в совокупности, может и должно давать доход от ста семидесяти до двухсот талеров, а в худой год от ста двадцати до ста шестидесяти. Комиссия считает, что управляющий Саллон Эммануэль и его дружки ежегодно уворовывали у своего сеньора от сорока до семидесяти талеров. На этом все.

Бухгалтер Виллем хотел сесть, но не успел.

— Ложь! — заорал Соллон, опять вскакивая. — Все ложь! Ложь! Ложь! Ложь!

— Зачем же ложь? Вот вам все цифры и все подписи, — бухгалтер показал Соллону пачку бумаг. — А вот бухгалтерские подсчеты и обоснования. — Он показал другую пачку бумаг. — А вот показания мужиков, — он потряс в воздухе третьей пачкой бумаг. — Никакой лжи тут нет, господин Соллон. Все комиссионеры считают, что вы вор.

— Лжецы! — заорал Соллон. — Все придумано! Все ваши расчеты ложны, а показания — подделка. Вы все куплены!

— И кем же мы куплены? — искренно удивился магистр Кранц.

— А вон им! — Бывший управляющий указал на коннетабля. — Им! Он уже и управляющего из вашей шайки назначил!

— Смиритесь, Соллон, вы пойманы и разоблачены. Ваш сеньор вам не доверяет, а мужики вас ненавидят. Вы вор, господин Соллон, и ваш сеньор сейчас вынесет вам приговор.

— Нет-нет! — снова заорал бывший управляющий. — Я требую настоящего суда, а не этого балагана!

— Что вы себе позволяете?! — вдруг заорал барон и вскочил. — Мой суд вы считаете балаганом?! Вы мерзавец и вор!

— Я требую суда ландфогта! Пусть меня судит ландфогт!

— Это не обязательно, — спокойно заметил нотариус Деркшнайдер. — Согласно эдикту принца Карла, курфюрста славной земли Ребенрее, да продлит Господь его дни, добрый барон фон Рютте рукой своей давал хлеб вам, а значит, был вам сеньором, то есть и судить он вас может сам, не отдавая вас под суд доброго графа и ландфогта местного, Леопольда вон Шлоссера.

Сказано это было негромко и спокойно, но это тихое спокойствие убило Соллона, он устало опустился на лавку, уставился в пол под ноги. Он проиграл, он сдался и сгорбился.

— Итак, господин барон, — продолжал магистр Кранц, — принимаете ли вы нашу работу и будете ли вы выносить вердикт по поводу своих людишек, что обворовывали вас? Если да, то ваше решение мы оформим юридически, как решение судебное. Прямо сейчас.

Волков встал и зашел с правой стороны от кресла барона, стоял за его спиной, ждал.

— Ну? — спросил барон у него тихо. — Что с ним делать?

Волков произнес только одно слово:

— Виселица.

— Помилосердствуйте, я с ним за одним столом столько лет просидел.

— Вы сидели за одним столом с крысой. В одной из рот, в которой я служил, такую же крысу, которая обворовывала своих друзей, резали на куски, причем резали так, чтобы не сдох стразу.

— Может, обойдемся кнутом и клеймом?

— Ну, ежели желаете, чтобы следующий управляющий вас обворовывал точно также, можете быть милосердным.

— И все-таки…

— Не забывайте: он еще хотел отравить меня, а отравил мальчишку.

— Я понял, понял, — барон встал нехотя, глянул на Волкова, который неотрывно смотрел на него и произнес: — Соллон, вы сидели за моим столом и брали на руки моего сына, и называли меня другом, а сами воровали у меня.

Он замолчал, обернулся на солдата, надеясь, что тот смягчится, но солдат тихо прошептал:

— Виселица.

Барон повернулся к Соллону и произнес:

— Я приговариваю вас к повешению.

— Что?! — заорал Соллон. — Да как вы смеете?! Я для вас делал все, что мог! Я делал для вас все!

А мужики в проходе одобрительно загалдели, а вот аудиторы были удивлены приговору.

— Вы уверены, барон? — спросил магистр, уставившись на барона.

— Барон уверен, — твердо сказал солдат, склоняясь к магистру и заглядывая ему в лицо. — Абсолютно уверен.

— Ты просто хочешь меня убить! — заорал Соллон. — Чертов наемник! Просто убить.

Волков предполагал, что до этого дойдет, и он был к этому готов. Он подал знак, и в зал, расталкивая мужиков и баб, что толпились возле входа, двое стражников ввели, а вернее, точнее втащили, калеку Стефана. Кривобокий сын ведьмы почти не мог идти. Стражники бросили его на холодный каменный пол перед сапогами Соллона.

— Господин барон, господа аудиторы и вы, добрые люди Рютте, я, ваш коннетабль, заявляю, что бывший управляющий Соллон пытался меня отравить. Отравить при помощи яда, что сделала ведьма и при помощи ее сына, который принес отравленную еду в замок. Но, как вы все знаете, отравился не я, а поваренок с кухни, который выпил вино, предназначавшееся мне. Господин нотариус Деркшнайдер, скажите, что грозит отравителю в доброй земле Ребенрее?

Нотариус Деркшнайдер, знаток законов, встал и четко произнес:

— Коли отравителем является жена — то сожжение, а коли отравителем является муж — то на усмотрение судьи: закапывание в землю живым или четвертование.

— Ну, так что вы выбираете, Соллон? Петлю, могилу или топор?

Соллон ничего не ответил, он сидел и смотрел на Волкова с ужасом.

— Ясно, — сказал Волков. — Господин барон, как ваш коннетабль, я прошу приговорить к повешению соучастника отравления, сапожника Стефана, сына ведьмы.

Барон буркнул без всякого желания, лишь бы быстрее закончить все это:

— Приговариваю.

— Стефан, — продолжал Волков. — Твой сеньор был милостив к тебе, и тебя всего-навсего повесят за твои преступления.

Люди у прохода одобрительно загудели, они полностью поддерживали коннетабля.

А со старостой из малой Рютте решили быстро, так как он раскаялся и отдал часть денег, по его согласию его обратили в крепостного, хотя все дети его остались свободными. Староста, насмотревшись приговоров о повешении, был несказанно рад, что остался жив. Пообнимавшись с семьей, тут же ушел.

— Добрые жители Рютте, — громогласно объявил Волков, — вор и убийца Соллон и сапожник Стефан будут повешены на площади после обедни.

Мужики снова одобрительно гудели, и даже славили коннетабля и выходили из зала, а стражники уводили приговоренных. А барон, довольный, что все закончилось, встал и сказал:

— Я рад, господа аудиторы, что вы приехали и навели порядок у меня в доме.

Все господа аудиторы встали и поклонились народу, а магистр Кранц произнес:

— Мы рады, господин барон, помочь вам, но это не только наша заслуга. Мы просто приехали и посчитали, а порядок в вашем доме наводит ваш славный коннетабль.

— Да-да, — закивал барон, — тут вы правы, тут вы правы.

— О вашем добром коннетабле молва идет по всей округе. — Добавил Деркшнайдер.

— Да, вы все не лыком шиты, — сказал барон, — поэтому я приглашаю вас и коннетабля на прощальный обед.

— Мы польщены, господин барон, — улыбался магистр.

Так и начался добрый обед, перешедший в ужин.

К вечеру, когда вино и веселье лилось рекой, а Волков был уже не совсем трезв, к нему подошел старый слуга барона Ёган и сказал на ухо:

— Господин коннетабль, вас там девица дожидается.

— Девица? — спросил солдат. — Девица — это кстати.

Он извинился и вылез из-за стола, не смотря на протесты барона и аудиторов. Пришлось пообещать вернуться.

Во дворе замка его ждала Брунхильда.

— Деньги то вы мне не отдали, — не здороваясь, с раздражением начала она.

— Деньги? Какие еще деньги?

Волков улыбался, пытался ее обнять и схватить за грудь.

— Да не придуривайтесь, я ушла утром, а деньги не взяла. Десять крейцеров гоните! — она не давала себя ни обнять, ни хватать. Ловкая.

— А-а, ты про деньги, — он все-таки пытался ее обнять, но девушка была непреклонна.

— А ну-ка, куда вы! — девушка вырвалась из его рук. — Не лезьте ко мне, я за деньгами пришла.

— Да ладно тебе, — не отставал солдат.

— О-о, а вы, оказывается, бельма залили. А я чувствую, винищем несет, — злилась девица. — Сказала «нет», значит — «нет».

