Глава пятнадцатая Большое хозяйство

Не процветает земля, коли господин празден. Не в охотах и войнах доблесть господина. Но в трудах ежедневных.

смотреть дом Соллона Волкову и аудиторам ночью не было никакой возможности — не помогли ни лампа, ни свечи. Они договорились встретиться на рассвете, после чего солдат и Ёган поехали в замок. Солдат ехал, почти засыпая в седле. Многодневный недосып давал о себе знать. В замке было темно, только костерок горел у ворот, под навесом, где коротали ночь два дежурных стражника. Да еще одно окно. Окно в донжоне, то, что выше кухни. Несмотря на дождь, оно не было забрано ставней.

Волков кинул поводья Ёгану, а сам, стоя под дождем, уставился на это светлое пятно в ночной темноте. И тут он вспомнил одну особенность донжона: донжон от основания вверх чуть сужался, и на уровне стены основание имело выступ шириной в две ладони. Вспомнив это, солдат загорелся идеей. Сон улетел, как не бывало. Он забежал в свою башню, прыгал по высоченным ступеням, как молодой, забыв про хромоту. Из своей башни по стене он дошел до донжона, дернул дверь, конечно, она была заперта. Тогда он, вздохнув, ступил на выступ, что опоясывал башню на высоте стены. Конечно, это было мальчишество, это была глупость. Он имел прекрасную возможность шмякнуться на мостовую двора замка с высоты в двадцать пять локтей, ведь камни выступа были мокры, а кое-где и покрылись мхом, но все это его не останавливало. Он просто хотел заглянуть в окно самой прекрасной женщины, которую он когда-либо видел. Женщины, которая могла стать его женой. Держась за стену, где это возможно, приставным шагом он шел, прощупывая каждый новый камень ногой в темноте. Так он добрался до окна, остановился, прислушался. Внутри кто-то разговаривал, но слов разобрать было нельзя. Волков аккуратно заглянул внутрь.

На столе стоял подсвечник с тремя свечами, и госпожа Хедвига была прекрасно освещена. Она сидела в кресле возле стола в одной нижней рубахе. Рубаха была тонкой работы, полупрозрачная, с расшитым воротом и рукавами. Она свободно спадала с левого плеча, приоткрывала грудь молодой красавицы. Волосы, роскошные, густые, цвета пшеницы, собраны на затылке в большой пучок и небрежно затянуты лентой. Ее ноги были опущены в медный таз, а рубаха подобрана выше колен, чтобы не замочить. Она была прекрасна, ослепительна и обворожительна. Ее огромная служанка сидела на корточках у таза и мыла ей ноги. Госпожа Хедвига что-то ей говорила, та согласно кивала. Разобрать слов солдат не мог. И не до слов было ему. Он просто наслаждался видом этой удивительной женщины.

А служанка меж тем взяла полотенце и госпожа подала ей ногу. Франческа ее насухо вытерла и вдруг… склонилась к ней и поцеловала. Да, она поцеловала ногу госпожи, а госпожа, как ни в чем не бывало, подала ей другую. И действие Франчески ее ничуть не удивило. И вторую ногу Франческа тоже поцеловала. Госпожа Хедвига встала, взяла подсвечник со стола, одним движением освободила волосы от ленты и ушла, и он больше ее не видел. А служанка подошла к окну, солдат едва успел спрятаться прижавшись к стене, и, подняв ставень, закрыла окно. Сразу стало темно. Совсем темно. Даже из-под ставня свет не пробивался.

Волков по выступу, не спеша двинулся обратно по стене. Он был удивлен, не знал, что и думать. Впрочем, он особо и не думал, он просто хотел эту прекрасную женщину и все. А еще он хотел землю, которую ему обещали, и он собирался все это получить. А вот служанка ему была абсолютно не нужна.

Солдат вошел в свои покои. Ёган вскочил:

— Да где ж вы были-то? — чуть укоризненно спросил он. — Я вас ищу, ищу…

— Был занят, — отвечал солдат, садясь на кровать и протягивая Ёгану ногу в мокром сапоге, — ты не забудь! Завтра идешь в помощь… этому… как его… городскому.

— Да помню я, — отвечал Ёган, стягивая сапог.

А солдат повалился в свои роскошные перины. И начал, было, думать о прекрасной дочери барона, о своем феоде, о лошадях, которых можно будет разводить на лугах, что лежат вдоль дороги и реки. Но долго мечтать у него не получилось. Уж больно давно он не высыпался.

☠ ● ☠ ● ☠

А утром опять лил дождь, лужи снова заливали всю площадь Рютте. Волков и господа аудиторы осматривали дом Соллона. Перед этим, на заре, солдат от души поговорил с холопами бывшего управляющего, те говорили охотно, но главного не знали. Они не знали, где господин. А вот скарб, сложенный в телегу, сама телега да кони, солдату понравились. Все было доброе, все стоило денег. А дом Соллона, так и вообще был отличен. И мебель в нем была хорошей.

Волков улыбался, глядя как господа аудиторы ищут недостатки. Пытаются хоть к чему-то придраться, чтобы был повод хоть малость сбить цену. Но все было бесполезно. Дом был безупречен, и пристройки и конюшни — все было в порядке, и теплая уборная. Не говоря уже о внутреннем убранстве.

— Господа аудиторы, вы все видели. Дом отличный: колодец свой во дворе, нужник теплый рядом со спальней, нужник для слуг, кровати с перинами, — говорил солдат. — Надеюсь, вы дадите хорошую цену.

— Так-то так, — чесал бороду магистр Крайц, — но уж место больно безлюдное. Кто его у нас тут купит.

— Место безлюдное? — удивлялся Волков. — Да побойтесь Бога, где же безлюдье? Большое село, церковь напротив, замок рядом, трактир за забором, два больших города в одном дне пути отсюда, монастырь рядом. Что ж вам еще нужно?

— Все так. Все так, но найти тут покупателя на дом за сорок монет будет непросто.

— Да вы его за пятьдесят продадите.

— Нам нужно посовещаться, — сказал магистр.

Аудиторы сели в главной комнате за большой стол, сидели, шептались. А солдат встал у модного окна со стеклами и ставнями, и глядел, как капли воды бегут по стеклам. Ждал. Он был уверен, что сломает аудиторов и они дадут нужную ему цену.

Так все и получилось. Аудиторы не стали просить денег, а все свои услуги оценили в стоимость дома. Дом так и оценили в сорок талеров. Нотариус Деркшнайдер тут же составил купчую и оформил ее как аванс за аудит.

После чего Волков понял, что продешевил. Тем не менее, он ехал в замок в хорошем настроении, несмотря на проливной дождь.

Ёгана с ним не было, он на заре уехал с молодым Людвигом Крутецом в малую Рютте, поэтому солдату самому пришлось вести коня в конюшню, и там он с удивлением увидал монаха. Тот сидел на сене, разговаривал с конюхом. Это был тот самый монах Ипполит, о котором он просил дядю графа.

— Ты? — обрадовался солдат.

— Да, господин коннетабль, вчера аббату пришло письмо от каких-то важных господ, в котором они просят послать меня вам в помощь, — слезая с сена и беря в руки книгу в тряпке.

— Отлично, а это что, книга?

— Да, как вы просили, — ответил брат Ипполит, — знали бы вы как ненавидит вас наш брат библиотекарь, — говорил молодой монах, разворачивая дерюгу, в которую была завернута огромная книга, — у нас нет второй такой.

— Я его понимаю, я тоже люблю книги. Она не промокла?

— Нет, я ехал в закрытой повозке до самого замка.

— Отлично. Пойдем, поедим? Заодно и поболтаем.

Они пошли в донжон, где на первом этаже, за огромным столом расселись с едой и книгой.

Только на секунду их обоих отвлек от книги сержант, который спросил у Волкова:

— Ну, так что со старостой из Малой Рютте делать будем?

— Езжай, бери его и всю семью его, всех в подвал, — быстро распорядился коннетабль. — Всех бери.

— Всю семью? — удивился сержант.

— Знающие люди сказали брать семьями. Бери вместе с детьми.

— Как скажете, — произнес сержант, и тихо пробубнил: — а что там еще за знающие люди?..

Но Волков уже его не слушал, придвинув лампу поближе, они с монахом перелистывали страницы, ища нужную главу. Найдя, начали читать. Солдату были знакомы не все слова, тут ему помогал брат Ипполит. Читать Волков любил, даже если это был не родной язык, и тем более любил, если ему было интересно. Волков читал вслух, а брат Ипполит, сидя рядом переводил, даже не заглядывая в книгу, те слова, на которых Волков останавливался. Так, дочитав предложение до слова «pristine» он остановился.

— Это значит первозданный, первородный, — не заглядывая в книгу, перевел молодой монах.

Волков отложил книгу и пристально поглядел на него. Монах смотрел на Волкова простодушно и открыто, ожидая вопроса.

— Ты что, всю книгу наизусть выучил? — спросил солдат.

— Нет, не всю, — отвечал монашек, — только ту часть, где речь идет об упырях и их господах создателях.

— И чем же продиктован интерес к этим тварям?

— Они убили всю мою семью, — просто и обыденно ответил брат Ипполит, — вернее, убивал один упырь, такой же, какого вы изловили.

Солдат был заинтригован, ему, конечно, хотелось узнать историю монаха, но он не знал, как поведет себя брат Ипполит, захочет ли рассказывать ее, а тот захотел. Заговорил сам, без всяких просьб.

— Я родом из южного Хайланда, жил у Рекского перевала, у нас был хороший дом, добрые пастбища, хлеб у нас почти не рос, а вот овец, коров и коз было вдоволь. Отец был хороший пастух, а весь наш род был родом сыроделов, а еще у нас ульи были. Не много — пять или шесть, но каждый давал полведра доброго меда. Сами мы мед ели редко, в основном продавали, я помню тот мед, он совсем не такой как здешний, — монах помолчал, вспоминая, и продолжил: — Ну и однажды, когда снега в ущелье уже сошли, мой отец пошел проверить ульи и исчез. Отары без присмотра начали спускаться в долину, собаки стали гнать их домой, так мы и поняли, что отец пропал. Собрались соседи, а из долины к нам поднялся народ, пошли искать отца. Искали почти неделю, думали, может где лежит со сломанной ногой, но не в ущелье, не на пасеках, не на пастбищах не нашли даже и следов, даже с собаками. Мама стала раздавать скот соседям и родственникам, чтобы брали его на выпас, пока старший брат не вырастет, а сами стали жить без отца. А через месяц, ближе к лету, пропала мама. Уехала к соседям с сыром и сгинула. Ни ее, ни коня, ни брички. Ничего не нашли. А мы стали жить одни: я, старший брат, и сестра. Мы ждали и ждали, что мама все-таки появится, или к нам хоть кто-нибудь приедет, но ни кто не приезжал. Долго, много дней. И старший брат захотел идти в долину к людям, но мы просили, чтобы он нас не бросал. И он не пошел. Сестра плакала без него. Да и мне было страшно, я от дома боялся отходить, даже корову вечером загнать. Однажды он пошел и выгонял нашу корову на луг, и вдруг стал кричать. Мы с сестрой побежали из дома, и тогда я увидел его первый раз.

— Людоеда?

— Да, это был девурер кадаверум, трупоед. Он был точь-в-точь, как тот, которого вы поймали. Такая же мерзкая протухшая туша. Он сломал передние ноги корове, и гонялся за братом, а тот не бежал в дом, наверное, боялся привести его к нам, бегал вокруг коровы и кричал, и кричал, но трупоед он же ловкий и быстрый, хоть и кажется распухшим.

Коннетабль знал это не понаслышке.

— У этой твари так пузо моталось, я думал, порвется, но он схватил его, — продолжал Ипполит, — поднял над головой и грохнул о землю, а потом наступил ему ногой на спину и сломал спину. Постоял, потоптался на нем, закинул на плечо его и пошел.

— Господину нужен живой, из мертвого он кровь пить не будет, — догадался Волков.

— Да, да… — кивал головой монах, — брат даже не кричал, просто висел на его плече и смотрел испуганно. Я его видел, и он меня видел. Он был жив еще. Мы сестрой боялись выходить из дома, а утром, когда выглянули, трупоед уволок и корову. Вот так мы остались с сестрой вдвоем. Еды у нас было много в доме, и мы просто сидели и ждали, что кто-нибудь из долины приедет из взрослых и заберет нас. Думал, брат отца, или дедушка. Но никто не приезжал, а как-то под вечер, не знаю, сколько дней прошло, опять пришел трупоед. Мы его услышали по дыханию, он противно дышит, хлюпает, булькает громко. Еще чавкает все время и втягивает в себя сопли и глотает их, — монах поморщился. — Мы с сестрой стали прятаться, где пряталась сестра, я не знал, думал она на чердак побежит. Сам я прятался в коровнике. А людоед ходил по дому и никого не боялся, гремел посудой, опрокидывал мебель, он проходил над коровником и я слышал, как скрипели половицы. Как он булькает горлом. А вот как он нашел сестру, я не слышал, просто лежал долго в коровнике, а потом вышел и побежал в долину. Бежал долго, почти всю ночь, а под утро увидел костер — это были паломники, они ходили от монастыря к монастырю, и я пошел с ними, а в нашем монастыре меня заприметил брат Ливитус, я с ним и остался.

— А ты еще кому-нибудь эту историю рассказывал?

— Всем. Первым рассказал паломникам, но они не верили, говорили, что сказки, но проверить не захотели, хотя я предлагал им подняться к нам на перевал. Они предлагали молиться побольше, я уже думал, что так мне никто никогда и не поверит, а тут представляете, вы такого же изловили.

— Ты правильно сделал, что нашел меня, — сказал Волков. — Поможешь мне найти хозяина. Как там его называют? — он заглянул в книгу.

— Гул-магистр, — напомнил монах, — вурдалак.

— Да, вурдалак. Вот только как его найти, тут не сказано. Сказано, что убить его непросто. Сказано, что для убийства господина нужно серебро «pristine». Как ты его называл?

— Pristine значит «первородное», значит чистое, — напомнил Ипполит.

— Значит, чистое. Я слышал, что самое чистое серебро в имперских марках, — он залез в кошель и достал из него почерневшую и затертую от старости большую, толстую, имперскую марку. — Забирай книгу и пошли, — сказал он монаху, вставая.

— Куда? — спросил монах и тоже встал.

— К кузнецу.

Кузнец поднес наконечник болта к самому носу, разглядывал, потом произнес:

— Доброй закалки шип.

— Надо сделать такой же из серебра, — сказал Волков.

— Из серебра? — не поверил кузнец. Глядел на коннетабля, думал: не шутит ли тот. — Серебром броню не взять, пустое.

Он попробовал наконечник болта пальцем.

— А мне не для брони, — сказал Волков.

Кузнец внимательно посмотрел на солдата, затем на монаха, ему очень хотелось знать, зачем это новый коннетабль переводит большие деньги непонятно на что. Но если заказчик не говорит, что ж…

— Я могу выковать шип не хуже этого, а поверх него положить серебро. Внутри будет каленый шип, а крылья будут серебряные. Только дело это непростое.

— А почему непростое?

— Серебро на железно нипочем не ляжет само, на наконечнике придется ребра насекать.

— Насекай, пол талера тебе хватит? — спросил солдат и кинул мастеру имперскую марку. — Пол талера получишь, когда сделаешь мне два болта.

— Хватит. Пол талера это щедро. И еще три дня работы.

— А не много — три дня?

— День уйдет только форму под крылья вырезать. Работа тонкая. Так что, три дня — в самый раз.

— Хорошо, — сказал Волков.

Солдат и монах вышли из кузницы, и пошли к замку.

— Ну, болты-то нам кузнец сделает, а вот где искать гул-мастера? — вслух размышлял солдат.

— Вначале, может, нужно найти сервус мортус. Слугу его, второго упыря. А там будет уже ясно, где и сам магистр. А как вы нашли первого?

— Очень просто. Во-первых, он на меня на дороге напал, а, во-вторых, его госпожа Анна из своего замка видела. А дальше собаками выследили.

— А, может, и другой там же живет? Может, поищем там же?

— Давай так и сделаем.

Когда подходили к замку, увидали сержанта с двумя стражниками и телегу с детьми и голосящей бабой. Рядом с телегой шел староста из Малой Рютте. Волков сразу его узнал и крикнул:

— А ну-ка стой!

Все остановились. Солдат подошел, осмотрел детей и притихшую бабу с опухшим от слез лицом. Староста стоял рядом, понурый и тихий.

— Знаешь, за что тебя взяли? — спросил солдат.

— Так понятно за что, — отвечал староста, не понимая головы. — За то, что вам грубил, не разглядел, значит, вас, а вы вона как взлетели. Знать бы…

— Дурак, — оборвал его солдат. Он действительно помнил конфликт со старостой, но для него это был не конфликт, а староста был не тот человек, который стоил мести. — Тебя, паскудник, взяли за то, что ты вор. И за то, что ты подбивал мужиков не разговаривать с аудиторами, чтобы скрыть свое воровство.

— Я? Мужиков? Да я… — начал было староста.

— В подвал, — прервал его солдат. — Всех их.

— Я не подбивал! — заорал староста, но телега покатилась к замку, а стражник толкнул старосту в спину древком копья. Сильно толкнул, староста чуть не упал. А баба на телеге опять заголосила.

Волков поморщился и окликнул сержанта:

— Сержант!

Тот хотел, как положено, слезать с коня, но Волков жестом показал, чтобы не слезал и произнес:

— Завтра двух людей и егеря пошлешь к монастырской дороге. Пусть дойдут до березового острова и там еще раз посмотрят.

— Что, не всех изловили? — поинтересовался сержант.

— Не всех, — сурово ответил Волков.

— Распоряжусь, — произнес сержант и пришпорил коня, догоняя телегу.

☠ ● ☠ ● ☠

Волков внимательно осмотрел монаха с ног до головы и спросил:

— Ты коня седлать умеешь?

— Нет, господин. У нас, в горах, верхом почти не ездят.

— А я умею, но одной рукой это сделать невозможно. Пошли в конюшню, поможешь мне.

Они сходили на конюшню, где под руководством солдата монах оседлал коня. Вышли из замка, Волков верхом, монах шел рядом.

— Съездим в Рютте, посмотрим, как у аудиторов идут дела.

И поехали. Солдат ехал, не особо разбирая дороги, брат Ипполит семенил рядом, перепрыгивал лужи, приподнимая полы хабитата. Волков невольно усмехнулся, Ипполит заметил усмешку и спросил:

— Я неуклюж, да?

— Думаю, что дело в сутане, в ней неудобно, наверное.

— Это не сутана, господин, сутану носят священники, настоятели храмов. Братья носят хобитат, или, проще, хобит. Он очень удобен. Я вот не могу понять, как все время вы носите доспехи? Зимой в кольчуге все время холодно и сыро, и тяжело, а летом жарко. А еще меч, и топор у вас за поясом, и сапоги тяжелые. А из сапога ручка ножа торчит. Столько железа!

— Ручка ножа, — солдат усмехнулся. — Мой стилет никогда так не называли. А к железу привыкаешь. Если носишь его каждый день, зимой под доспех одевают стеганку, в ней не холодно, летом, конечно, ее носить тяжко, упаришься, но если враг рядом, то потерпишь. А нет врага, так и на простую рубаху кольчугу носить можно.

— А зачем ее носить, если врага нет рядом? Я вот вас без доспеха почти и не видел, только на перевязке.

— В первых, без доспеха и оружия я чувствую себя голым, а во вторых, тело не должно отвыкать от тяжести. Стоит перестать носить железо, как сразу начнешь жиреть. Я видел такое не раз. Жирный — слабый — не боец.

— Вот как, — понял Ипполит.

Солдату нравился этот молодой монах. Он был умен и незлобив. В свои юные года имел большие познания в медицине. Ну, насколько Волков мог судить. Да и грамотен был. Грамотнее его самого. И главное — хотел помочь ему. Он был доволен тем, что монах рядом.

Когда они нашли аудиторов, хорошее настроение у солдата быстро закончилось.

Мужики не хотели говорить с городскими. Солдат отхлестал одного молодого и глупого мужика плетью, а толку-то… В раздражении Волков поехал в замок, не слезая с коня, орал на весь двор:

— Сержант, где ты есть?

— Тут я. Что, господин, нужно? — выбегал из донжона сержант.

— Старосту Рютте под замок, с бабой и всем выводком. Всех в подвал!

— Господин, — вдруг произнес сержант, вместо того, что бы кинуться исполнять приказ, — может, не будем так горячиться? Как бы чего не вышло. Как бы хуже не было.

— Что? Чего хуже то? — злился Волков.

— Ну, управляющий сбежал, так еще всех старост под замок посадить. Да еще мужика городские вопросами изводят, как бы не вышло чего…

— Чего не вышло? Говори, что ты все вокруг да около…

— Кабы мужик за вилы не взялся, — хмуро глядел на коннетабля сержант.

— Вот чтоб не вышло чего, и мужик за вилы не схватился, ты сейчас едешь в Рютте и возьмешь главного подстрекателя. Старосту и всю его семью под замок! — Волков чуть склонился с лошади и почти в лицо сержанту проорал: — Всех в подвал!

— Как изволите, господин, — со вздохом ответил сержант, но уходить не спешил, а продолжил, — а может нужно об этом барону доложить?

Волков что-то почувствовал. Помолчал глядя на сержанта и сказал:

— Барону говоришь, доложить… — он спрыгнул с коня, кинул сержанту повод, — хорошо, я схожу к барону, как ты хочешь, но почему то мне кажется, что ты просто не хочешь арестовывать старосту. Может ты с ним заодно? А?

Сержант сразу не ответил, а солдат ответа ждать не стал, пошел к барону.

Он хотел быстро обрисовать ситуацию и получить одобрение барона, но быстро не вышло. Барону было скучно, и он почти заставил Волкова сесть за стол, налил ему вина. Стал расспрашивать, казалось, его мало заботило, посадит солдат старосту в подвал или нет. На это он дал согласие почти сразу, а вот всякой мелочью он интересовался, переспрашивал. Лендлорду было скучно. Он не хотел отпускать Волкова. И больше всего его заинтересовало известие о том, что упырь, судя по всему, был не один. Барон стал расспрашивать о молодом монахе, о книге, а тут еще пришла баронесса с молодым бароном, их тоже все это интересовало. Волкову пришлось пересказывать все, вплоть до грустной истории о семье монаха. А затем стали подавать ужин и попытку уйти, добрая баронесса пресекла одной фразой:

— Господин Фолькоф, останьтесь, пожалуйста. Вы так редко у нас бываете.

Старый барон и молодой поддерживали ее, и солдат просто не смог отказать.

Остался сидеть за столом, вместо того что бы решать вопрос со старостой.

Выйти из покоев барона он смог только когда стемнело. Конечно, можно было вызвать стражу, найти сержанта и послать его за старостой, но Волкову было откровенно лень, он славно поел, выпил много пива, и сейчас хотел только спать. А староста Рютте мог подождать и до завтра. Поэтому он пошел к себе в башню, где и встретил Ёгана. Тот был мрачен и не разговорчив, как обычно.

— Ну как прошел день? — спросил солдат, у слуги поднимаясь по лестнице.

— Будь он проклят, — лаконично отвечал Ёган.

— Кто? День или господин Крутец? — смеялся солдат, у которого было отличное настроение после пива.

— Да оба! Мы с этим городским объехали пол-поместья, лошади едва живы.

— На моих лошадях ездили? — насторожился солдат.

— С чего вдруг я на ваших лошадях буду ездить по делам управляющего? Из конюшни брали, сам управляющий выбирал.

— Хорошо, — облегченно произнес Волков, — а чем занимались?

— Да мотались туда-сюда, туда-сюда, а он все считает, да считает, считает да считает, да записывает все. И не угомонится никак и уже темнеет, а он: а тут, сколько десятин, а вот тут, сколько десятин, а это пары или не пары, а это озимые, а тут когда убирать. Всю голову, как дятел гнилуху, выклевал. И без еды весь день, только что поел!

— Ха-ха, — смеялся солдат, — а ты меня считал непоседливым, или как там?.. Неугомонным.

— Да по сравнению с этим, городским, вы добрый барин, этот же — чистый сатана. Неуемный. Еще и ленивым меня ругал. А у меня, вот не поверите, от него к полудню голова гудела, что твой улей в апреле.

— Вот какого господина тебе надобно, — смеялся солдат.

— Да избавь Бог, — Ёган осенил себя святым знамением, — уж лучше обратно в мужики подамся. Да и там от него житья не будет. Он же с мужика все соскоблит. От него ж ничего не утаить будет, как только в дело мужицкое вникнет. А он вникнет, он въедливый.

А тем временем дошли они до своих покоев и слуга, не переставая жаловаться на молодого аудитора, помог Волкову раздеться. А когда тот разделся и завалился в перины, то даже не успел помечтать о прекрасной дочери барона, заснул сразу, несмотря на то, что Ёган все еще что-то бубнил, про молодого Крутеца.

На заре коннетабль спустился во двор. Там сержант уже отправлял двух людей с егерем Клаусом пройтись по дороге до аббатства и заглянуть на остров с березами. А когда он их отправил, Волков сказал ему:

— Старосту Рютте в подвал с семьей, барон согласен.

Сержант кивнул и велел запрягать телегу и седлать себе коня, а Волоков же не спеша пошел в донжон завтракать, где за столом нашел монаха.

— А я про тебя и забыл вчера, — сказал он брату Ипполиту.

Тот вскочил из-за стола, кланялся.

— Где спал? — спросил Волков.

— Здесь, в людской.

— И как там? Лучше, чем в монастыре?

— Да нет, в монастыре у каждого своя келья. Спишь как граф, и помолиться есть где. А тут полати одни на всех, все спят вповалку. Душно, ворочаются, блох и клопов ловят. И спят все в одежде. Нет, в монастыре лучше.

— Ясно. Я живу в левой от ворот башне на уровне стены, будешь спать там. Правда, спать придется на полу.

— Спасибо, господин.

— Ты ел?

— Нет, только помолился.

— Поднимись на кухню, распорядись, чтобы еду несли.

Монах мялся и не шел.

— Ну, чего? — спросил солдат.

— А мне дадут?

— Скажи, что я велел.

Монах быстро ушел на кухню и вернулся также быстро, удовлетворенно произнес:

— Вам велели передать, что сейчас подадут.

Сели за стол ждать еду, но не дождались. Пришел стражник с ворот и доложил:

— Господин коннетабль, купчишка пришел к вам, битый. Говорит, пограбили его.

— В нашей земле? — коннетабль, чуть расстроился.

— Говорит, что в нашей. Вез скобяной товар в монастырь, а его на заре ограбили.

— Ну, зови, — морщился от досады Волков.