— Ишь ты, «нет» она сказала.

— Вижу, пьяный вы. Ладно, завтра приду, — она собралась уходить.

— Стой! — Волков полез в кошель, стал отсчитывать монеты, — вот, держи. Только расскажи, что в шаре видела.

— Ой, отстаньте вы, чтоб вам пусто было, — девица уже разозлилась не на шутку и пошла прочь.

— Стой! Возьми деньги! — Волков догнал ее. — Бери, пятнадцать крейцеров даю.

Девушка быстро, как кошка лапой, забрала деньги, тут же закинула их в лиф платья, развернулась и быстро пошла, не прощаясь.

— Да стой ты! — догонял ее Волков. — Расскажи, что в шаре видела, мне нужно знать, чтобы поймать вурдалака. В умной книге написано, что женщины в шаре могут что-то увидеть. Я-то ничего толком, кроме глаза ведьмы, там не видал.

Брунхильда остановилась, посмотрела на него исподлобья и сказала:

— Я видела, как людоед моего брата убивал.

— Да иди ты?! — не поверил солдат.

— Да, — злобно сказала девушка. — Видела я, как он ему ногой на поясницу наступил и за ногу его дернул, а поясница хрустнула, а упырь моего брата закинул на плечо, — девушка всхлипнула. — А он еще жив был, а кричать не мог, и на меня смотрел, а людоед шел себе…

— А где ж это было? — спросил Волков.

— Ой, да отвяжешься ты от меня?! — заорала девица на весь двор. — Зачем пытаешь?! Через кусты он шел, — она зарыдала, — по болоту.

Девушка кинулась бежать вон из замка, солдат за ней не пошел. Стоял, чесал подбородок и думал, а затем он двинулся в донжон, но не дошел, ему стало и не до застолья у барона, да и хмель как-то выветрился на улице.

Думал, ходил, и остановиться не мог, зашел на конюшню и велел конюху оседлать одного из своих коней. И пока не стемнело, поехал в деревню, толком сам не зная зачем. Доехал до площади, остановился у виселицы, где висел упырь, некоторое время рассматривал его в нелепой надежде узнать что-то, что помогло бы ему найти хозяина этой твари. Так ничего и, не увидев, поехал в трактир, где должен был быть монах, там он его и нашел.

Тот сидел в углу и старался не обращать внимание на пьяный гомон, распутные песни и веселых местных девок. Он следил за разносчицами еды, отмечая на клочке бумаги количество пивных кружек и тарелок, что те разносили, после чего плюсовал деньги в длинный столбец. Когда Волков сел рядом, монах обрадовался:

— О, вы! Говорят, барон управляющего сегодня на смерть осудил.

— Да Бог с ним, с управляющим, у тебя как дела?

— С деньгами как обычно, деньги идут, но будет хуже, чем вчера. Вчера, когда упыря вешали, много народу пришло.

— Завтра управляющего вешать будут, еще больше народу придет. С управляющим мы вопрос решили, а вот что с вурдалаком делать — ума не приложу.

— По чести говоря, я и сам не знаю, — сказал молодой монах, — думаю об этом. Деньги считаю, а сам думаю. Понятно только одно — пока мы гул-мастера не изловим, он так и будет людей в трупоедов обращать, а вам так и придется их развешивать.

— В том то и дело, — соглашался Волков. — Я надеюсь, что шар нам поможет.

— Который вы у ведьмы отобрали? Злой он, как он поможет?

— Пока не знаю, ты сам-то в нем что видел?

— Да муть одна. По сути, ничего и не видел.

— Вот и я по сути… — солдат замолчал и случайно обратил внимание на девочку лет четырнадцати.

Та была в убогой одежде, босая. Она грязной тряпкой вытирала разлитое пиво со стола и лавки. Волков спросил:

— А это кто?

— Это? — взглянул монах. — Это Агнеска, сирота. У нее одна бабка болящая, а девчонка тут пробавляется. За еду да деньгу медную.

Волков окликнул девочку и поманил рукой.

— Пойди-ка сюда.

Девочка послушно подошла, не выпуская грязной тряпки из рук, поклонилась.

— Как тебя звать?

— Агнес, господин, — ответила та.

Была она не очень красива, худа, невысока, абсолютно не развита как девушка, ряба, да еще малость косоглаза.

— Ты знаешь, кто я?

— Да, господин, вы наш коннетабль.

— Хочешь заработать пару крейцеров? — спросил солдат, разглядывая ее.

— Коли вы мне блуд предлагаете, то напрасно. Истово верю я и свою душу чистую на серебро не променяю. И блуд вам предлагать — грех. Вам грех, — уточнила она.

— Да что ты, глупая, — сказал монах. — Господин коннетабль блуд тебе никогда не предложит. Такие, как господин коннетабль, — оплот церкви нашей.

— Тогда простите, — сказала девочка. — Если вам что-то прибрать, постирать или помыть нужно — то я согласна.

— А ты, значит, в Господа нашего истово веруешь, — заметил солдат.

— В Господа нашего верую, и церковь нашу чту, и пастырей наших почитаю. Все посты соблюдаю и ко всем обедням хожу, каждую неделю причащаюсь и все заповеди исполняю.

— Молодец, — одобрил солдат, кивая головой.

— А что же вам сделать нужно, господин? — она смотрела на него, чуть кося левым глазом. — Я даже и не знаю, чем смогу помочь такому господину.

— Посмотришь в шар и скажешь, что видишь.

— В какой еще шар?

— В стеклянный, — сказал Волков.

— А к чему мне?

— Так надо мне.

— Ну, ежели вам надо, то погляжу. Авось, спина не переломится.

— Ну, пошли тогда, — Волков встал. — Монах, пошли, поможешь мне на коня сесть.

Солдату было стыдно, но нога разболелась так, что сесть на коня он сам не смог бы.

Монах ему помог, а потом подсадил к нему девочку на коня. Агнес была немного не в себе от волнения. Никогда в жизни она еще не ездила верхом на коне, никогда в жизни столь важный господин не уделял ей внимания. Так они и въехали в замок, а как только они въехали — за ним следом прибежал монах. Очень уж хотелось брату Ипполиту видеть, как Агнес будет смотреть в шар. Коннетабль не стал упрекать его в том, что он бросил трактир. Они втроем поднялись в башню, а за ними пришел и Ёган узнать, что там задумал господин.

Волков посадил девочку на кровать, несмотря на ее грязное платье и давно не мытые ноги, сам уселся рядом. Ёган достал из ларца шар и протянул его девочке, та, чуть опасаясь, взяла его нежно, как живой, подержала в руках, улыбнулась неожиданно и произнесла:

— О Боже, какой он теплый.

Трое мужчин переглянулись. Теплым его никто не считал, а девочка стала гладить его, как зверька, а потом поглядела на Волкова и спросила:

— И что? Если я в него погляжу — то вы дадите мне два крейцера?

— Да, если поглядишь и увидишь там что-то — дам тебе денег.

— Ах, вот как, мне там нужно еще что-то и увидеть? А что?

— Не знаю, что увидишь. Хотя, меня интересует, где прячется вурдалак.

— Это такой, которых вы на площади вешаете?

— Нет, вешаю я его слуг, а мне нужно знать, где прячется их хозяин.

— И, что, вы думаете, что я, — она погладила шар, — смогу его там увидеть?

— Ну, пока не поглядишь — не узнаем.

— Хорошо-хорошо, — закивала головой девочка.

Она подняла шар, поднесла его к лицу и уставилась в него. Смотрела долго, все приближая и приближая шар к глазам. Солдат, монах и Ёган терпеливо ждали, а девочка начала хмуриться, как будто пыталась увидеть что-то далекое. Потом постепенно ее лицо становилось менее напряженным, а вскоре, когда шар почти касался ее носа, она вдруг заулыбалась. Волков, Ёган и монах старались не дышать, ожидая, когда девочка оторвется от шара и что-нибудь скажет. Вскоре так и произошло. Агнес аккуратно положила шар на перину рядом с собой, посмотрела на солдата и произнесла:

— Мне нужно раздеться.

— Совсем? — спросил тот.

— Да.

— А зачем?

— Не знаю, но нужно.

— Нам, что, выйти?