Купчишка с опухшим, битым лицом рассказал, что вез скобяной товар из Вильбурга в монастырь. Выехал в ночь, а на заре на него напали трое, били, забрали деньги, два с половиной талера, хотели убить, но купчишка вырвался и бежал через лес. Рассказав это, купец разрыдался:

— Воз на тридцать пудов, два мерина добрых, товара на семь талеров — все забрали, — причитал он.

— Давно это было? — спросил солдат.

— Так на заре, — хныкал купец. — Час до вас шел.

— Час? Ты знаешь часы?

— Да как не знать? У нас на ратуше уже как два года каждый час отбивают. У нас уже все часы разумеют.

— Монах, — сказал солдат, — поторопись с завтраком. А ты, — продолжил он, обращаясь к стражнику, что привел купца, — сходи на конюшню, вели конюху оседлать моего гнедого и трех хозяйских. Поедем ловить разбойников.

Тут в донжон вошел Ёган с молодым аудитором. Волков ткнул пальцем в сторону Ёгана:

— Ты мне нужен. Поедешь со мной разбойников ловить.

— Господь услышал мои молитвы! — обрадовался Ёган.

— Сходи за арбалетом и оружие себе возьми. А потом в конюшню, оседлай себе лошадь. Ну, а вам, господин Крутец, сегодня в помощь вам дам этого умного монаха.

— Меня? — искренне удивился брат Ипполит.

— Тебя, тебя. Поможешь сегодня господину аудитору.

— Может, мне можно с вами разбойников ловить? — застенчиво спросил брат Ипполит.

Волков глянул на него, и в его взгляде читался вопрос: "Что за дурь ты несешь?"

Но брат Ипполит продолжал:

— Конечно, в военном деле я не большой мастер, но если мне дадут какое-нибудь копье или дубинку, то я не подведу, — он чуть подумал и добавил: — Ну, наверное, не подведу.

— Копье? — Волков продолжал смотреть на монаха. — Какое тебе копье, дурень? Твое дело — мази да лекарства, перо да бумага, а копья да дубины оставь страже. С управляющим пойдешь.

— Господин, а латы вам брать какие-нибудь, — спросил Ёган.

— Какое у них оружие? — в свою очередь спросил Волков у купца.

— Один был с дубиной, а еще у одного был нож.

— Шлем мне возьми тогда, а себе копье со щитом. Привыкай таскать оружие.

— Ясно, — сказал Ёган и ушел.

Все разошлись. Остался только Волков, управляющий Крутец и монах. Поваренок тем временем принес еду: молоко, белый хлеб, жаренную кровяную колбасу, круто сваренные яйца, мед. Волков предложил еду Крутецу и монаху.

— Ну как, осваиваетесь? — спросил солдат у молодого аудитора.

— Все очень сложно, — отвечал тот, — пока только знакомлюсь, веду записи.

— Брат Ипполит грамотный, поможет вам записывать и считать.

— Я помогу, но я не очень сведущ в сельском ремесле, — засомневался монах.

— Ничего, вы оба справитесь, у вас нет другого выхода, — твердо сказал солдат.

И два молодых образованных человека, аудитор Крутец и лекарь брат Ипполит, поняли, что у них и вправду нет другого выхода.

Тут и Ёган пришел:

— Господин, кони оседланы. — Сказал, а сам стал хватать со стола то, что не доели. Залпом допил молоко из крынки, и произнес, утираясь, — все собрались, вас ждут.

— Так пошли, — солдат встал, забрал у Ёгана шлем, — а вы, господа грамотные — давайте, управляйте поместьем.

Во дворе все были готовы, а купчишка, так аж изнывал от нетерпения. Увидев коннетабля, он кинулся к нему:

— Да что ж так долго-то? — заскулил он с упреком.

— Послушай, купчишка, — говорил солдат, садясь на коня, — вы мне, купцы, не милы и плевал бы я на тебя и на твой воз с добром, если бы воровство не произошло в земле, которую мне доверил господин барон. Так что, не гневи Господа и прекрати ныть.

Они готовы были уже двинуться, как во двор замка въехал сержант с двумя стражниками, а за ним телега. Кроме стражников в телеге никого не было. Волков, поигрывая плетью, в упор смотрел на сержанта, ожидая объяснений. Сержант спешился, подошел к нему и сказал:

— Староста ночью убег со всей семьей.

Солдат продолжал молча смотреть на него, поигрывая плетью. А сержанту, видимо, нечего было добавить. Стоял, молчал. Все, а народу вокруг было не мало, притихли, ждали, чем закончатся молчаливые гляделки. И солдат сделал то, чего не должен был делать никогда. Он вытащил ногу из стремени и каблуком сапога врезал по лицу сержанта, да так, что тот едва устоял на ногах. С головы его слетел шлем. Звякнул о камни мостовой. Сержант Удо Мюллер не стал его поднимать, стянул с головы подшлемник, вытер им с лица кровь и стоял перед коннетаблем с непокрытой головой, а кровь текла и текла из рассеченной брови.

Солдату хотелось бить его снова и снова, но на этот раз он сдержался, повернулся к людям, собравшимся с ним, и приказал:

— Поехали.

Он, Ёган и три стражника ехали верхом. Купчишка, пыхтя, семенил рядом с ними, старался не отставать. Дышал тяжело, но не сдавался. Замок был еще виден, когда их догнал всадник. Это был сержант. Догнав Волкова, он сказал:

— Господин коннетабль, поговорить требуется.

— Ну? — сухо спросил Волков, разглядывая опухшую бровь и скулу сержанта.

Сержант вздохнул, огляделся, а Волков на всякий случай откинул край плаща, потому что меч тянуть было долго, а вот стилет из сапога он мог выхватить моментально.

— Я… В общем, — начал сержант, — эх, да ладно, чего уж, — он полез в рукав кольчуги и достал кошель, протянул его солдату.

Волков брать не торопился:

— Что это? Взятка? Место боишься потерять?

— Нет, это я у старосты забрал.

Волков молчал, и деньги все не брал.

— Кум он мой, — продолжал сержант, не убирая деньги.

— Он вор.

— Свояк он мне, не хотел я сестру в подвал сажать.

— А ты предатель.

— Не предатель я. Не мог я по-другому. Возьмите, — он продолжал протягивать денги.

— Барону отдашь. Хотя, нет. Он все на вино спустит. Давай сюда, — солдат забрал кошель. — И сколько же здесь?

— Двадцать серебряных.

— Неплохо воровал твой кум.

Волков положил деньги в поясной кошель, дал шпоры коню. Сержант двинулся следом, он не знал, закончился ли разговор.

Телегу они нашли быстро. Грабители свернули на лесную дорогу. Дорога была узкой и размыта в грязь дождями, а телега огромной и тяжелой. Она застряла в первой луже. Грабители выпрягли коней и уехали, купчишка залез в телегу, вылез, почти рыдал.

— Цел товар? — спросил Ёган.

— Товар то цел, а меринков то выпрягли.

— Ну, так, что? Едем в Рютте? — спросил Ёган у Волкова. — Телегу нашли.

— А лошади?! — орал купец. — А деньги мои?! Господин коннетабль, умоляю, давайте поищем, они тут где-то!

— Ладно, поищем, — согласился солдат нехотя.

— Только недолго, — произнес сержант. — Негоже нам в чужих землях находиться без соизволения хозяина.

Волков уставился на него удивленно:

— А разве это не Рютте?

— Да уж три мили, как не Рютте. Это земли Розенфельдов, — отвечал сержант.

— Значит, уходим, — резюмировал Волков. — Вытащим телегу и впряжем коней.

— Дозвольте, господин, я гляну, — предложил сержант. — Одного человека возьму, огляжусь в округе. Может найду их паскуд.

Сержант явно хотел загладить вину.

— Хорошо, — опять нехотя согласился солдат.

Телегу вытаскивали долго. Дело это непростое, в лесу, в грязи, на узкой дороге. Кое-как справились, и тут прискакал стражник, который уехал с сержантом. Он вел в поводу пегого, крепкого мерина, и еще издали закричал:

— Господин коннетабль, нашли мы их! Сержант их там ловит, за вами послал. Поедемте, покажу.

Все конные поскакали за ним.

Всех разбойников поймать не удалось. Один, наверное, самый умный, ускакал на коне, украв у двух других деньги купца, а те двое были пьяные. Им стянули локти за спинами, стражники их били. Не любили стражники тех, кто добавлял им работы. И купец не унимался, совал им кулачком по мордасам. Волков глядел на них без злости, знал, кто они:

— Ну, что, братья-солдаты, в разбойники подались?

Разбойники, уже трезвые, валялись на земле, молчали.

— Вы дезертиры? Кто ваш ротмистр? Откуда вы, кто корпорал?

Один из разбойников глянул на него, но ничего опять не ответил.

— Купчина, — сказал солдат, — опознаешь их?

— Они это, господин, они! — радовался купец, обшаривая одежду разбойников. — Деньги, где мои, посудники? Деньги, где мои? — не переставая, лупил их.

Солдат не выдержал и перетянул по спине плетью:

— Угомонись ты.

— Да чего вы? — удивлялся купец, чеша спину.

— Ты бы такой храбрый был, когда они тебя грабили. Они это? Точно?

— Они, господин. Только трое их было.

— Третьего мы не нашли, а у этих двоих твоих денег не было. И коня тоже не было.

— Так надо искать, — настойчиво предложил купец.

— Нет, хватит, — ответил Волков. — Едем в замок.

— Нет, плохо вы свои земли охраняете, — заявил купчина. — Негоже так.

Волков решил еще раз врезать ему плетью, но его опередил сержант. Тот свесился с лошади и поднес к носу купца огромный кулак:

— Ты не начинай лучше, мошенник.

— Чего не начинать?

— А того. Мы из Рютте, а это земли Розенфельдов. Скажи спасибо, что помогли, хотя какое от тебя спасибо? От вас, мошенников, ни спасибо, ни медной деньги не дождешься.

— Все, поехали, — приказал солдат, и все двинулись в Рютте.

С Волковым поравнялся один из стражников и показал на рану на левой руке, чуть выше локтя:

— Вон тот меня ножом ткнул, — он указал на одного из дезертиров.

Волков помнил этого стражника. Это ему он проткнул ногу в харчевне.

— И что, ты теперь награду получить хочешь? — спросил солдат у него.

— Да какую награду? Довольствие бы получить, — отвечал стражник.

— А что, барон не платит довольствие?

— Давненько не платит.

В разговор вмешался сержант:

— С марта не платили уже, почитай, четвертый месяц пошел.

— Посчитай, сколько нужно денег.

— Посчитаю, а раз уж такой разговор зашел, — чуть сконфуженно говорил сержант, — может, и про сапоги спросить?

— А что с сапогами?

— По уложению раз в два года барон нам всем обещал по паре сапог. А нам последние сапоги Соллон выдал, почитай, три года назад, дыра на дыре, почти босые ходим.

Волков и сам замечал, что сапоги у стражников рваные, штопаные. И такое положение дел его не устраивало.

— Будут сапоги, — пообещал он.

А купец не шибко был благодарен. Все бубнил, что, если бы стражники были добрые, то и второго коня сыскали бы. Рассказывал всем, что дезертиры у него все деньги отобрали, а сам тут же сторговал у трактирщика хорошего мерина и поехал в монастырь, хотя день уже шел к вечеру.

Купчишка проезжал через площадь, торопился, а солдат, видя, что купец едет в ночь, думал, что дурня ничто не учит. А на площади собирался народ смотреть на пойманных дезертиров. Позже пришел отец Виталий.

— Святой отец, исповедуйте и причастите рабов, вот этих двух, божьих, — сказал солдат.

— Воры? — поинтересовался поп.

— Разбойники.

— А вы их уже судили?

— А зачем? Купчина, которого они грабили, их опознал. Коня своего у них забрал. А когда мы их брали, они нашего человека порезали. Что еще нужно? Причащайте их.

— Нужно, чтобы барон их осудил.

— Да чего уж барон, давайте ландфогта позовем? Или прямо герцога.

— Нужно, что бы все было по справедливости, — настаивал поп.

— К дьяволу такую справедливость, — кривился солдат и махнул рукой сержанту. — Вешай их без причастия.

— Без причастия? — удивился сержант.

— Видишь, поп артачится, а мне некогда — вешай, — крикнул Волков.

— Стойте, — тонко запищал отец Виталий, — как же без причастия? Только с причастием и исповедью. Без причастия — грех.

— Ладно, ладно, "грех". Только давайте побыстрее, у меня еще дела.

Отец пошел к разбойникам совершать таинство. Таинство было долгим, Волков сидел в седле, разминал шею, терпеливо ожидая, когда отец Виталий закончит. А тем временем на площади собиралось все больше и больше народа, но солдат попа не подгонял, ждал. А когда поп закончил — на площади появился барон. Волков в двух словах объяснил ему ситуацию, на что барон ответил:

— Ну, так вешайте побыстрее и приходите на ужин.

— Если успею, господин барон. Я хотел еще в Малую Рютте до темноты съездить.

— Я вас жду, — сказал барон и уехал.

Когда сержант и стражники на радость толпе повесили разбойников, к солдату подъехал человек. Волков его сразу узнал. Это был лакей госпожи Анны. Лакей спешился и протянул ему бумагу с поклоном. Волков взял ее развернул и прочитал:

Дорогой друг мой!

Я очень признательна вам за то, что вы для меня сделали, и буду признательна всегда. В моем лице вы всегда найдете друга. Молю за вас Господа.

Солдат дважды перечитал письмо, а потом уставился на слугу госпожи Анны с некоторым недоумением.

А тот, словно в объяснении чего-то, протянул ему перстень. Волков машинально взял перстень. Тот был хоть и золотой, но легкий. С мутным синим камнем. Дешевый, талера три, не больше.

— А на словах она ничего не передавала? — продолжал не понимать Волков.

— Нет, господин, — ответил слуга, поклонился, сел на коня и уехал.

Волков сидел и смотрел ему вслед, растерянный и уставший. Он не понимал, что значит это письмо. Вернее понимал, но надеялся, что понял неправильно.

— Господин, а что случилось, — спросил его Ёган.

— Мы едем к госпоже Анне, — твердо ответил он.

— Сейчас? — спросил слуга.

— Сейчас.

— А поесть не успеем, туда дорога-то неблизкая?

— Не успеем. Нужно до темноты хоть пол-дороги проехать.

Они было, уже двинулись, но их перехватил стражник из замка:

— Господин коннетабль… — орал он издали.

— Что еще?

— Староста из малой Рютте просится поговорить с вами.

— Некогда мне, — крикнул Волков и дал коню шпоры.

Дорога была не близкой. Солдат гнал коня, что бы дотемна проехать как можно больше. А сам думал и думал. Как бы не мечтал он о дочери барона, а про госпожу Анну, никогда не забывал. И теперь он гадал всю дорогу, что этим письмом хотела сказать фрау Анна. Она хотела попрощаться или так хотела напомнить о себе? Он надеялся, что если бы женщина хотела бы попрощаться с ним, то прислала перстень побогаче.

Когда солнце село его конь вдруг захромал. Захромал на ровном месте.

Они с Еганом спешились, осмотрели коня, но понять причину хромоты не смогли, нога у коня была в порядке, а подкова была на месте и держалась крепко.

— Посветить бы надо, — говорил Ёган.

Волков и сам это знал, в общем; сел на коня и уже не торопясь доехал до красивого замка, когда уже было совсем темно.

Стражники открыли ему дверь без расспросов. Солдат чувствовал, что они его уважают. Он сразу повел коня в конюшню, что бы там разобраться с хромотой.

Там при свете лампы, они с конюхом госпожи Анны, сразу нашли причину. Под подкову попал острый камушек. Вытащили его. А Ёган уже успел, между делом, расседлать коней. И тут Волков увидал его. Это был именно он, тот самый удивительный, вороной конь с белой звездой и белыми чулками, баснословно дорогой конь юного графа. Это был Черный Ангел, которого он ни с каким другим конем не перепутал бы. Солдат стоял молча смотрел на него не в силах оторвать глаз. Он хотел бы спросить у конюха, что тут делает этот конь? Хотя сам все понимал. Смысла спрашивать не было.

А конюх, видя все это, стоял, конфузился, как будто сам приехал на этом коне. Прятал глаза, да покашливал. Сердце солдата бешено забилось, аж в ушах отдавалось шумом. Не отрывая глаз от прекрасного коня Волков бросил:

— Седлай коней.

Конюх кинулся поднимать седло, а Ёган удивленно спросил:

— Чего? Седлать? В Рютте едем? В ночь?

— В аббатстве переночуем, и давай пошевеливайся.

☠ ● ☠ ● ☠

Монахи спят на лавках. Нет у них ни перин, ни подушек. Поэтому вместо подушки Волков скатал и положил себе влажный плащ. Но заснуть он не мог, его выжигало изнутри нелепое чувство, как будто его предали. Хотя на самом деле он понимал, что никто его и не предавал. Ничего эта баба ему не обещала, но горечь от этого не проходила. Он лежал, слушал храп Ёгана, смотрел в узкое окно в ожидании утра. Иногда даже садился на лавке и хотел встать и пойти пройтись по монастырю, но все-таки дождался утра. Едва солнце сделало мир из черного серым, как они встали и, не завтракая, пошли в конюшню. Там их и встретил отец Матвей.

— А, коннетабль, уже встали? Рано встаете.

— Вы тоже ранняя птаха, — ответил Волков.

— Если я не встану, — усмехнулся аббат, — братия моя проспит утреннюю молитву. Нам есть до молитвы нельзя, а вам, друг мой, конечно, можно. Я распорядился, вас ждут повара. Неделя, конечно, постная, но пост на служивых людей не распространяется. Идите, откушайте, чем Бог послал.

— Спасибо, господин аббат, но нам некогда, — ответил солдат и поклонился.

Ёган тоже поклонился, но смолчать не смог.

— Да как же некогда? Мы ж, вчера, только позавтракали. Обеда не было, ужина не было, и сейчас без завтрака? Только и делаем, что скачем туда-сюда, так и исхудать можно.

— Помолчи, болван, — сказал Волков.

— Иди, сын мой, на кухню, — чуть улыбнулся настоятель, выпроваживая Ёгана, — а я пока с твоим хозяином поговорю.

Ёган едва ли не побежал, а аббат и солдат вышли из конюшни, прошлись и уселись на лавку у стены. Аббат начал:

— Я ошибся в вас, когда вы пришли просить меня помощи для вашего барона. Я думал, что вы обычный искатель серебра, но вы оказались добрым человеком. Вы делаете дело, тяжелое дело. Вот, вчера вы повесили двух людей, взяли на себя ответственность перед Господом. Вы часто берете на себя ответственность, ответственность это тяжкая ноша, знаю по себе. Я ошибался, я должен был дать вам братьев для аудита, но не дал. Теперь я готов вам помочь.

— Городские аудиторы уже получили свое, — начал было солдат.

— Я знаю — знаю, я сейчас не об этом. Я вижу, вы из тех гордецов, что второй раз просить не будут, поэтому повторяю, можете просить меня, о чем хотите. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Аббат положил руку на голову солдату и заглянул ему в глаза:

— Бессонница?

— Да, не спал этой ночью.

— И лицо серое, плохо едите, плохо спите, тяжелые мысли.

— Ну, бывает, что и хорошо ем.

— Что с вами? Говорите.

— Да не знаю… устал. Кажется, врагов многовато. Кажется, что все против меня. И мужчины, и… В общем, все.

— И женщины? — спросил аббат.

Волков молчал.

— Как же я не подумал, — продолжал аббат. — Ведь вы еще не старик, но тут даже святая церковь ничем не поможет. Только молитвы. Но с молитвами, как я вижу, у вас не складывается.

— Не складывается. Молился я обычно только перед схваткой.

— Тогда крепитесь.

— Я креплюсь, — солдат встал.

— Идите и имейте ввиду, что я всегда найду для вас время. Так что приезжайте. А сейчас идите, поешьте, а то свалитесь с коня. И помните, в нашем графстве у вас есть не только враги.

То ли хорошая утренняя еда, то ли пара добрых слов аббата, но что-то заметно улучшило состояние солдата. Ночью казалось, что все выгорело изнутри, что весь мир против него, а утром казалось, что уже, вроде, и не весь. И даже солнце пару раз выглянуло из-за туч. Ёган оседлала лошадей, и они двинулись по дороге на Малую Рютте. И, тут, как обычно, пошел дождь.

— Нет, не будет урожая, не будет, — рассуждал Ёган. — Даже рожь с такими дождями не поднимется.

Волков молчал, он хотел спать. И только дождь не давал ему заснуть в седле. А на подъезде к замку барона мелкий нужный дождь перешел в бодрый ливень. В замок они въезжали полностью промокшие.

— Господин, — окликнул его стражник и протянул два болта для арбалета. — Поутру кузнец принес.

Болты были великолепны. Черные каленые жала чуть торчали из серебряных крыльев, отшлифованных до зеркального блеска. Баланс болта был соблюден идеально. Перья ровные, и даже древки дерева были отшлифованы.

— Надо опробовать, — не без удовольствия рассматривал Волков болты. — Только сначала переоденемся.

Они стали подниматься к себе в башню.

— Что за вонь тут опять? — принюхивался Ёган.

— Так кошки, — сказал солдат.

— Нет, то не кошки, блевотиной воняет.

— Ну, значит, кошка наблевала.

— Увижу эту заразу — убью, — пообещал слуга.

— Обещать ты мастак, — заметил солдат.

Они зашли в комнату, Ёган забрал из окна ставни, и оба сразу увидели на столе поднос. На подносе лежал великолепный кусок ветчины, молодой сыр, яблоки, белый хлеб, и стоял кувшин. Ёган тут же схватил кувшин и понюхал.

— Вино! — уважительно произнес он. — А барон то вас любит.

— Черта с два от него дождешься, это баронесса прислала, — сказал солдат, садясь на кровать. — Поставь кувшин и помоги снять сапоги — мокрые насквозь.

Ёган стал стягивать сапог.

— У, зараза, — поморщился он. — Вы в блевотину наступили.

Стянув сапоги, он поставил их рядом с кроватью.

— Не ставь их тут, дурень, мало того, что ты воняешь, так еще и сапоги будут. Поставь за дверь.

Слуга понес сапоги, открыл дверь и остановился, разглядывая порог:

— Господин, тут прямо под дверью наблевано.

— Закрой дверь, болван! Дай сухие сапоги, и одежду сухую.

— Господин, это не кошка наблевала, никакая кошка столько не наблюет, — Ёган не закрывал дверь, стоял, таращился на пол у двери.

Солдат встал и босой подошел к двери. В полутьме на лестнице он ничего разобрать не мог. Хотел обругать слугу и тут они услышали звук.

— Тихо, — прислушался Волков, — воет кто то?

— Вроде, — согласился Ёган, — кажись, там, вверху кто-то.

— Сапоги сухие дай. — Сказал солдат.

Он обулся тут же, дал Ёгану стилет, сам обнажил меч. Вытащил из кучи оружия щит. И они стали подниматься по лестнице на верхнюю площадку башни. Люк на площадку был открыт, Ёган шел первым, и он осторожно высунул голову наружу. Огляделся и произнес:

— Вот оно кто выл-то.

Вылез наверх, солдат полез за ним. И там увидал мальчишку, который ходил в башню ловить кота. Он лежал, тяжело дышал, вся его одежда была во рвоте.

— Видать сожрал, чего на кухне, видишь, как его полощет, — рассуждал Ёган, разглядывая мальца.

— Ничего он не жрал на кухне, — солдат присел, стал оглядывать его внимательно, стал тормошить мальчишку, — а ну ка, эй приди в себя.

Мальчик на секунду открыл глаза, смотрел мимо солдата, потом его передернуло от рвотного спазма, и он закрыл глаза.

— Дьявол, — выругался солдат, стал трясти мальчишку, — а ну просыпайся — давай.

Но тот в себя не приходил.

— Бери его, — приказал он Ёгану, — его к монахам нужно везти.

— К монахам, так к монахам, — Ёган поднял мальчика, стал аккуратно спускаться по лестнице. — А может, отлежится еще? Чего с ним случилось то?

— Не отлежится, — сурово ответил солдат, — не видишь, что ли, он уже кровью блюет. Отравлен он.

— Отравлен, — удивился слуга, — тогда, оно, конечно к монахам. А кто ж его отравил то? Да и зачем? Кому он нужен-то?

— Болван ты, Ёган! — только и смог произнести солдат.

⠀⠀

Глава шестнадцатая Убийца тихий

Есть много у меня смертельных зелий,

Но за продажу ядов, мой сеньор,

Законы Мантуи карают смертью

Лет пять назад, Волков видел, как умирала шестнадцатилетняя девушка. Она была слишком близка к престарелому герцогу де Приньи. Родственники прекрасной девушки были слишком жадны, а герцог слишком щедр, а родственники герцога слишком раздражены щедростью герцога, и девушка, конечно, была отравлена. Волков и еще три гвардейца несли несчастную в конюшню, что бы отвезти ее к известному доктору. У бедняжки все платье было в кровавой рвоте. Пока они снесли ее вниз, та умерла. Поговаривали, что несчастную отравила теща герцога.

Волков был почти уверен, что блюдо с яствами и отравленный мальчишка между собой связаны. Мальчишка постоянно совался в его башню, видимо не раз забирался и в покои его, покои то закрывались только изнутри. Коннетабль прикидывал, кто мог принести ему поднос с едой и вином. Он только собирался это выяснить. А вот подозреваемые у него уже были.

Они спустились во двор: один стражник тут же побежал в конюшню, запрягать телегу, еще один за кухаркой. А Волков остался во дворе мрачный и готовый казнить, коли будет нужно.

Стражник приволок толстуху-кухарку. Та дрожала от страха, вытирала грязным передником большое красное лицо, что-то шептала, молилась, что ли. Солдат понимал, что это бессмысленно, но все-таки спросил:

— Кто послал мне поднос с едой?

— Кого послал? Чего? — не понимала толстуха.

— Дура, — заорал Волков, так, что даже мужик, коловший чурки для печей, спрятался за сложенные дрова. А двое поварят, которых, на всякий случай, приволок стражник заодно с поварихой, застыли от ужаса.

— Кто мне еду послал в покои? — продолжал солдат.

— Я не посылала, господин, — почти стонала повариха.

Ёган принес поднос, солдат сбросил еду вместе с кувшином на землю и потряс подносом перед носом кухарки.

— Этот поднос стоял у меня на столе в моей комнате. Откуда он? Кто послал мне это еду?

— Я не знаю, господин, — продолжала стонать повариха, — я ничего вам не посылала. Они свидетели, — она указала на поварят. — Я с самого восхода с ними, весь день.

Два поваренка стояли с бледными лицами и выпученными глазами. Стояли, ни живы, ни мертвы. Осознавая бессмысленность дальнейшего разговора, солдат просто бросил поднос и отвернулся.