— Как хотите, мне все равно, — вдруг сказала девочка, встала с кровати и скинула с себя ветхое, несвежее платье, потом снова села на кровать, абсолютно голая, взяла шар и поднесла его к глазам. Три взрослых мужчины смотрели на нее оторопело. У Волкова ее тщедушное тельце не вызывало ничего кроме чувства неловкости, да и у остальных, видимо, тоже. Они просто ждали, когда она, наконец, оторвется от шара, а она не отрывалась, только чуть улыбалась и продолжала глядеть внутрь шара.

— Ну? — наконец не выдержал солдат. — Видишь что-нибудь?

Агнес его даже не услышала, тогда солдат потянул ее за руку, в которой девочка держала шар.

— Видишь что-нибудь?

— Не мешай! — вдруг зло и резко ответила девочка, даже не глянув на него.

Ёган и монах удивленно переглянулись. Они и не знали людей, которые осмелились бы в таком тоне говорить с коннетаблем, но Волков не обратил на грубость девочки никакого внимания. Он просто отобрал у девочки шар, и та сидела на кровати голая, не понимая, что происходит, как будто проснулась в незнакомом месте.

— Ну, что ты там видела? — повторил солдат.

И тут Агнес поняла, что она голая среди мужчин. Вскочила, стала одеваться.

— Так ты ответишь или нет?

Девочка слегка тряслась, ее даже передергивало, словно от холода, она смотрела в сторону и вдруг произнесла раздраженно:

— Она хочет вернуть шар.

— Кто "она"? — спросил солдат.

— Его хозяйка.

— Ведьма? Она мертва два дня как.

Агнес стояла, продолжая глядеть в стену и повторила:

— Она хочет вернуть шар. И сына. И еще убить вас. Она что-то придумывает.

Коннетабль, какое то время раздумывал, глядя на Агнес пристально, а потом произнес:

— А ну-ка пошли со мной.

Все четверо спустились вниз, и пошли в донжон. Там, за столом, ужинали дворовые и стражники. Там же был управляющий и Сыч.

— Сыч, — сказал солдат, — ты ведьму дохлую куда дел?

Сыч встал из-за стола.

— Так это… Я управляющему сказал, он приказал мужикам, вон тем, — он указал на двух дворовых мужиков сидевших в конце стола, мужики тут же поднялись, они были заметно напуганы.

— Куда дели ведьму? На кладбище?

— Так это… Поп велел на кладбище ее не хоронить.

— И я велел, а где похоронили?

— За околицу повезли.

— Место помните?

Мужики стояли, мялись.

— Ну, что? — настаивал солдат. — Где яму ей копали?

— Так сбежала она, — ответил один мужик.

— Как сбежала? — не верил Волков.

— Под рогожей в телеге лежала, а как за околицу выехали… Я случайно через плечо глянул…

— Ну?

— Ну, через плечо глянул, а она сидит, на меня бельмо свое таращит.

— Сидит?

— Да, господин.

— И что дальше?

— Сидит и вот так пальцем у меня перед глазами туда-сюда-туда-сюда, — мужик помахал пальцем.

— И что?

— И все. Мы поехали в замок.

— А она? С ней-то что? — не успокаивался Волков.

— Мы не знаем, — понуро сообщил второй мужик. — В телеге ее не было.

— Болваны! А почему не доложили?

— Так это… — мужик пожал плечами, — боязно было.

— Боязно, — передразнил ее солдат, — дурни.

Волков повернулся к сержанту.

— Двойную стражу к приговоренным, и сам там ночуй, как бы она за сынком своим не пришла.

— Да, господин, — кивнул сержант. — Эй, слышали, что сказал господин коннетабль?

Стражники слышали, кивали головами, а солдат, морщась от боли, сел на лавку, притянул к себе Агнес и, глядя ей в глаза, тихо спросил:

— А что еще видела?

Девочка не отворачивалась, глядя ему в глаза, тихо ответила:

— А все остальное — то не про вас, вас не касаемо.

— Я сам буду решать, что касаемо, а что не касаемо.

— Отстаньте, — раздраженно шептала Агнес, — голова у меня болит. Все, что вам нужно знать, так это то, что ведьма жива и шар вернуть хочет. Шар она хочет вернуть больше, чем сына, а вас она ненавидит люто.

Солдат не удивлялся почему-то такому непочтительному разговору с ним, так же грубо вела себя и Брунхильда после того как в шар заглянула.

— И где же она?

— В норе какой-то.

— А где нора?

— Не ведаю. Отстаньте, все я вам сказала, спать хочу.

Солдат достал две мелких монеты, вложил девочке в руку:

— Можешь здесь в людской ночевать.

— Правда? — тон девочки изменился. — Спасибо, господин.

Спал он плохо, ломило ногу всю ночь, приходилось ворочаться, чтобы найти положение, в котором нога не болит. Дождался утра, а утро выдалось дождливым. Серый свет едва проник в окно, как в дверь постучались, вернее даже поскреблись.

Ни Ёган, ни монах даже не пошевелились. Дрыхли крепко, под шум дождя.

— Эй, лентяи, — окликнул их солдат, на всякий случай подтягивая к себе меч поближе, — гляньте кто там.

Монах поднялся, пошатываясь со сна, пошел, открыл дверь. На пороге стояла Агнес.

— Я к господину, — говорила она. И смотрела на монаха, чуть кося глазами.

Монах ее впустил. Не мог он не впустить, уж больно странным был взгляд девочки. Она словно ждала отказа, готовясь начать борьбу за проход в покои.

— Заголяться, что ли, опять пришла? — спросил Ёган спросонья, глядя на нее.

А она только зыркнула на него, да так, что тот аж сел на своем ложе.

— Ишь ты, — восхитился Ёган, — сама квелая да косая, а смотрит змеей.

Агнес не удостоила его ответа, подошла к кровати, к Волкову и, поклонившись, заговорила:

— Господин, вам постирать ничего не нужно? Могу полы мыть, или заштопать чего. Я все могу по хозяйству, могу за огородом ходить, могу за скотом.

Солдат смотрел на нее с интересом:

— Да? И какую плату ты хочешь? — спросил он.

— Да вы, небось, знаете какую, — заявила девочка.

— Небось — знаю, небось — не знаю. Ты говори, чтобы я не гадал. Что в плату хочешь?

— Буду делать все, что по хозяйству нужно, а за это в шар буду смотреть, когда захочу.

Агнес явно волновалась, она мяла свои натруженные ручки.

Волков хотел было сесть на кровати, да сделал это так неудачно, что в ноге дернулось какая-то жила, словно иглой ткнули. Его лицо перекосилось от боли.

— Не дозволяйте ей, господин, в шар пялиться, — сказал Ёган.

— Почему? — пережидая приступ, спросил Волков.

— Она ж и без шара с придурью, а с ним и вообще умом тронется.

Девочка неожиданно повернулась к нему и сквозь зубы, с шипением и злобой тихо произнесла:

— Замолкни, холоп.

— Вот и я об этом, — подтвердил свои слова Ёган, жестом указывая на нее, — одно слово припадочная. — И разъяснил: — Дура же!

— Это я дура? — взвизгнула Агнес. — Меня наш поп хвалит, я все псалмы наизусть помню. И до тысячи считать умею! И все жития первых святых помню со дня вечери.

— Неужели все псалмы помнишь? — не поверил монах Ипполит.

— Все сто пятьдесят, — гордо отвечала девочка.

— Монах, спроси у нее что нибудь, — сказал солдат.

— Читай девяностый, — предложил монах.

— Живый в помощи Вышняго в крове Бога небесного водворится, — затараторила девочка, — речет Господи заступник мой, прибежище мое…

— Ладно, — прервал ее монах чуть растеряно, — читай двенадцатый.

Агнес, чуть задумалась, подняла глаза, к потолку вспоминая и заговорила:

— Доколе, Господи забудешь ты мя до конца? Доколе отвращаешь лицо свое от мене? Презри и услышь мя, Господи Боже мой, просвяти очи мои, да не когда усну в смерть, не когда речет враг мой, укрепихся на него…

Монах с изумлением смотрел на нее, Ёган с подозрением, солдат с непониманием, а она все читала, пока не дочитала почти до конца:

— Но я на милость твою уповаю, да возрадуется сердце мое о спасении Твоем. Буду петь Господу…

— Хватит, — сказал Волков, — ясно знаешь.

Агнес стояла гордая, с вызовом поглядывала на Ёгана.

— Ну, то самые известный псалмы, — нерешительно произнес Ипполит.

— Так другие спрашивай, какие хочешь, — твердо сказал девочка.

— Ну, давай тридцать седьмой, — сказал монах.

— Не нужно, — перевал его солдат, все еще кривясь от боли, — Ёган прав, девочка, умом ты тронешься от этого шара. Ступай в свой трактир.

Но девочка не пошла в трактир, она подошла еще ближе к солдату положила руку на перину и произнесла:

— Корчит вас от ноги, господин. Хотите, боль отгоню?

Не дожидаясь разрешения, она откинула тяжелую перину одним движением маленькой руки. И сразу нашла место в ноге, откуда расползалась боль. И положив на него свою мозолистую руку, заговорила торопливо, при этом смотря в стену:

— Мясо, что к кости прирастает, криво заросло после раны. Оттого жилу главную теребит. Оттого и боль идет. Так будет всегда. До смерти. Со временем легче будет, но до конца никогда не отпустит. Хромать будете, пока не помрете.

— Бредишь? — спросил солдат с раздражением. — Откуда знаешь?

— В шаре видела.

— Что ты там видела? — продолжал раздражаться солдат. — Рану мою? Мясо? Жилу?

— Нет, ни рану и ни жилу, а видела, как стою тут и говорю вам это.

— Значит, врала мне вчера, когда говорила, что обо мне в шаре ничего не видела кроме ведьмы.

— Не врала, не помнила, а сейчас как встала возле вас, так и прошибло меня. Все, что вчера в шаре про это видела, то и сказала. И говорю я, а словно не я.

— Гоните ее, господин, горя мы с ней хлебнем. Дурная она, — сказал Ёган.

— Слышишь, что он говорит? — спросил солдат у девочки.

— Боится он, ему и положено, оттого он и холоп, а вы уже про страх и вспоминать не умеете. Оттого вы и людоедов ловите.

— Значит, говоришь, до старости хромать буду? — произнес Волоков, откидываясь на подушки.

Она стояла, не убирая руку с его ноги, и молчала. И кивала.

— Значит, до старости я доживу?

— Мне-то не ведомо, господин, — отвечала девочка.

— Ты ж сама только что говорила, — напомнил монах.

— Да неведомо мне то, — отвечала Агнес. — Я сказала то, что в шаре видела и все.

Пока она это все говорила, боль, на удивление, прошла, нога почти не болела.

— Иди в трактир, — сказал солдат, — я подумаю. Ёган, дай ей крейцер.

Ёган нехотя, но без обычных замечаний достал деньги и дал девочке, та низко поклонилась и даже попыталась поцеловать Волкову руку, он не дал. И она вышла. Только после этого Ёган произнес:

— Вот вы, как хотите думайте, а я скажу вам, что она ведьма. И, как по мне, она ведьма похлеще старухи будет. Просто она молодая еще.

Солдат посмотрел на монаха, ожидая от того суждения, и тот сказал:

— Страшная она. Псалмы читала, будто кого проклинала.

— Ясно, — сказал Волков.

Может быть, оба они были правы, и Ёган, и монах, да вот только нога у него не болела совсем.

— Ладно, собирайтесь, нам сегодня людей вешать. Ёган, мыться, одежду, завтрак. Монах, пойдешь в трактир — забеги к попу, скажи, что скоро висельников на площадь привезут.

Ёган и монах ушли, а Волков остался лежать в кровати. За окном тихо шуршал дождь, а он думал: «А девчонка и вправду страшная, да и Бог с ней, лишь бы помогла найти мертвеца».

Сколько солдат не кутался в плащ — но под проливным дождем от воды тот не спасал. Одежда быстро промокла, и сначала заныло плечо, а потом и нога. Надо было бы слезть с коня, чтоб ногу не ломило, да слезать было некуда, вся площадь была огромной лужей. Зеваки, собравшиеся поглазеть на повешение, терпеливо ждали. Пока привели Соллона, потом притащили несчастного, истерзанного пытками калеку.

— Господь всемилостивый, когда же он закончится, — произнес барон, разглядывая тучи и протягивая Волкову флягу с вином.

Тот только вздохнул в ответ, глядя на попа, который уже бесконечно долго говорил с сыном ведьмы, невзирая на дождь. Волков взял у барона флягу. Сержант, Сыч и стражники терпеливо ждали, когда поп отпустит грехи одному и перейдет к другому. Наконец, поп перешел к Соллону и осенил его святым знамением, начал с ним говорить.

— Сержант! — крикнул барон.

Перепрыгивая лужи, сержант подбежал к барону.

— Скажи попу, чтоб поторопился, мы промокли до костей, а коннетабль еще не выздоровел.

Сержант кивнул и побежал к попу. Поп, послушав сержанта, тоже понимающе кивал, но это никак не повлияло на скорость процесса. Соллон явно не торопился умирать и что-то говорил, говорил и говорил священнику. Наконец, барон не выдержал и заорал:

— Сержант, заканчивайте там уже!

Сержант вежливо отстранил попа, несмотря на его протесты, и они быстро с Сычом вздернули калеку. Поп еще что-то бормотал и осенял святым знамением Соллона, когда Сыч надел тому петлю на шею. Поп не успел даже договорить, как Сыч и сержант потянули веревку. Вскоре зеваки стали разбегаться, все было кончено.

— Фольков, поехали, выпьем горячего вина с медом и специями, а то заболеете, — предложил барон.

— Да, хорошая мысль, — согласился солдат.

И тут в пелене дождя он увидел крепкую повозку с добрым возницей. Повозка катилась с востока к замку.

— Я поднимусь к вам, господин барон. Выясню, кто это, и поднимусь.

⠀⠀

Глава двадцать вторая Трактир

Шейлок

Сойдёмся же у нотариуса.

И вексель будет там готов.

Антонио

Ступай же, добрый жид, ступай.

В донжоне на первом этаже было тепло. Управляющий Крутец велел разжечь очаг. Он и Волков сидели за столом. Приезжему они присесть не предложили. Богато одетый молодой человек лет девятнадцати стоял напротив с гордым видом и ждал, пока управляющий закончит читать бумагу.

Крутец закончил читать и поднял глаза на юношу. Они оба были одного возраста и оба важничали друг перед другом. И все-таки Крутец был важнее. Улыбаясь, он произнес:

— Так вы и есть Абрам Гирш, который выкупил трактир в деревне Рютте у Авенира бен Азара?

— Конечно, это я и есть, — ответил молодой человек с заметной долей сарказма.

Честно говоря, ему было обидно, что эти двое, молодой управляющий, который вряд ли старше, чем он, и солдафон-коннетабль, даже не предложили ему сесть. И он должен был стоять, как проситель, как какой-нибудь мелкий купчишка, а они, как господа, рассматривали его просьбу. А ведь это была вовсе не просьба. Это было правильно оформленная купчая, которая давало ему право владеть трактиром.

— А вы из каких Гиршей? — спросил управляющий, откладывая бумагу. — Из тех, что из Креденбурга? Или из тех, кто из Байронгоффа?

— Это одни и те же Гирши, и я из них, — не без гордости сказал юноша.

— И с каких же это пор Гирши стали интересоваться шинками? Вы ведь всегда были мытарями и ростовщиками.

— Этот трактир я купил по случаю, — отвечал Абрам Гирш небрежно. — Были лишние деньги, и почему бы не купить, подумал я. Или вы считаете, что я не имею права?

— Имеете, имеете, — заверил молодой управляющий молодого покупателя. — В землях государя нашего, императора, вы имеете право покупать все, что захотите, кроме земли.

— Так я землю и не покупаю, я покупаю трактир.

— Абсолютно верно. Вот только нотариус, что заверил вашу купчую, как я вижу, — Крутец опять заглянул в бумагу, — он же из Креденбурга.

— Да, я заверял сделку там.

— В таком случае, я буду вынужден сделать запрос вашему нотариусу, вы уж извините, но пару недель вам придется подождать, прежде чем вы вступите во владение трактиром.

— Что это значит? — насторожился Абрам Гирш.

— Не волнуйтесь, это простая формальность, простая формальность. Вы ведь знаете, ваш герцог не любит нашего герцога, а наш герцог не любит вашего, поэтому наш прошлогодним эдиктом велел проверять ваших нотариусов, не воры ли, не мошенники.

— Это возмутительно, — сказал юноша.