Телега была уже запряжена. Один стражник прыгнул в нее, щелкнул кнутом и повез мальчишку в монастырь. А коннетабль остался стоять посереди двора, руки в боки, смотрел на донжон, на третий этаж, туда, где были окна молодой госпожи. Он ни секунды не сомневался, что отравление было дело ее рук, но для полной уверенности нужно было подождать, присмотреться, поспрашивать, затаиться.

Солдат пошел в покои барона, нашел старого Ёгана и спросил:

— Ёган, ты не приносил в мои покои еду?

— Когда же, господин? — удивился тот.

— Да когда-нибудь. Может, баронесса тебя просила?

— Нет, господин, не просила. Баронесса меня никогда ни о чем подобном не просила, и я никогда не носил еду вам в покои, — отвечал слуга барона.

Больше расспрашивать было не о чем, и некого, солдат снова спустился во двор. И первым, что увидел, была телега со стражником. Не разобравшись, он заорал:

— Чего вернулся?! Чего забыл?!

— Да ничего не забыл, господин. Просто мальчишка-то преставился. Чего его мертвого к монахам везти? — отвечал стражник.

Солдат глянул на мальчика. Судя по всему, тот уже действительно был мертв. Когда Волоков приходил в ярость, он напрочь забывал о своей хромоте. И сейчас он тоже о ней забыл, кинулся в покои барона почти бегом, и боль почти сразу дала о себе знать. К лестнице он уже шел шагом. Заодно и успокаивался.

Барон как всегда видел во главе своего длинного стола, с ним был его сын. Мальчишка, увидев коннетабля, было, обрадовался, но барон все понял по лицу солдата и сразу отправил молодого барона к матери. Не здороваясь, Волков сухо произнес:

— Один из ваших дворовых отравлен.

— Отравлен? Кто отравлен? — удивился барон. — И зачем же его отравили?

— Мальчишка с кухни. Отравился случайно. Наверное, он выпил вино, которое принесли мне в покои. Яд предназначался мне.

Барон молча смотрел на солдата, играя кривым кубком.

— Почему же вы не спрашиваете, кем принесен яд, на кого я думаю? — продолжал Волков.

Барон просто взял и отвернулся, как будто солдата не было. Просто стал смотреть в другую сторону. Это был уже не первый раз. Волков понял, что барон так поступает всегда. Просто отворачивается и не слышит, когда не может ответить или просто не хочет отвечать.

— А не хотите ли взглянуть на труп мальчишки?

— На кой черт он мне нужен? — вдруг зло ответил барон. — Вы здесь коннетабль. Вот вы и выясните, кто его отравил.

— А мне и выяснять не надо, я знаю, кто. Да и вы знаете.

Барон опять отвернулся и опять молчал.

— И это все потому, что вы выпустили одну бешеную собаку из подвала.

— Хватит! — вдруг заорал барон и вскочил. — Хватит. Я вам уже сказал. Получите рыцарское достоинство — и я сам отведу Ядвигу в церковь, к алтарю. А когда Ядвига будет вашей женой…

— Я повешу ее служанку, — закончил солдат.

— Да хоть сожгите ее как ведьму. Кстати, в нашем герцогстве отравительниц сжигают.

— Так значит, сожгу. Если она меня не отравит.

— На том и порешили, — зло сказал Карл фон Рютте, заканчивая разговор.

Да, говорить больше было не о чем, и Волков пошел на улицу. Хотел пройти так, чтобы не видеть телегу с мертвым мальчишкой, пошел вдоль псарен, где он встретил Клауса и обрадовался возможности хоть как-то отвлечься от отравления.

— Ну, что? Есть следы упыря?

— Ищем, господин. Пока нет ничего, — отвечал егерь. — Вот завтра еще пройдусь разок по дороге к аббатству.

— Ищите, должен быть еще один трупоед.

— Знать бы где, господин.

— Если б знал — сказал, — отвечал Волков и крикнул Ёгану: — Неси ка арбалет! Хочу болты новые проверить.

А сам пошел в донжон, где за столом нашел монаха, управляющего Крутеца и сержанта:

— Монах, во дворе мальчишка в телеге мертвый, отпеть нужно и похоронить за счет барона.

— За счет казны? — переспросил управляющий Крутец.

— Да, за счет казны. Сержант, а ты собери мне всю дворню. Всю, вплоть до золотаря.

— Сейчас, господин? — сержант встал.

— Сейчас.

Сержант быстро собрал всех людей замка, даже баронесса вышла на балюстраду, чтобы посмотреть, что происходит во дворе. Волков забрался на телегу, где лежал труп мальчишки, осмотрел собравшихся и заговорил. Говорил он громко, так чтоб слышно было в донжоне:

— Сегодня кто-то пытался отравить меня, — он пристально поглядел на окна третьего этажа, солдат чувствовал, что из-за ставен на него смотрят, — мне в покои было принесено отравленное вино, этот мальчишка, — он указал пальцем на труп, — отпил немного этого вина. Так вот, — Волков достал из кошеля талер, поднял его над головой. — Эту монету получит тот, кто видел что-нибудь, или хотя бы слышал. Кто знает, или хотя бы догадывается, о том, кто принес вино и еду в мои покои.

Он уже в открытую смотрел на окна госпожи Хедвиги, и кричал именно туда.

— Знайте, по закону нашего доброго принца, отравителей сжигают. И я сделаю все, чтобы сжечь ту тварь, которая отравила мальчишку. А теперь расходитесь, работайте, и помните про талер, который я вам обещал.

Мертвого мальчика повезли к попу. Дворовый люд стал расходиться, а Ёган протянул солдату арбалет. Он же притащил плотный тюк сена, водрузил его на поленницу. Волков стал стрелять из арбалета, посылая один болт за другим в плотно скрученный тюк сена.

Арбалет был великолепен, совершенен. С легким стрекотом ключ натягивал тетиву, почти не требуя усилий, а рессора была настолько мощной, что болт просто исчезал с ложа после спуска, как будто его и не было. Мастер, сотворивший это чудо, хорошо знал, что нужно солдату. Всё, вплоть о мелочей: и мягкий спуск, и пластину, которая прижимала болт во взведенном оружии так, что он не падал, как бы ты не крутил арбалет.

Волков опробовал и новые болты с серебряными наконечниками, они почти не отличались от обычных. Глядя на него, Ёган и стражники тихо восхищались его умением стрелять точно в цель, совсем в нее не целясь.

— Вот бы мне так, — говорил Ёган, — господин, где вы этому учились?

— Наверное, в гвардии, — заметил один из стражников.

— Нет, — отвечал солдат, — в гвардию меня взяли как стрелка. Там был конкурс, нужно было девять арбалетчиков, а приехало человек сто шестьдесят. Я стрелял сто двенадцатый, а в конкурсе занял второе место.

— Ух, — восхитился стражник. — Два из ста шестидесяти!

— Ну, где-то так, — с долей гордости отвечал Волков.

— Эх, нужно было мне тоже в молодости в солдаты пойти, — мечтательно говорил Ёган.

— Может и нужно, было, — задумчиво ответил солдат. — Только вот из роты лучников, в которую я попал, после первого же сражения осталось чуть больше половины.

— А что ж, остальных побили что ли? — спросил стражник.

— Кого убили, кого в плен взяли, а кто и сбежал. Я часто думаю: сколько из тех, кто стоял в том строю со мной, еще живы? Вряд ли хоть половина. И из живых, половина это больные да увечные. Так что, Ёган, не грусти, что не пошел в солдаты.

Он снова взвел арбалет, прицелился, выпустил стрелу в цель. Сейчас он был почти спокоен, он всегда успокаивался, когда стрелял, он почти уже забыл госпожу Анну, почти забыл умершего мальчика. Забывчивость — было важным качеством солдата. Любого солдата. Солдат должен забывать все плохое и ужасное, а иначе… Иначе сойдешь с ума.

В этот день, за обещанным талером так никто и не пришел. Солдат особо и не рассчитывал, да и не нужно ему было это, он и так знал, кто отравитель.

☠ ● ☠ ● ☠

На следующее утро он поговорил с Клаусом. И не стал посылать людей на монастырскую дорогу. Собака там ни разу не взяла след.

— Ну что, монах, — начал он, садясь за стол в донжоне, — как нам найти гул-магистра?

— Я не знаю, господин, — честно отвечал монах Ипполит.

— Ну, тогда читай, что в книге твоей написано.

Монах читал, и сразу переводил, а Волков ел и слушал, и все остальные, кто сидел за столом, и сержант, и управляющий, и свободные от дежурства стражники, тоже внимательно слушали.

— Гул мастер, вурдалак, господин людоедов по-нашему, обитает в темных, свободных от солнца местах, там, где не встретит его случайный человек, — монотонно читал монах.

— Сейчас здесь все места свободны от солнца, — заметил солдат, — и леса вокруг, и болота, и местность безлюдная, вот его где искать то?

— Есть место такое, — вдруг осмелился сказать один из стражников.

— Где? — спросил его сержант.

— Так старый замок.

— Там и замка-то нет давно никакого, — заметил Ёган.

— Замка-то нет, — продолжал настаивать стражник, — а подвалы под развалинами есть.

— Были, — заметил сержант, — раньше. Мы в детстве там лазили, а сейчас не знаю, как там.

— Ну, что ж, — сказал Волков и, чуть подумав, добавил: — давайте-ка проверим. Седлайте коней.

Все стали подниматься, вылезать из за стола.

Но в этот день попасть на развалины Волкову не удалось. Когда кони были оседланы, и все уже собрались, пришел стражник и сказал, что староста из Малой Рютте просится поговорить. Солдат велел вести его.

Сидение в подвале очень меняет людей. Староста позвякивал кандалами, шмыгал носом, был сер лицом и изможден, и ни капли былой спеси в нем не было.

— Ну, что хотел? — спросил Волков, усаживаясь в седло.

— Да вот, хотел просить, чтобы семью отпустили. Холодно в подвале, дети на камнях лежат, а камень он ведь злой, он жизнь из человека тянет.

— О детках вспомнил? Ты когда барона обворовывал, чего о детях не вспоминал?

— Так-то ж я обворовывал, дети тут при чем?

— Значит, сознаешься, что воровал?

Староста помялся, позвенел цепью, шмыгнул носом и сказал:

— Ну, был грех, что ж тут сказать. Так не я один был. Я на других глядючи, соблазнился. Отпустили бы вы детей и бабу мою. Потому что…

— Деньги где? — перебил его солдат.

— Какие деньги? — староста невинно хлопал глазами.

— Соллон воровал, так у него дом был и кони. И пил, ел, куражился. А ты воровал и жил в хибаре. И из живности у тебя только мерин скорбный. Значит, деньгу где-то прячешь. А сейчас ты стоишь и думаешь: коннетабль-то дурак, детишек выпустит, а они деньгу, что я своровал, и перепрячут. Не перепрячут, не надейся, не выпущу никого, пока деньгу не отдашь. Все в подвале будете сидеть.

— А ежели нет тех денег? — не сдавался староста.

— Сгниете в подвале, — закончил Волков и приказал стражнику: — На место его.

— Не по-божески так, — орал староста, звеня цепями, когда его тащил стражник. — Дети-то за что страдают?

— За деньгу твою страдают, — крикнул вслед ему солдат и пришпорил коня.

И прямо в воротах столкнулся с верховым мальчишкой. Мальчишка сидел на лошади без седла и был бос, закричал звонко:

— Господин, господин! У нас в Малой Рютте конокрады коней увели!

— И много увели? — спросил солдат.

— Двух. Мужики за вилы побрались, ловят, а конокрады злобные, с кинжалами.

— Ну, поехали, посмотрим.

Конокрадов ловили почти весь день. Коней нашли почти сразу, а воры стали прятаться в болотах и орешниках. Найти их не получалось, пришлось послать человека за Клаусом и собаками. Клаус привел свору, и дело сразу сдвинулось. Волков с недобрым удивлением наблюдал, как местные мужики суетились, устали не знали, искали конокрадов с упоением, лезли в болота, входили в злобный раж. Вроде, тихие и забитые, а тут вдруг разозлились. Землю рыли, искали воров, забыли про покой. Пока солдат объезжал болото, собаки нашли одного конокрада. Тот, сдуру, решил защищаться, ножичком помахать, так мужики его вилами искололи насмерть, моста живого не оставили. Другой, видя судьбу своего товарища, благоразумно решил, что сдаться сержанту будет лучше. Волков приехал, когда стражники уже крутили ему руки. Был он черняв, крепок, в драной одежде, но в сапогах, а мужичье сапог не носило.

— Дезертир? — спросил солдат, но и так знал.

— Да, господин, жалование полгода не платили, вся рота разбежалась.

На лбу багровело старое, уродливое клеймо.

— А клеймо за что?

— По молодости бес попутал, воровал.

— Сержант.

— Да, господин.

— Ты знаешь, что с ним делать?

— Знать-то знаю, но мне приказ нужен.

— Приказ тебе нужен, — Волков вздохнул, — ну, что ж, приказываю тебе его повесить.

— Да, господин, — сержант кивнул.

— Господин, — завыл дезертир, — господин, прошу вас, не надо. Умоляю!

— Хватит скулить, — сухо ответил солдат.

— Здесь вешать? — спросил сержант.

— Нет, в Рютте, на площади, чтобы все видели.

— Так там еще висят двое.

— Ничего, и на этого место найдешь.

— Господин, — продолжат выть дезертир, валялся в грязи, у ног лошади Волкова, пытался даже поцеловать сапог. — Умоляю, не казните, рабом вашим буду.

— Мне рабы не нужны. И хватит скулить. Жил, как крыса, так хоть умри, как человек, — произнес Волков и поехал в замок.