— Успокойтесь, господин Гирш, ваши юристы делают то же самое. Как говорится, господа бранятся, а у подданных синяки.

— А если я заверяю купчую у вашего нотариуса?

— Вступите в правообладание немедленно.

Абрам Гирш недовольно забрал бумагу со стола.

— Я не буду ждать две недели, я оформлю все у вашего нотариуса.

— Это правильное решение, — заметил Крутец. — Ведь прибыль за две недели значительно превысит затраты на нотариуса.

Гирш еда заметно поклонился из вежливости и хотел уйти, но его остановил Волков.

— Гирш, передайте Авениру, что я все еще жду деньги, что он обещал.

Гирш нагло ухмыльнулся Волкову прямо в лицо:

— Вряд ли я смогу.

— То есть? — не понял солдат.

— Я веду дела не с Авениром бен Азаром, а с его семьей, с его доверенными лицами.

— Ну, что ж, так передайте его семье, его доверенным лицам, что он сбежал, не заплатив обещанного.

— А расписка у вас имеется? — поинтересовался юноша ехидно.

— Нет, он обещал мне на словах.

— Ну, раз так, — нагловато заявил юноша, — то и денег вы не получите. Как говорится, нет подписи — нет золота.

— Хорошо, а как мне найти Авенира?

— Я не знаю. Думаю, что он уже далеко, — юноша повернулся и пошел к выходу.

— Какой наглый, — вслед ему произнес Крутец. — Думает, что если его семья кредитует герцога Ренбау, то может вести себя невежливо даже в нашем герцогстве.

— И, что? Этот сопляк через пару дней вступит во владении трактиром и будет нам здесь мозолить глаза?

— Вряд ли. Гирши такими мелочами не занимаются, — ответил Крутец, — он его перепродаст.

— Может, выкупим? — предложил солдат.

Конечно, Волков был солдатом, смышленым, но солдатом, а вот Крутец был из рода городских чиновников да еще с университетским образованием. Он приблизился к Волкову и зашептал:

— Можно, кончено, и выкупить, а можно и…

— Что?

— Сжечь его, — продолжат управляющий.

— Сжечь? — удивился солдат.

— Да, сжечь. А на его месте построить больше и лучше, с хорошими номерами, с печью и с хорошей кухней. И это будет дешевле, чем купить.

— А разве Гирш не предъявит нам претензии?

— В том то и дело, что нет. Вы, что, закона не знаете?

— Какого закона?

— Закона о земле, принятом еще при Людвиге Втором Справедливом.

— Нет, не знаю.

— Так вот, — пояснял Крутец. — Любой, кто приобретает землю в славном герцогстве Ребенрея, должен принести присягу принцу Карлу, а присяга приносится как?

— Как? — спросил солдат.

— Во время присяги вы должны положить руку на Святое Писание. Ни один жид никогда не положит руку на святую книгу. Скорее, он согласится ее отрезать. Поэтому ни Гирши, ни кто-либо другой, не могут купить землю, только строение.

— Теперь ясно, — произнес Волков.

— Спалим трактир и построим лучше старого. Леса кругом много. Мужики есть. Мастеровых наймем. Поставим добрый трактир с конюшнями и амбарами, и будет стоить он нам пятьдесят талеров максимум.

— А Гирш? — Волков не был уверен, что это хорошее дело.

— А Гирш пусть катится к чертям. У нас свой герцог и свой барон.

— Ну, не знаю, — сомневался солдат.

— Этот Гирш смеялся над вами и нагло себя вел, и предлагал вам самому искать какого-то Авенира, чтобы долг вернуть. Когда спалим трактир — он этого Авенира из-под земли найдет, чтобы деньги вернуть. Хотел бы я посмотреть на их ругань, — засмеялся Крутец. — Подумайте об этом, господин коннетабль. Барон, вы и я — мы все от этого выиграем.

— Я подумаю, — сказал солдат.

— Думать-то особо некогда, господин коннетабль. Через пару дней он вернется, — продолжал молодой управляющий.

И тогда Волков поглядел в конец стола, где среди других сидел Сыч. Тот поймал его взгляд и Волков поманил его. Сыч сразу подошел.

— У господина-управляющего для тебя есть работа, — сказал Волков.

— Я всегда рад работе, — Сыч улыбался не по-доброму.

Волков пошел к барону, сидел там пил вино и вспомнил, что у него есть контракт, который ему дал Крутец, с просьбой подписать его у барона.

Он положил бумагу перед бароном и попросил почесть.

— На кой черт ломать глаза? — отвечал барон. — Скажите, вы мне его рекомендуете, Яро?

— Рекомендую, — сказал солдат, — а еще я вам рекомендую читать все, что собираетесь подписать.

— Ладно, давайте, — произнес барон, беря бумагу в руки.

Стал читать контракт. Читал он плохо, медленно. Тогда солдат забрал у него бумагу и прочел его вслух. Пока он читал барон пил вино и даже зевал, совсем не вникая в текст.

— Знаете, барон, вас будут обворовывать все, — сказал солдат, дочитав.

— Это еще почему, — искренне удивился барон.

— Подписывайте, — ответил солдат.

Он пошел на улицу, ему что-то крикнул вослед барон, он не разобрал, а на выходе из зала, у лестницы, рядом с которой дремал старый слуга Ёган, он увидал человека, которого сразу узнал по цветам одежды.

— Вы от графа? — спросил Волков.

Человек только поклонился в ответ. Да кланялся он так, будто делал одолжение и вообще всем своим видом показывал свою важность. Протянул солдату конверт, стал ждать, приняв вальяжную позу.

— Письмо барону? — спросил Волков не читая, что написано на конверте.

— Письмо коннетаблю Рютте, — важно сообщил посыльный.

— Что там? — из зала крикнул барон.

— Не знаю, — отвечал солдат и взял конверт с немалым удивлением, — кажется, граф пишет мне письмо.

— И что в нем? — не вставая с любимого кресла орал барон.

Волков развернул бумагу, но там, в прихожей было темно, и он перешел к свету.

У него вдруг бешено заколотилось сердце. Ладони вспотели, он так не волновался, даже когда Кранкль целился в него из арбалета. Он словно почуял что-то. Стал читать:

Добрый друг наш, коннетабль Рютте, Яро Фолькоф, рад сообщить вам, что родственник мой принц Конрад, курфюрст Ренбау, узнав о вашей беспримерной доблести, соблаговолил произвести вас в рыцарское достоинство, передав полномочия свои, в деле этом, мне, что я с радостью исполню. От начала уборки урожая, то есть через воскресенье, я буду в Рютте, где мы и проведем обряд.

— Ну, что там? Чего вы молчите? — не унимался барон.

Волков залез в кошель, достал талер и подал его посыльному. Посыльный сделал одолжение, взял деньги.

— Передайте графу, что я жду с нетерпением.

Посыльный поклонился и ушел, а солдат третий раз начал читать письмо.

— Да не мучайте вы меня! — орал барон. — Яро, черт вас дери, что там?!

Солдат подошел к нему, сел рядом и положил перед ним письмо от графа.

— Кажется, меня производят в рыцари.

Волков не до конца понимал, что происходит. То ли от вина, то ли от поздравлений барона, он был как пьяный.

— Поздравляю, друг! — Барон вскочи и как следует, хлопнул его по больному левому плечу. — Я же говорил вам, что все будет хорошо!

Он опять попытался хлопнуть солдата, но тот увернулся. Уж больно тяжелой была рука барона. А Карл и не заметил этого, он радостно говорил:

— Ну, что, Фольков? Вы еще не передумали жениться на моей дочери? Наш уговор в силе?

— Если вы не передумали, барон, с чего передумывать мне? — отвечал Волков.

— Вот и отлично! — барон повернулся к выходу и крикнул: — Ёган, вина неси! Портвейна нам!

Затем он уселся в кресло, стал читать письмо от графа:

— Значит, через одно воскресенье. То есть, время у нас есть, еще десять дней. Успеем купить красный бархат и позолоченные шпоры.

— А зачем нам красный бархат? — спросил солдат.

— Вам нужно красное сюрко, так положено. И еще красная подушка.

— Сюрко? Да кроме нашего сержанта Удо сюрко больше никто не носит. И зачем мне подушка?

— Вы должны быть в красном сюрко на церемонии, а подушка будет вам нужна под ногу для коленопреклонения. И золотые шпоры.

— Золотые? Вы уверены?

— Да нет, конечно. Позолоченные. Пошлете своего холопа в Вильбург, хотя можно и в Байренгоф. У любого хорошего оружейника они найдутся.

— Что еще?

— Три дня поста и молитвы.

— В монастыре?

— Конечно. А еще от вас потребуется добрый щит, и найти художника. Вам нужно придумать греб. И кони. Кони у вас добрые есть. И копье, точно. Вам нужно рыцарское копье. А еще вам нужно придумать цвета. Цвета и герб.

— Это все, что необходимо?

— Да, Фольков, да.

Барон замолчал, задумавшись, а потом продолжил:

— Интересно, а герцог Ренбау даст вам лен или должность при дворе? Или вы будете свободны? Интересно, интересно…

— А что, по-вашему, лучше? — спросил солдат.

— Конечно, лен. Сначала это будет лен, а потом, для ваших детей, это будет феод, — говорил барон. — Но за кусок земли вам придется воевать, когда вас позовет герцог. Сорок два дня в год вы будете служить герцогу, являться по первому требованию и отказаться можно будет только по болезни.

— Я знаю об этом, но все же, это будет земля.

— Да, но не всякий лен того стоит. А вот быть пятым конюшим, или четвертым виночерпием, или каким другим придворным, на мой взгляд мерзко. Но…

— Что?

— Вы всегда можете уйти в отставку, в любой момент, а герб и шпоры у вас останутся. Но я думаю, что вам предложат стать свободным рыцарем. Рыцарем без лена и без сеньора. Мне кажется, это для вас лучший вариант.

Волков отпил вина, он заметно волновался. Волновался так, как не волновался уже многие годы, даже когда его производили в корпоралы в армии. То волнение, которое он испытывал перед боем или схваткой было совсем другим. Он сидел и практически видел свой герб на щите. Он еще не знал, что там будет изображено, и какие будут цвета. Но он знал, что у него будет герб. И это было волшебно.

— Я сам займусь подготовкой церемонии. Церковь у нас маловата, но мы сделаем все, как положено. У нас есть десять дней, мы все успеем.

Волков встал.

— Барон, мне нужно выйти, обдумать, прийти в себя.

— Идите, Яро, идите, скажите Ёгану, что бы позвал мне швею. И скажите мне, какой бы герб вы хотели.

Солдат спустился вниз, во двор. Какое-то время стоял под моросящим дождиком, приходил в себя, а потом пошел в донжон, где встретил управляющего Крутеца.

— Пойдемте со мной, — коротко бросил он и пошел на конюшню.

Вскоре они сидели верхом на лошадях около виселиц, что стояли на центральной площади в Рютте.

— Вы знаете, кто это? — спросил солдат, указывая на труп Соллона хлыстом.

Молодой управляющий Крутец прекрасно это знал, это же было очевидно, но он не стал задавать вопросов, а ответил:

— Да, господин коннетабль, это бывший управляющий.

— А знаете, за что его повесили?

— Знаю, господин коннетабль. Он воровал у сеньора.

Волков протянул молодому человеку контракт:

— Барон подписал ваш контракт. Держите и помните, за что повесили Соллона.

— Господин коннетабль, — юноша схватил бумагу, он был растроган, — я никогда, никогда не нанесу барону такого оскорбления. Я всегда буду с ним честен.

— Запомните эти слова, — сказал солдат.

☠ ● ☠ ● ☠

Ночью солдат долго не мог заснуть. Ворочался. И дело было не в храпе Ёгана и не больной ноге. Он мечтал, мечтал о гербе. Нет, он не мечтал, он его представлял, думал, как будет он смотреться на щите. И как щит будет смотреться привязанный к луке седла. И как будет смотреться Ёган, верхом, следом за ним, и с оружием, и в его цветах. Он знал, что как только герб будет на его щите и верный человек будет при нем, никто больше не посмеет ему тыкать.

Сон его сморил глубоко за полночь. А вот выспаться ему не удалось. Свет только стал сочиться в окна, как в дверь начали тарабанить:

— Господин, господин, — неслось из-за двери.

— Ёган.

— Встал уже, — сказал Ёган, идя к двери и отпирая ее.

На пороге стоял стражник, если не испуганный, то уж точно обескураженный.

— Ну что там у вас опять стряслось? — спросил Волков, садясь на кровати.

— Господин, — произнес стражник, с трудом переводя дыхание после бега, — висельник пропал.

— Что? — не понял солдат?

— Стефана колченогого с виселицы украли.

— А Соллон висит?

— Висит, а ведьминого сына нету.

Волков сидел молча думал, остальные ждали его решения, не произнося ни слова. Сейчас больше всего на свете ему хотелось откинуться в подушки и лежать под теплой периной, придумывая себе герб, но он был коннетаблем, человеком, который отвечал за все вверенном ему феоде. И он произнес:

— Ёган — лошадей, монах — поможешь одеться, а ты, — он кивнул стражнику, — беги за сержантом.

— Так сержант еще с ночи на пожарище, — отвечал стражник.

— На каком еще пожарище? — спросил Ёган.

— Так ночью трактир сгорел.

— Как сгорел? А а почему нас не разбудили? — продолжал допрос Ёган.

— Сержант не велел, говорил, что коннетабль еще хвор после ранения.

— Трактир весь сгорел? — с надеждой в голосе произнес монах.

— Весь, — радостно как-то сообщил стражник, — вместе с конюшнями, и амбаром, один забор остался, да и тот погорел малость.

— А люди не погорели? — спросил Волков.

— Вроде нет.

— Ясно, иди. Ёган, монах, чего ждете, одежду, коня мне.

☠ ● ☠ ● ☠

Соллон висел, как положено, выгнув шею и склонив голову на бок. На другой стороне улицы еще дымились головешки бывшего трактира, да по ним ползали толстые работницы из трактира, собирая то, что не сгорело. Но Волкова горелки не интересовали, он разглядывал конец веревки, на которой висел Стефан.

— Срезана, — констатировал сержант.

— И часто у вас такое бывало? — спросил солдат.

— Первый раз вижу, чтобы висельников воровали, — правда, до вас мы людишек не много, что бы вешали то. В основном кнутом да клеймом учили, а вешали не часто. Одного, другого за год, но ни разу у нас их не воровали.

— И кто же мог это сделать? — задумчиво произнес солдат.

Ёган, Сыч, сержант и монах молчали.

— Ну! Есть мысли?

— Может он… — сказал сержант.

— Кто? — спросил Ёган.

— Вурдалак, мы у него слуг то переловили, вот он и взял колченогого, что бы нового слугу себе сделать.

— А как он их делает? — спросил у сержанта Ёган.

— Сначала вроде как укусит, а кровь им пить самим не дает. Дает только трупы за собой доедать, — отвечал за сержанта монах, так как тот, только открыл рот и молчал, обдумывая ответ, — но это я так за книгой домысливаю, в книге про это ничего нету. Просто книга говорит, что обратил и все.

— Трупы доедать, — Ёган поморщился и передернул плечами, — фу…

— Не брал его вурдалак, — сказал Волоков подумав, — он Соллона бы взял, а не этого плюгавого.

— Это значит, — продолжал тему вурдалака Ёган, — кровушку пить он им не дает, а дает после себя объедки доесть, тот значит ему свежей человечины, он ему только объедки. Эх! И у мертвых значит, правды нет.

— А раз не вурдалак, то кто мертвяка снял? — спросил сержант.

Монах глянул на солдата, как будто искал разрешения, тот не заметил его взгляда, он думал, и тогда брат Ипполит произнес:

— Может ведьма, если она еще жива, конечно.

— Так сдохла же она, — напомнил сержант.

— А девчонка Агнес, когда в шар глядела, сказала, что жива она, — ответил ему Ёган.

— Да, — подтвердил монах, — так и было, Агнес сказала, что ведьма шар вернуть хочет и сына. Вот сына и вернула.

— Ведьма? — не верил сержант. — Да она ж хилая, попробуй сам, брат монах, висельника закоченелого с земли то поднять.

— Сержант, — сказал Волков, — найди мне эту Агнес. Ко мне ее. Я в замке буду.

— Да, господин.

В донжоне, у самого входа, Волков увидел две большие бочки. Еще вчера их тут не было. Он заглянул в одну из них и узнал то, что увидел. Это был жир. Тот, что собирал Авенир бен Азар в своем трактире. И тут же рядом были сложены всякие нужные пожитки и посуда из трактира: чаны, сковороды, горшки, ножи. Пока Волков все это рассматривал, к нему подошел улыбающийся Сыч, поздоровался.