Ехал и с удивлением смотрел, как мужики тащат дезертира. Им и стража была без надобности, они бы и без сержанта его повесили. «А народец-то озверел, опасный стал, — думал Волков, глядя на местных. — Сейчас его лучше не злить, замордован в конец ворьем и дождями, неровён час, за вилы возьмется, как сержант говорил». Случись такое, Волков бы не удивился.

В замке, как только он приехал, к нему подошел Крутец, стоял ждал, пока солдат слезет с коня и обратит на него внимание.

— Ну что вы мнетесь, говорите, — произнес Волков, разминая ноги.

— Понимаете, — начал молодой управляющий, — у нас трактир переполнен.

— Знаю, и что?

— И в харчевне в малой Рютте народ на полу спит.

— Видел.

— А люди в феод все прибывают.

— И что я с этим должен делать?

— С этим ничего вам делать не нужно, только вот пришлые стали занимать пустые дома. Я пытался с ними говорить — так слушать ничего не хотят. Еще и лаются.

— Вы пытались брать с них деньги?

— Пытался. Но не для себя, в казну барона хотел брать, — сразу предвосхитил лишние вопросы Крутец. — Так вот: никто не хочет платить, хотя юридически все эти дома собственность барона.

— Вот как! И сколько таких домов заселено пришлыми?

— В Рютте все! А в малой Рютте два свободны, да и то, потому что крыши в них погнили.

— И все живут бесплатно?

— Никто не платит. У меня нет времени, что бы ходить и ругаться с ними, тем более, что днем их почти всегда нет дома, приходят они с работ ночью.

— Вам нужно срочно выбрать новых старост в деревнях.

— Я уже думал об этом, но не знаю, как это сделать. Как их выбирают?

— И я не знаю, наверное, надо собрать людей и сказать им, что бы выбирали. Ёган должен знать.

— Думаю, что вы правы. Спрошу у него.

— Берите Ёгана, собирайте людей, сегодня с ними поговорим. Тянуть нельзя. Велите седлать себе коня.

— Да, я тоже так думаю.

Пока конюх седлал коня для управляющего, Волков сел обедать, и тут, как будто он ждал этого, пришел стражник:

— Господин.

— Что еще? — коннетабль даже не возмущался, он смирился с тем, что постоянно кому то нужен.

— Староста опять желает с вами говорить.

— Пусть еще посидит.

— Говорит, что согласен.

— Согласен, говорит, — солдат отодвинул тарелку, — ну тогда веди.

Староста опять стоял, звенел цепью, смотрел в пол. Прослезился. И почти рыдая, рассказал, где припрятал деньги.

— Рыдает, — пояснил солдат пришедшему в донжон управляющему, — видать сердце с деньгами прощается. Ладно, не рыдай. Отпущу твоих, и тебе разрешу тулуп принести. Если найду деньги, конечно, — пообещал он старосте.

Староста утер слезу. А Волков продолжил:

— Эй, монах!

— Да, господин, — брат Ипполит встал, поклонился.

— Бери-ка, вот этого молодца, — солдат указал на мордатого стражника, — ступайте в дом вот этого вора, что в малой Рютте, и там под лавкой у окна, неприбитая половица, правильно я говорю? — солдат глянул на старосту.

— Правильно, господин, — всхлипнул тот, — чего же не правильного, все так.

— Найдешь деньги, пересчитаешь, принесешь сюда.

— Прямо сейчас идти? — спросил монах.

— Да нет — на пасху, — съязвил Ёган. — Деньги-то подождут, куда им деваться.

Монах и стражник тут же ушли, старосту увели в подвал, а солдат продолжил обед, хотя на улице его уже ждал Крутец.

Молодой управляющий Крутец на лошади ездил плохо, болтался из стороны в сторону, боялся упасть, а злобная кобылка, это чувствуя — то и дело его потряхивала, да еще норовила укусить за колено. Он хватался за луку или цеплялся за ее гриву. И ругал ее незло. Зато говорил он не переставая, и ничего ему не мешало.

— Народ прибывает каждый день, а на трактир-то деньги есть не у всех, трактирщик с людей три шкуры дерет, — говорил Крутец.

«Три шкуры, — думал солдат, — это хорошо, пусть дерет, главное, чтобы со мной рассчитался».

— Люди идут по мужицким хатам, живут, кто где может, еду готовят во дворах, там же и мясо рубят, там же и спят под навесами. Торгуются на улице, и пьют там же. Нам рынок нужен.

— Рынок? — Волков никогда бы до такого не додумался бы.

— Да, господин коннетабль, я уже и место присмотрел, за церковью.

— У виселиц?

— Да прямо там.

— А людей где я буду вешать?

— Да прямо на рынке и будем вешать, одно другому не мешает, а может, даже и помогает.

— Ну что ж. Давайте, стройте рынок. Или вам деньги нужны?

— Мне нужно одобрение барона. А потом уже деньги.

— Не нужно вам одобрение, нечего барона пустяками беспокоить, стройте.

— Ну, тогда нужно будет дерево, столы да навесы срубить, да работа, всего пару талеров понадобиться.

— Дам вам денег. У меня есть пара монет барона.

— А еще десятка монет барона у вас нет? Склад нужно построить. У нас всего один склад в замке, да и тот маленький. Нужен хороший склад, возы через нас в монастырь идут днем и ночью, товары тут переваливают, и хранят тут, под дождем да на земле. Был бы добрый склад — была бы добрая прибыль.

Солдат внимательно слушал, смотрел на молодого человека, но не отвечал.

— А вообще нужно два амбара, один тут — на сто возов, и один в малой Рютте — возов на пятьдесят.

«А юноша то бойкий, как бы бойчее Соллона не оказался», — думал Волков, глядя на него, а вслух сказал:

— Стройте амбары, и в малой Рютте стройте такой же, как и тут.

Он, конечно, не стал объяснять Крутецу, что если все получится, так как нужно, то в его малой Рютте, ему, Волкову, хороший амбар на сто возов не помешает.

— Лес есть, руки есть. Что вам еще нужно для строительства? Деньги?

— Да, будут нужны деньги. Но не много, я хотел предложить барону строить амбары на паях.

— Здесь построим на паях, а в малой Рютте все оплатит барон, у меня есть его деньги. Знаете, откуда у меня деньги барона?

— Нет, не знаю. — Признался Крутец.

— Эти деньги сержант отнял у сбежавшего старосты.

Они как раз проезжали мимо виселиц. Волков указал на висельников:

— И смотрите, Крутец, стройте без воровства, чтобы сержанту не пришлось отнимать ваши деньги или вешать вас.

Молодой человек понял солдата прекрасно, он кивал головой, косился на висельников и говорил:

— Не извольте беспокоиться насчет этого, господин коннетабль, не извольте беспокоиться.

Они приехали. Сержант и стражники, повесив дезертира, догнали их. Волков с коня слезать не стал, ждал. Сержант и стражники вошли в дом и вывели оттуда четверых мужиков.

— Кто такие? — спросил солдат.

— Плотники мы, — отвечал пузатый мужик, видимо главный у них. — Приехали в монастырь работать.

— Здесь не монастырь.

— Так там места нет, жить негде, — объяснял пузатый. — Вот мы тут и проживаем.

— Бесплатно?

— Так дом вроде ничейный.

— С чего бы на земле барона быть ничейному дому? — спросил солдат.

Пузан обернулся на своих товарищей, ища поддержки, но те молчали.

— Земля — барона, дом — барона, здесь все барона и платить вам придется, — твердо говорил солдат.

— Ну что ж, — согласился пузатый плотник, — это справедливо. А сколько платить? А то трактирщик дерет — Бога не ведает.

— Барон наш трактирщику не чета, втридорога драть не будет.

— Пол-крейцера в день пойдет? — спросил Волков.

— Крейцер, — произнес Крутец, — трактирщик берет пол крейцера в день с человека за то, что разрешает спать на полу вповалку.

— Пол-крейцера с человека? — удивился Волков.

— Жид не мелочится, — усмехнулся управляющий, — восхищаюсь им, он только за постой пол талера в день получает.

— Да не может быть, — усомнился солдат.

— Готов биться об заклад, — настоял молодой управляющий.

Солдат не ответил, спорить он не собирался, но подумал, что трактирщика надо навестить.

— Ну, раз так, господин, то мы согласны, — сказал пузатый плотник и полез в кошель.

— Быстро согласились, — произнес Крутец, — надо было больше просить.

Остальные дома, занятые пришлыми, Волков объезжать не стал, велел только стражникам поехать с управляющим. Сам же направился в замок и решил заняться собой. В последнее время он зарос, толком не мылся, ходил в несвежей одежде. В гвардии такое было недопустимо. В донжоне нашел дворовых мужиков, велел греть воду. Сам лежал на лавке, а когда вода согрелась — стал мыться прямо во дворе. Одна из прачек помогала ему, а потом бараньими ножницами стригла. Тем временем Ёган принес целый ворох одежды. Когда туалет был закончен, пришел монах со стражником и принесли целый горшочек с серебром и медью. Монах был взволнован:

— Девятнадцать талеров без малости, — пришепётывал он, в благоговении от такой кучи денег.

— Сержант, — потряхивая горшком, говорил Волков, — со старосты кандалы снять, семью его выпустить. Еду давать добрую, как всем дворовым.

— Да, господин, — говорил сержант.

☠ ● ☠ ● ☠

А следующий день начинался с большой суеты. Надо было выбирать старосту в Рютте. Все мужики могли участвовать в выборах, и на выборах должен был присутствовать барон. Барон нехотя согласился, но настоял на том, что присутствовать он будет только на утверждении старосты, а слушать склоки ему недосуг. Стали собирать народ, на церкви ударили в колокол. Народ собрался, и как только управляющий Крутец объявил цель сбора, началась ругань. Сразу, дружно заговорили десятки голосов. Мужики стали орать, пихаться, но больше всех огня добавляли склочные бабенки. Волков пытался установить порядок, но даже перекричать никого не смог. Плюнул, отъехал в сторону, а ругань в деревне шла, хотя до драк не доходило. То и дело зычным голосом поп призывал всех к порядку, а стражники вмешивались и тумаками успокаивали самых рьяных. Тем не менее, старосту выбрали. Он был молод, грамотен и богобоязнен. Это был сын диакона, а заодно и звонарь. Тогда послали за бароном. Барон приехал и утвердил нового старосту. Люд стал расходиться, а Крутец и Волков стали давать новому старосте указания. Молодой человек кивал ошарашенно, так как еще не пришел в себя от свалившейся на него ответственности.

— Ты б записывал, — говорил Волков.

— Я запомню, господин, — хлопал рыжими ресницами новый староста.

— Наперво, осмотри все дома, что после чумы пустуют. Заодно, пересчитай пришлых, что в них проживают. Соберешь с них деньгу, отдашь управляющему. Кто деньгу давать не будет — о таких сообщишь сержанту.

Управляющий остался с новым старостой, а Волков вернулся в замок, сел с монахом за стол читать книгу. Бесконечная суета, нескончаемые дела отвлекали его от главного. А главным было то, что он должен был поймать вурдалака.

— А в других главах о гул-мастере что-нибудь есть? — спросил он брата Ипполита.

— Пишут, сейчас найду, — сказал монах и начал листать книгу.

Но тут опять пришел управляющий Крутец и спросил:

— Господин Коннетабль, а вам нужен брат Ипполит?

— Вообще-то нужен, но не так, что бы уж срочно.

— А не могли бы вы мне его дать на сегодня? Хочу с ним замеры сделать, чтобы знать, сколько леса потребуется под рынок.

— Ну, берите, раз нужен, — сказал солдат и притянул книгу к себе, стал читать сам, начал с самого начала.

А монах с заметным сожалением пошел с управляющим.

А на следующий день Крутец поехал в Малую Рютте выбирать старосту там. Взял с собой Ёгана, тот был родом оттуда и поэтому всех там знал. А Волков с монахом, сержантом и двумя стражниками поехали смотреть развалины старого замка. После водяной мельницы дорога пошла низинами, и поэтому вся местность до леса была залита водой. Они проехали мимо старого кладбища, по которому можно было спокойно плавать на лодке промеж покосившихся крестов и почти затопленных надгробий. Кладбище вообще было мрачным: старая развалившаяся ограда, часовня с провалившейся крышей, черные мертвые деревья, пара заросших мхом древних склепов. Вся местность была тяжелой и мрачной, даже ехать мимо кладбища было неприятно, а уж развалины замка были и того хуже. Все заросло мхом и плющом. Стражники на всякий случай осеняли себя святым знамением. Было необыкновенно тихо. Стражник, который их сюда привел, показал вход в подвал, но даже вход был залит водой. Вода была черной, старой, мертвой, а вокруг ни одного следа, ни у развалин, ни у кладбища. Тут давно никто не ходил и никто не ездил.

— Ну, место, подходящее для вурдалака, — сказал солдат. — Но ни единого следа.

— Ничего живого, кроме ворон, — заметил сержант. — Даже кабаны тут не ходят.

— А там что? — Волков заметил дым. — Дым, что ли? Там живет кто-то?

— Так я же вам уже говорил, там ведьма наша живет. Как поп наш запретил ей в деревне жить — она там и живет.

— Поехали, посмотрим, что это за птица, — произнес солдат, — и чем кормится.

— Ну, так девок деревенских от бремени избавляет, настойки делает сонные. Моя баба мне от нее настойку приносила, бессонницу как рукой сняло, а раньше так маялся, ночью спать не мог. А сейчас — три капли на чашку воды, и сплю как убитый, — рассказывал сержант.