— Доброго вам утра, экслеленц!

— И тебе, — отвечал солдат.

— Ночью все сделал чисто, — не без гордости отчитывался Сыч. — Комар носа не подточит. Все ценное вывезли, только в конюшне осталось чутка, так дело уже к утру шло, не успевали. Постояльцы все целые, кони тоже, никто даже не угорел.

— Забыл, как тебя звать, Сыч?

— Матушка звала Фридрихом, да то когда было. Меня давно так не кличут, все Сыч да Сыч, я уж и привык.

— Ты молодец, Фридрих, а ты мылся, как я тебя просил?

— На Святом Писании могу побожиться, — клялся он и смотрел на Волкова честными глазами. — Вы сказали, экселенц — я помылся.

Волков поглядел на него и не очень-то в это верил.

— Управляющий расплатился с тобой?

— Да, экселенц, деньгу уже получил.

— А где он сам?

— Так с мужиками поехал лес смотреть. У трактира оказался каменный фундамент. Немного леса хорошего и трактир будет лучше старого.

— Ну, что ж, Сыч, хорошо, — произнес Волков и обратился у Ёгану: — Крикни на кухню, пусть завтрак несут.

Он еще ел, когда сержант привел девочку. Девочка встала рядом с ним, чинно поклонилась и произнесла:

— Доброго дня вам, господин, да благословенны будьте.

— Здравствуй, здравствуй, наверное, знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал солдат и протянул ей чашку молока.

Девочка опять поклонилась, беря чашку, и ответила:

— Знаю, господин. Хотите, что б я в шар поглядела.

— А, может, знаешь, что я хочу узнать.

— Знаю, господин. Хотите знать, где ведьма, — сказав это, она быстро выпила молоко и поставила чашку на край стола.

Стояла, смотрела на него своими косыми глазками. Не боялась, не волновалась, она и вправду все знала, она и вправду была умной.

— Ты грамотная? — спросил солдат.

— Нет, господин.

— А откуда ж все псалмы знаешь?

— На все службы хожу, за отцом настоятелем повторяю. Министрант читает — я запоминаю.

— Ну, хорошо, пошли в мою башню.

— Только давайте вдвоем пойдем.

— Почему?

— Не хочу заголяться перед другими мужиками, глазеют они.

— А я, по-твоему, не глазею?

— Нет, вы не такой, как они.

Они поднялись в башню, но солдат не отставал.

— А в чем же я не такой?

— Вам все равно, а холоп ваш таращится, а монах украдкой глядит, словно ворует. Вроде не смотрит, не смотрит, да и зыркнет.

— Ясно. А что ты в шаре видишь?

— Так я ж вам сказала: все, что вас касаемо — вам говорю, а что не касаемо — шар говорить не велит.

— Не велит? — удивился солдат. — Как это он тебе не велит?

Агнес опять уставилась на него. Молчала с укором и ответила, как отрезала:

— А вот так. Не велит и все. Не знаю, как.

У двери Волков остановился, кривился от боли.

— Что, нога болит? — спросила девочка.

— Заходи, не стой, — солдат чуть толкнул ее в спину.

Едва переступив порог, девочка сразу скинула платье, залезла на кровать, уселась так, чтобы грязными ногами не пачкать перину и сказала:

— Я сейчас в шар погляжу, а потом вас полечу.

Солдат, тяжело хромая, достал из ларца шар и протянул ей его. Девочка схватила шар так, как голодный схватил бы кусок хлеба и сразу, словно в омут, кинулась в него смотреть. И тут же заулыбалась. Смотрела она долго. Долго и неотрывно. Только дышала часто, словно бежала куда-то, а потом ее начало вдруг потрясывать, передергивать, словно судорогами или как от озноба, но она продолжала улыбаться, но как-то уже вымученно, а трясло ее все сильнее. Солдат не выдержал и выхватил шар из ее рук, а Агнес повалилась на бок на кровать, зажмурилась крепко и закрыла лицо руками. И лежала так, а потом с трудом села, затем слезла с кровати на пол, присела и помочилась, не разжимая глаз. Волков ошарашенно глядел на нее и, видя, что она так и осталась сидеть, спросил:

— Эй, ты в своем уме-то?

— В своем, в своем, — холодно заметила Агнес; встала, покачиваясь, подошла, подняла платье, медленно надела его и снова зажмурила глаза. Стояла, терла их.

— Что с тобой? — спросил солдат.

— Ничего, — медленно ответила девочка. — Просто глаза ломит, аж темнеет в них.

— Ведьму видела?

— Ведьму видела.

— Где она?

— В лесу прячется, вам ее бояться нечего, она вас больше боится. Уходить отсюда хочет.

— Точно?

— Точно. Днем и ночью коршуна-ворона ждет. Говорит, что он силы большой. Она боится, что ее господин с коршуном-вороном не совладает.

— А что за господин у нее?

— Не знаю, но его она тоже боится. Она хочет в свой дом зайти, там у нее есть вещица нужная, а потом уйдет отсюда.

— А висельника она сняла?

— Она, она. С ней сынок ее. Мертвый, но с ней.

— Да как она снять-то его смогла, — не верил солдат. — Может, кто помогал ей?

— Хватит уже спрашивать, устала я, — отвечала девочка. — Полежать мне надо, глаза ломит.

— А пол вытереть не желаешь? А то после тебя как на конюшне.

— Потом вытру, потом, — обещала Агнес.

— А ногу мне обещала полечить?

— Сказала же, потом! — раздраженно взвизгнула девочка.

— Иди спать в людскую, — произнес солдат и вытолкнул девочку за дверь.

В донжоне он собрал людей:

— Сержант, седлай коней, запрягай телегу, четырех людей с собой берем, Сыч и монах тоже едут с нами.

— Куда едем, экселенц? — спросил Сыч.

— В берлогу к ведьме, ты Сыч, пару ведер жира из бочек возьми.

— Хибару ее жечь будем? — догадался Сыч.

— Будем, а там вода кругом, все сырое просто так гореть не будет.

— А я еду? — спросил Ёган.

— Поломойку найди, пусть уберется в моих покоях, одежду к прачке снеси. Мне лучшее платье скоро понадобится. И к сапожнику сходи, скажи, что сапоги мне новые нужны. Да из лучшей кожи. Самые дорогие.

— Никак праздник какой намечается?

— Намечается, — коротко ответил солдат.

Сколько они не искали, сколько не ворошили убогий скарб ведьмы, ничего ценного найти не могли, Сыч с одним стражником в подпол лазил — все бестолку. Только травы сушеные, коренья уродливые, всякий мусор, да гнилое тряпье.

— Ну не знаю где еще искать, — говорил Сыч, было видно, что он устал, — в подполе пусто, кости только. Если только копать начать. Знать бы, что искать хотя бы.

— Если бы знать, — задумчиво отвечал солдат, поднимая на палке гнилую тряпку, — ладно, Сыч, пали хибару, палить-то ты вроде мастер.

— Добро, экселенц, сейчас сделаю.

Но все вокруг было сырым настолько, что даже облитый мерзким жиром хлам плохо горел. Хибара ведьмы сильно дымила и разгоралась с трудом. Но все-таки пламя победило. Когда весь дом был охвачен огнем, солдат сказал:

— Ладно, поехали домой.

Добравшись до Рютте, солдат заехал на пепелище, где нашел управляющего и, с ним одного городского.

— А это кто? — спросил он.

— Нотариус, — хитро улыбался Крутец, — я пригласил его, что бы он удостоверил пожар, и что больше никакой собственности у Хирша здесь нет.

— Вот как, даже пожар нужно удостоверять?

— С Хиршами по другому нельзя, на все должен быть документ.

Волков поехал в замок и вдруг понял, что его жизнь изменилась. В замок ехал совсем не тот солдат, что еще недавно въезжал в Малую Рютте. Не тот солдат встречал молодого коннетабля, который вот-вот погибнет. Он стал другим. Тот, прошлый, был отставным гвардейцем герцога де Приньи. Да — он был корпоралом, да — правофланговым, да — он был хранителем штандарта, но по большому счету, для любого благородного он был никем. Особенно после отставки. А теперь… Теперь все менялось. Он был почти самым главным здесь. И уж точно самым уважаемым. Его знали во всей округе. И барон не скрывал гордости, что у него есть такой коннетабль как он. Господа из соседних уделов, проезжая через Рютте, приветствовали его как равного. Да, как равного. Видимо весть о том, что ему будет даровано рыцарское достоинство разлетелась по округе. Да еще и слава жесткого и неутомимого стража приносила ему уважение. Но сейчас он поймал себя на мысли, что он едет домой. Да, замок Рютте он уже воспринимал как дом. Как когда-то казармы гвардии, куда так хотелось попасть после долгого похода. И можно было бы считать себя счастливым, если бы не три важных дела: ему нужно было поймать вурдалака, это очень нужно для статуса. Тогда бы все знали, что он доводит дело до конца. А еще ему нужно было поймать ла Реньи, это для себя, для спокойствия. Ему страшно неприятно было вспоминать, что его будущая жена, госпожа Хедвига, его буйная Ядвига крутила шашни с этим белозубым скоморохом, смазливым простолюдином. Он бы вывесил его на площади и был бы рад. А еще ему нужно было пройти обряд посвящения и жениться. Он был уверен, что преград для этого нет. И тогда и щит с гербом, и красавица жена с приданым — всё его. Всё его!

☠ ● ☠ ● ☠

Они с бароном сидели в зале возле камина, разглядывали золоченые шпоры и великолепное алое сюрко.

— Роскошь, — гладил бархат барон, — сам бы такое носил.

— Не слишком ли? — усомнился Волков. — Императорский цвет.

— Нет, то, что надо, а шпоры конечно дрянь, холоп ваш выбирал?

Солдат кивнул.

— Продадите потом, один раз надеть можно.

И тут в залу вбежал стражник. Встал. Стоял, ждал, пока на него обратят внимание.

— Что тебе? — спросил барон.

— Я до господина коннетабля.

— Слушаю, — сказал солдат.

— Жиденок приехал, буянит в донжоне.

— Буянит? — удивился барон. — А что ж ему нужно?

— На месте его сгоревшего трактира управляющий строит ваш трактир, — произнес солдат, поднимаясь из-за стола, — не волнуйтесь, господин барон, я разберусь.

Когда солдат вошел в донжон, он увидел молодого Гирша. Тот был вне себя, стоял у стола, размахивал руками. Зато Крутец, сидевший за столом, был абсолютно невозмутим.

— Думаете, я дурак?! — орал Гирш. — Я не дурак! Все это ваших рук дело! Ваших!

— Суд нашего сюзерена, принца Карла, неподкупен, — меланхолично отвечал Крутец. — Подайте в суд.

— Думаете, я дурак?! — снова повторял Гирш. — Какой еще суд? Вы воры! Просто воры! Вы просто украли у меня деньги!

— Вам придется доказывать это в суде, — невозмутимо заметил управляющий. Он почти улыбался в лицо юному Гиршу.

— Не сметь! — заорал тот. — Не сметь скалиться! Ты вор!

— Я попросил бы вас не разговаривать в таком тоне, — мягко говорил Крутец. — Иначе стража выкинет вас отсюда.

— Выкинет?! Да я за этот трактир заплатил сто двадцать талеров! Сто двадцать! А ты хочешь меня выкинуть?!

— Сто двадцать? — искренно удивился Крутец. — Сто двадцать таллеров трактир приносит за год, вы купили его очень дешево. Интересно, почему хозяин продавал его вам за такие малые деньги?

— Не твое дело, вор!

— Возможно, это был рискованный актив, — продолжал управляющий. — Вы рисковали, Гирш, связываясь с таким человеком, как наш трактирщик. Ваш трактирщик был должен коннетаблю. Вы знали об этом, он вам об этом сказал?

— Я повторяю, ты вернешь мне все деньги, проклятый вор! — взвизгнул юноша.

— А ну, успокойтесь, — твердо сказал Волков. — Иначе я велю выбросить вас отсюда. Бесчестно.

— А-а, вот еще один вор, — заорал Гирш, заметив коннетабля. — Вся шайка в сборе. Я требую вернуть мои деньги!

— Какие твои деньги, жид? — холодно спросил солдат.

Он знал, что мальчишка не в себе, поэтому пытался сдерживаться, но юный Гирш по юности своей этого не понимал.

— Мои сто двадцать талеров, что я отдал за мой трактир! — орал он и зачем-то начал размахивать пальцем перед лицом солдата. — Который вы сожгли, проклятые воры! Где мои сто двадцать таллеров?!

— Твои сто двадцать талеров, жид, — холодно продолжал Волков, — там же, где и мои тридцать пять. У Авенира бен Азара. В прошлую нашу встречу я спросил, как его найти. Напомнить тебе, что ты мне ответил?

— Ах, вот, значит как, вы ведете дела, — Гирш успокоился и заговорил заметно тише.

— Мы с вами здесь никаких дел не ведем, — спокойно произнес управляющий. — Ваш трактир сгорел. Мы в этом не виноваты. Если считаете по-другому, подавайте в суд.

— Вы просто свиньи! — снова заорал Гирш. — Бесчестные свиньи! Гойская банда свиней! Вы еще не знаете, с кем связались, гойская сволочь!

— Жид, — произнес солдат, — лучше тебе замолчать. Еще одно слово — и ты пожалеешь.

— Не пугай меня, свиноед гойский, ублюдок.

И тут даже он понял, что переборщил. Он замолчал. Все это происходило в донжоне, переполненном людьми. Здесь были и стражники, и дворовые. Люди собирались, чтобы посмотреть на скандал. И все слышали слова юного Гирша. Теперь они ожидали, что будет. Если бы все это было сказано наедине, возможно, Гиршу бы сошло с рук, он отделался бы парой оплеух и двумя-тремя ударами палки, но теперь так просто закончить дело Волков уже не мог. Солдат указал на Гирша пальцем и произнес:

— Стража, взять его.

Повторять было не нужно. Двое стражников тут же вскочили из-за стола, схватили мальчишку, выломали его руку, согнули. Возница, что привез Гирша, попытался было вступиться за господина, но еще один стражник немилосердно ударил его древком копья в лицо. Тот свалился на пол.

— Гой, вор, свиноед, — кряхтел Гирш, когда стражники крутили ему руки.

— Сержант, у тебя кнут готов? — спросил Волков.

— Как всегда, господин, — отвечал сержант Удо.

— Десять раз ему будет мало, давай пятнадцать, на площади.

— Ублюдок! — завизжал Гирш.

— Двадцать, — добавил Волков. — А гавкнешь еще что-нибудь — получишь клеймо на морду.

Гирш пытался посмотреть на солдата и, увидев его ледяное лицо, понял, что тот не шутит. Больше ничего не сказал. Сержант и стражники выволокли мальчишку из донжона.

— Может, нужно было его в подвале подержать? Он и успокоился бы, — предложил Крутец. — А так мы с ним строго.

— Мы с ним слишком мягко, — сквозь зубы отвечал солдат. — Надо было ему язык отрезать, но сегодня я очень милосерден. Потому что скоро меня посвятят в рыцари, и я не хочу омрачать праздник дерьмом и кровью этого животного.

— Поздравляю вас, господин коннетабль, — сказал Крутец. — Вся Рютте ждет вашего повышения.

— Раз вся Рютте ждет, — произнес Волков, подумав, — значит, у всей доброй землю Рютте будет праздник. Мы устроим фестиваль для мужиков. Я устрою за свой счет.

— Зачем? — удивился управляющий. — Они вас и так боготворят, вас все любят.

Он не знал, что солдат, возможно, скоро станет не только рыцарем, но и господином Малой Рютте. Если, конечно, барон отдаст Ядвигу за солдата. И Волков хотел, чтобы мужики со всей округи, особенно свободные, знали о нем, как о щедром и добром господине. Все это солдат не стал объяснять управляющему, а просто произнес:

— Пара коров на жаркое, пять свиней, два десятка куриц, пуд сыра и пуд колбасы, пять бочек пива и браги, детям пряники, незамужним девкам ленты. Подготовьте все это к следующему воскресенью.

— Господин коннетабль, фестиваль талеров на пять получается, — чуть замялся управляющий. Сейчас в казне нет денег. Я мужикам за рубку леса дал, кузнецу за скобянку, все деньги на новый трактир идут.

— Вы, что, не слышали? Я же сказал: за мой счет.

⠀⠀