Волков подумал, что и ему неплохо бы иметь такие капли на всякий случай. И он просил:

— А приворотами и заговорами занимается?

— Не без этого. Бабы к ней частенько захаживают.

Они подъехали к дому ведьмы, место было мрачное. Все вокруг заросло бурьяном да репейником в человеческий рост. Да и домом это строение назвать было нельзя. Это было нечто среднее между хижиной и землянкой, а крыша напоминала холм, поросший мхом. Трубы в землянке не было, дым выходил через дыру в крыше. Площадь перед домом была загажена и воняла гнилью. Все спешились. Стражников оставили с лошадями, а монах, сержант и Волков пошли в жилище, по очереди переступая через давно сдохшую кошку.

Волков не был раньше в домах ведуний, но почему-то представлял все именно так, как было в хижине: замусоренный очаг посереди жилища, все стены в пучках высохших трав, старые, вонючие тряпки по углам, рогатые черепа, сушеные гады, угри и жабы. И вонь, вонь гниения, которую не забивал даже дым. Старуха стояла у очага с лампой в руке. Была она наполовину лысая. Крючковатые разбухшие артритные пальцы дрожали. Серые губы, не переставая, что-то жевали, то и дело, растягиваясь в страшную беззубую улыбку, как будто она была рада гостям. Во рту было всего пять желтых зубов, три сверху и два снизу, и правый глаз навыкат с бельмом. Когда старуха зашепелявила, Волков едва понимал, что она говорит:

— Налетели, налетели коршуны-вороны. Рыскали-рыскали вокруг и добрались до старухи. Ищите что, птицы жадные? Крови теплой или мертвечины пахучей?

Молодой монах стал осенять себя святым знамением трясущейся рукой. Его примеру последовал и сержант. Волкову тоже стало не по себе от ее мерзкого голоса, но он только сложил руки на груди, стоял, молчал, разглядывая старуху. А старуха единственным живым глазом с любопытством смотрела на него.

— А вот и он, черный ворон, вон он каков: глаз недобрый, рука крепкая. Всю жизнь убивал и к нам приехал убивать. Скоро опять убивать будет. Кровь — еда его.

Монах, да и сержант стояли, словно в оцепенении, слушали бормотание ужасной старухи, а Волков, видя это, произнес:

— Ну, хватит уже чушь нести. На меня твоя болтовня не действует, — он глядел ей прямо в глаз.

— Силен, силен коршун-ворон, — продолжала бормотать старуха. — Ни глаза, ни руки не боится.

Она стала чуть раскачиваться из стороны в сторону, завывать и водить перед лицом Волкова лампой, а Волков наклонился и достал из сапога стилет. Левой рукой схватил старушечью руку с лампой, подтянул ведьму к себе и кончиком оружия коснулся нижнего века здорового глаза, и сказал:

— Говорят, что сглаз сразу заканчивается, если вырезать глаз у сглазившего, слыхала про такое?

— А-ха-ха-ха! — залилась сухим смехом, дыша в лицо солдата тухлятиной. — Силен коршун-ворон, ничего не боится, всех видит, все знает. Глаз у него черный, кровь пьет да через смерть перешагивает. Да вот только долго ли он будет через смерть шагать?

— Хватит нести чушь, — солдат толкнул старуху.

Та выронила лампу, улетела в ворох мусора. В хижине стало темно, только чуть тлевшие угли в очаге давали свет.

— Ну, что встали? — чуть раздраженно произнес солдат. — Пошли отсюда.

Ни монаху, ни сержанту повторять было не нужно. Они тут же выскочили из землянки ведьмы. Солдат вышел последний, он никогда бы не признался, но ему стало сразу легче, как только он вышел на улицу. Там его как будто душили, а тут позволили дышать. И появилось четкое желание побыстрее убраться из этого мерзкого мета. Сержант молча сел на коня, а монах бубнил и бубнил молитвы, раз, за разом продолжая осенять себя святым знамением.

— Да хватит уже, — раздраженно рыкнул на него Волков. — Чего ты тут жути нагоняешь?

Монах перестал и полез на коня, а взгляд его был отрешенный. Он никак не мог попасть ногой в стремя.

— Да что с тобой, чертов монах, — ругался солдат.

Стражники с непониманием и страхом смотрели на них.

— Как во тьме побывал, — выдохнул монах Ипполит. — Холодом и мертвечиной обдало, только молитвами и спасаюсь.

— Чего ты несешь? — вдруг усмехнулся солдат. — Тебя старуха заболтать хотела, как цыгане на ярмарке.

— Мне так тошно было, когда упырь ходил по нашему дому. Все как здесь было. Вонь и страх. А страх такой, что аж члены немеют.

— Глянь, у сержанта ничего не немеет и у меня тоже.

— По совести говоря, меня тоже мутить начало. В голове шум, словно палицей по шлему получил. И слова старухины, словно издалека летят.

Волков только плюнул с досады, и все поехали обратно в замок.

Когда сели обедать, приехали Крутец и Ёган. У Ёгана запеклась кровь на брови, глаз опух.

— Это что, вы так старосту выбирали? — спросил солдат, разглядывая его.

— Да дуроломы наши. Хотел как лучше, да им разве объяснишь? Одно слово — деревенщины.

Волков посмотрел на управляющего Крутеца, и тот дал объяснения:

— Наш Ёган хотел, чтобы старостой Малой Рютте был его брат, да вот мужики не хотели. Наш Ёган стал настаивать… — Крутец засмеялся. — И тогда одна баба кинула в него поленом.

Все засмеялись, даже сам Ёган, и Волков усмехнулся, а потом сказал:

— Хорошо, что баба кинула. Кинул бы мужик, пришлось бы ехать, разбираться.

⠀⠀

Глава семнадцатая Миньоны

И мы горды,

И враг наш горд.

Солдат поехал в Рютте узнать, как дела у аудиторов, взял с собой Ёгана. Дорога из замка в деревню лежала прямо на юг. Но на выезде из ворот Волков привычно огляделся. Оглядываться по сторонам — это старая солдатская привычка, которая давно уже прижилась в его сознании. То, что он увидал на дороге, что вела на восток, в Вильбург, его насторожило.

— Господин, а мы, что не в Рютте едем? — спросил Ёган, видя, что Волков повернул налево.

Тот не ответил ему, а ехал по дороге, вглядываясь вдаль. Весь вид солдата выдавал напряжение, оно сразу передалось слуге, Ёган тоже стал разглядывать дорогу.

И разглядел трех человек верхом. Люди приближались ближе, а черты лица солдата становились тверже. Слуга уже хорошо видел всадников, это были знатные господа.

— Ёган, — не громко сказал Волков, — арбалет и всех, кто есть в замке, с оружием сюда.

— Оружие понадобится? — удивился слуга.

— Надеюсь, что нет.

— Что? Не везти арбалет?

— Быстрее болван, арбалет и всех кто есть — сюда!

— Ага, — сказал Ёган и погнал коня в замок.

А Волков двинул коня шагом навстречу приближающимся господам. В глубине души, он надеялся, что эти господа совсем не те, за кого он их принимает, но чем ближе подъезжал к ним, тем меньше у него оставалось надежд.

Дорогие лошади в роскошной сбруе. Короткие плащи с яркой подбивкой, скорее красивые, чем практичные. Резаные рукава неимоверной ширины, белоснежные кружева на манжетах и подбородках, на одном новомодная широкополая шляпа, двое других в роскошных бархатных беретах. А еще перстни, богатые перстни поверх перчаток. Ни богатые горожане, ни землевладельцы так не одевались. Так одевались, ну, например, рыцари из выезда герцога де Приньи. Нет, не те ленные рыцари, которых герцог призывал на войну, а те спесивые и подлые мерзавцы, что жили при дворе его высочества. Миньоны. Волков уже не сомневался, что это именно они.

Бретеры, поединщики, дуэлянты, чемпионы… Проще говоря, убийцы. Вечные участники интриг, заговоров, склок, балов, пиров и турниров. Эти господа всегда ехали перед своим сеньором и назывались выездом. Они были готовы на все за клочок земли с холопами. Землевладельцы прятали от подобных господ своих дочерей, запрещая девицам посещать турниры и прочие места, где те могли встретить подобных господ. Ибо заветной мечтой этих рыцарей было обрюхатить дочку землевладельца, и в приданное просить, а скорее отнять, добрый кусок земли с мужиками. За годы службы в гвардии Волков прекрасно изучил этих субчиков. Не было такой подлости, на которую не пошли бы подобные господа, чтобы получить клочок земли, или угодить своему суверену. И он знал, насколько эти господа опасны. Очень опасны. С детства эти младшие сыновья землевладельцев тренировались, совершенствуясь в воинском искусстве. Оттачивали свое мастерство. Они с утра и до вечера проводили время в атлетических и фехтовальных залах. На ипподромах и у барьеров. Они ездили с одного турнира на другой и прекрасно владели и конем и оружием. Эти господа были настолько же бесстрашны, насколько и беспринципны. Легко меняли сеньоров, если это было им выгодно. Волков знал случай, когда один из подобных господ, вызвал на поединок, под смехотворным предлогом, и убил молодого рыцаря, только чтобы заполучить его коня. Остальные миньоны, рассказывали это как анекдот. И герцог знал об этом, и ничего не сделал убийце. Этих господ всегда можно было отличить от воинов по мечам. Тяжелые мечи — зачем им это. То оружие, что они носили, островитяне называли придворным мечом, на западе называли меч для одежды, еще дальше на юго-западе это оружие звалось эспада, а здесь просто — шпага.

Что нужно трем господам со шпагами в Рютте, Волков очень хотел бы не знать. Но положение обязывало. Он медленно ехал им на встречу. Господа остановили коней и один из них, приложив палец к краю шляпы, произнес чуть улыбаясь:

— Хорошего дня вам, добрый господин.

— И вам хорошего дня, добрые господа, — отвечал Волков, приложив руку к груди и чуть поклонившись. Он остановил коня в пяти-шести шагах от них.

— А не знаете ли вы, добрый господин, где нам найти местного коннетабля, — продолжал улыбаться господин в шляпе.

— А зачем же он вам? Неужто вас кто-то ограбил в дороге или, может, оскорбил какой-нибудь невежда возничий?

Подобный вопрос у всех присутствующих, включая и самого Волова, вызвал улыбку.

Волков, конечно, улыбался, но сам внимательно изучал рыцарей. Тем более что они появились тут по его душу.

«Мальчишка, лет девятнадцать, может меньше, шрам под носом, улыбается, а сам напряжен. Косится на соседа, делает как он. Наименее опасен. Господин в шляпе, лет тридцать, душа компании, улыбается во весь рот, глядит открыто, почти дружески, когда ударит в спину, будет улыбаться и дальше. Очень опасен, близко не подпускать. И последний, тридцать с лишним… Под модной бородкой белеет шрам, на каждой перчатке по два дорогущих перстня, любимец сеньора, наверное. Кружева под самый подбородок, тоже улыбается, но глаза холодные, кажется, он для себя уже все решил. Какие белоснежные у него кружева. Самый опасный».

Тот, что был в шляпе, сказал:

— Нет, добрый господин, в дороге нас никто не обижал, слава Богу, и не оскорблял. Мы просто хотели увидеть того славного героя, который поймал людоеда и в одиночку побил двенадцать ламбрийских разбойников.

«Зачем, я им? Эти господа не из тех, кто поедет смотреть какого-то героя. Кто их послал, или кто им заплатил?», — думал солдат.

— Подвиги местного коннетабля сильно преувеличены, — отвечал Волков, — все знают, что упыря поймал барон фон Рютте, а разбойников было сильно меньше. Кстати, да простят меня добрые господа, но я что-то не вижу ваших гербов, и цветов вашего сеньора тоже не могу распознать, или быть может, у вас нет сеньора?

«Конечно, он у вас есть. Какие же белые у него кружева, как будто только одел их… кружева… — и тут его осенило, — кружева… под такими роскошными кружевами легко спрятать искусный бувигер, который прикроет горло, горжет, верх кирасы, все что угодно. Да, под камзолом у него кираса. Дорогая и очень крепкая кираса».

— Мы здесь неофициально, — произнес тот, что был в кружевах, — зачем нам гербы и флаги. Так вы знаете, где найти коннетабля?

— Знаю, — ответил Волков.

Он понимал, что эти господа приехали за ним.

И тут, тот, что был в шляпе, тронул коня, и тот не спеша, шагом заехал к солдату под левую руку. Стал рядом. Не переставая улыбаться. Теперь солдату было сложно держать всех троих в поле видимости. Да… Это были очень опасные люди.

— Прежде, чем я скажу вам, где найти коннетабля, — произнес солдат, — может быть, вы представитесь, или ваши имена такая же тайна, как и ваши гербы?

Тот, что заехал под левую руку, стал копаться седельной сумке. Какого черта он там искал, солдат не знал:

«Где этот чертов Ёган», — думал он.

— Нет, своих имен мы не скрываем, мы ж не воры, — начал старший, и указал на молодого: — это фон Плезендорф, — затем на того, что был в шляпе и стоял слева от солдата, — это фон Фальц, — Волков, конечно, слышал эту знаменитую фамилию, он чуть удивленно поднял брови, фон Фальц поклонился в ответ, продолжая улыбаться, — мое же имя Кранкль. А как ваше имя, добрый господин?

Он уставился на солдата, ожидая ответа, а тем временем фон Фальц подъехал еще ближе. Теперь он стоял от Волкова на расстоянии вытянутой руки.

«Если у него в сумке кинжал или стилет дело — дрянь, — думал солдат. — Никакая кольчуга. Даже ламбрийской работы от прямого удара стилета не спасет. Где же этот чертов Ёган».

Волков дал коню шпоры и тот сделал насколько шагов. Остановился, развернулся так, что бы видеть всех троих и после этого сказал:

— Моя фамилия Фолькоф, и это я коннетабль Рютте.

— А мы так и подумали, — продолжал улыбаться Фальц.

И в его улыбке, в его словах не было ничего хорошего. Но солдат краем глаза увидел, как из замка выехал верховой, а за ним еще один. Первый был Ёган. Вторым ехал сержант.

— Ну, господа, вы посмотрели на меня и познакомились со мной, ваш интерес удовлетворен? — спрашивал солдат, а сам думал: «Молодец мой Ёган, арбалет взвел и болт на ложе уже, и выглядит как старый проверенный боец, даром, что из мужиков».

Подъехал и сержант. А из замка бежали еще три стражника, с копьями, в шлемах, готовые к бою.

— А зачем все эти люди? — спросил Фальц глядя на приближающихся стражников.

— Хотят поглядеть на вас, не каждый день тут проезжают такие рыцари, — отвечал солдат. — А еще они все хотят знать, что столь прекрасным рыцарям нужно в Рютте?

— Не очень то вы гостеприимны… как вас там? — сказал тот, что был в кружевах.

— Фолькоф, — напомнил солдат.

— Да, Фолькоф.

— Что вам здесь нужно, господа? — уже без излишней вежливости спросил солдат.

— А с чего вы взяли, что мы будем перед вами отчитываться? — уже с вызовом отвечал фон Фальц, продолжая улыбаться.

Его улыбка уже начинала раздражать солдата.

— Может потому, что я здесь коннетабль, и мне хотелось бы знать, чем я могу помочь столь изысканным господам в нашем захолустье.

— Вы слышали, господа, — произнес фон Фальц, — это уже его захолустье.

— Ваша помощь нам не нужна, и мы будем ездить, где хотим, — в первый раз заговорил самый молодой из рыцарей, — и скажите своему холопу, чтобы разрядил арбалет.

Юноша был заносчив.

— Ёган, это господин фон Плезендорф. Если он будет настаивать на том, что бы ты разрядил арбалет… разряди его ему в ногу. — Спокойно и твердо произнес солдат, и добавил чуть погодя: — Или в брюхо.

Ёган оскалился так, что его оскал произвел впечатление даже на самого Волкова.

— Это будет опрометчиво с вашей стороны, — произнес фон Фальц. — Вам отрубят голову, коннетабль, а ваших людей повесят. Всех.

— Ах, вот для чего эти славные господа приехали в Рютте, — язвительно заметил солдат. — Они приехали сюда хвастаться могуществом своего сеньора. Ну что ж, господа, мы вас слушаем, расскажите, как всесилен ваш господин. Уверен, он действительно всесилен, ведь местным баронам такие как вы, рыцари, не по карману.

— Дерзите, коннетабль? — сурово спросил Кранкль.

— Да разве ж я посмею?

— И чего вы добиваетесь? — почти крикнул самый молодой. — Затеять потасовку хотите?

— Ни в коем случае, я хочу, что бы вы уехали отсюда, никого не убив.

— А кто вам сказал, что мы приехали кого-то убить? — спросил фон Фальц и теперь он не улыбался. Совсем не улыбался.

— Зачем еще столь изысканные господа могут кого-то искать? Зачем им какой-то коннетабль из захолустья? Если такие как вы кого-то ищут, значит, они решили его убить. Вы ведь ничем другим не промышляете.

Все трое молчали, даже говорливый фон Фальц не знал, что сказать. Молчали и стражники перепуганные, и Ёган с арбалетом, и хмурый сержант.

— Уезжайте, господа, пока не пролилась кровь, потому, что эта кровь может оказаться и вашей, — закончил солдат.

— Не смейте указывать, что нам делать, — почти крикнул молодой фон Плезендорф, — на то мне требуется вашего разрешения.

Они не собирались уезжать, и тут Волков понял:

— А, вы не можете уехать! Вы взяли задаток! Я вас понимаю, взять деньги и даже не попытаться сделать то, что кому-то обещали… Это претит вашей рыцарской чести… Много хоть взяли? Вряд ли… — Волков говорил со всем сарказмом, на какой был способен. — За меня много не дадут.

— Вы хотите нас оскорбить? — спросил фон Фальц, снова улыбаясь.

— О, разговор пошел про оскорбления, — улыбнулся ему в ответ солдат, — просто зарезать меня не получилось, кому-то придется вызывать меня на дуэль. Ну конечно, деньги-то получены. Придется отрабатывать.

— Вы забываетесь, коннетабль, — сухо сказал Кранкль.

И Волков уже знал, кто будет вызывать его на поединок. Видит Бог, наверное, он сейчас отдал бы все, да — все, что бы избежать поединка с этим человеком, но эти господа приехали не для того, что бы что-то у него забрать. Они приехали его убить. Конечно, можно было уехать в замок, к барону, развернуть коня и поскакать. При бароне они не отважились бы на убийство его коннетабля. Но солдат знал, что никогда он так не поступит, он просто не может так поступить. Он так не умеет. И он произнес:

— Еще раз прошу вас господа, уезжайте, — и, посмотрев Кранклю в глаза добавил: — Кранкль, уезжайте, прошу вас.

— А я еще раз говорю вам, — снова повышал голос фон Плезендоф, — никакой коннетабль не буде указывать нам, что делать…

— Ну, хватит, — прервал его Кранкль, — ваши слова оскорбительны, коннетабль…

— Фолькоф, — снова напомнил солдат.

— Да, Фолькоф.

— И что вы сделаете, Кранкль? Вызовите меня на поединок?

— Да, вы были грубы, и я вызываю вас, — в его голосе слышалась холодная решимость.

— Я знал, что это будете вы, — спокойно сказал Волков.

— И как же вы догадались? — удивился Кранкль.

— По вашим кружевам, — Волков улыбался. Хотя ему было не до улыбок. Он знал кто перед ним. Это был не пьяный юнец, этот человек не один раз уже, вот так, стоял перед кем-то, зная, что скоро его убьет. Или погибнет от его руки. Скорее всего, перед Волковым стоял чемпион курфюрста славной земли Ребенрее. Даже в лучшем своем состоянии, без хромоты и со здоровой рукой, да при равном оружии у Волкова было мало шансов победить Кранкля. А сейчас шансов не было вообще. Только если…

— Что вы имеете ввиду, — холодно спросил Кранкль, — что вам мои кружева?

— Ваши кружева великолепны, не будь у меня столь грязной работы, сам бы мечтал носить такие, — отвечал солдат, — но пока забудем про кружева. Вы вызываете меня на поединок? А раз так, значит, выбираю оружие я.

Кранкль великодушно улыбнулся:

— Меч, шпага, алебарда, цеп, моргенштерн… Все что вам угодно.

— Ничего из этого, — отвечал Волков.

— А что же вы выбираете? — спросил Кранкль.

— Наверное, едкие остроты, — заметил фон Фальц, — в этом он большой мастер.

— Я выбираю арбалет.

— Что? Арбалет? — скривился фон Фальц.

— Арбалет? — переспросил фон Плезендорф. И презрительно фыркнул. — Арбалет, оружие черни.

— А я не из благородных. Как раз мое оружие.

— А говорили, что вы служили в гвардии де Приньи. — Сказал Кранкль.

— Да, но попал я туда не по происхождению.

— Все равно, арбалет оружие трусов, — сказал фон Плезендорф.

— Да? А вот в гвардии де Приньи трусом бы посчитали того, кто вызывает на поединок хромого и почти однорукого, — съязвил солдат. — Не говорите, что вы не знали о том, что я не владею левой рукой. Или что я хром, — Волков засмеялся. — Вижу, что знали. И тем не менее, храбрец Кранкль вызвал меня на дуэль. А узнав, что мой выбор оружия хоть чуть-чуть уравновешивает шансы, у вас, господа храбрецы, стали кислые лица.

— К дьяволу, — сказал Кранкль, — хватит болтать, коннетабль, арбалет так арбалет. И давайте покончим с этим, мы еще не обедали.

Все было решено. Волков, да и все остальные сразу успокоились. Все поняли, что большой драки не будет, будут биться лучшие. Из рыцарей это был Кранкль, из людей барона — коннетабль.

Стражники, сержант и Ёган с удивлением наблюдали, как общались рыцари и коннетабль. Они были в недоумении, как эти люди, господа, сидящие на лошадях и вооруженные, собираясь сойтись в смертельном поединке, между тем были вежливы, говорили, не повышая голоса, не пытались оскорблять друг друга и даже шутили и улыбались. Как будто договаривались о совместном ужине.

— Если вы не возражаете, стрелять будем на пятидесяти шагах, — говорил Волков Кранклю.

— Нет, не возражаю. Как вам будет угодно. — Отвечал тот.

— Арбалет один, стрелять будем по очереди.

— Значит, жребий? — спросил Кранкль.

— Жребий, — ответил солдат.

Улыбчивый фон Фальц, достал золотую крону. Повертел ею и спросил у солдата:

— Герб или голова?

— Голова, — ответил тот.

Большим пальцем фон Фальц подкинул монету вверх. Монета крутилась в воздухе и все присутствующие, за исключением Кранкля, глядели на нее. Рыцарь отрешенно глядел в даль, как будто все происходящее его совсем не касалось. Монета была поймана фон Фальцем на внешнюю сторону левой руки, и накрыта правой. Волков и Кранкль молчали, ждали.

— Фон Фальц, какого черта, открывайте, — спешил молодой фон Плезендорф.

Фон Фальц убрал руку. Волков глянул на монету: он проиграл, на руке рыцаря блестел золотом герб славного города на востоке. Фон Фальц показал солдату другую сторону монеты, где был изображен профиль бургомистра. И сказал:

— Как всегда Кранклю везет, он будет стрелять первый.

— Хорошо, — сказал Волков, хотя ничего хорошего в этом не было, он был уверен, что любой из этих господ неплохо стреляет. А Кранкль, наверное, лучший из них.

— Отсчитай пятьдесят шагов, — сказал Волков стражнику, — и не мелочись.

— Кстати, коннетабль, хотел вас спросить, — произнес Кранкль, — а где у вас тут можно поесть, есть ли где нормальное вино.

— Господа, если бы я хотел вас отравить, я бы посоветовал харчевню в Малой Рютте, — отвечал солдат.

Рыцари засмеялись. А стражники, сержант и Ёган, смотрели на это с непониманием. Как могли шутить и смеяться люди, которые собирались друг друга убить? А солдат продолжал:

— В Рютте можно поесть, если очень голоден. Честно говоря, в здешних местах нет хорошей кухни, даже у барона кухня будет недостаточно изыскана для вас.

— Вы, к сожалению, правы коннетабль, — заметил фон Фальц. — Местные рыцари ужасная деревенщина.

— Господа, а вы помните вино, которым нас угощали вчера? — вставил фон Плезендорф.

Рыцари стали кривиться и смеяться.

— Только кухню фрау Анны можно считать достойной, но она живет далеко, почти у монастыря, — порекомендовал Волков.

Солдат шутил и вел беседы, хотя ему было не до этого. Он смотрел на Кранкля, он думал о нем. Тот был холоден и спокоен, улыбался и говорил, но был сосредоточен. Это был самый серьезный противник, из всех, с кем солдату приходилось сталкиваться. Конечно, он умел стрелять. Единственное, что Волкову было неизвестно о Кранкле, это то, насколько он самонадеян. Будет ли он пристреливаться или выстрелит без подготовки.

— Кстати, коннетабль, а вы будете в кольчуге? — спросил фон Плезендорф.

— Если кавалер Кранкль изволит, мы можем раздеться до рубах, — предложил солдат.

— Нет необходимости, — ответил Кранкль.

Теперь солдат не сомневался, что под камзолом и воротником из кружев, прячется добрая мускульная кираса, и горжет из каленой стали. Которые, с пятидесяти шагов, не возьмет ни один арбалет.

— Коннетабль, надеюсь, вы не против, если я сделаю два-три выстрела, прежде чем мы приступим, что бы познакомится с оружием, — сказал Кранкль.

Нет, никаких поблажек, никакого снисхождения, никакой расслабленности. Кранкль не собирался давать Волкову ни единого шанса.

— Конечно не против, — отвечал солдат, все понимая, — Ёган, отдай кавалеру арбалет.

Ёган отдал оружие, и кавалеры поехали туда, где стоял отсчитавший пятьдесят шагов стражник.

— Господин… — начал Ёган, — так это… он вас убьет.

Он видел как солдат слез с коня и стал на открытом месте.

— И что? Может, ты станешь, за меня постоишь, ты ж хотел быть воином? — спросил его Волков.

Ёган удивленно глядел на господина, не понимая, как тому в голову пришла такая мысль.

— Что, раздумал? — усмехнулся солдат.

У Ёгана наконец созрел план, занимать место Волкова ему не хотелось, потому он предложил:

— А сядем-ка на коней и поедем прочь, объедем замок, заедем в него, да запрем ворота. Там они нас нипочем не достанут, там и барон за нас заступится.

— Заткнись, дурень, — рыкнул Волков. — Отведи лучше коня подальше, и вы тоже отойдите.

«Черта с два, кольчуга не выдержит, будь она хоть трижды ламбрийская, а вот его каленая кираса выдержит», — думал он.

Человек на расстоянии пятидесяти шагов, выглядит не больше фаланги пальца. Казалось, попробуй, попади, но для опытного стрелка попадание весьма реально. А Кранкль делал выстрел за выстрелом в дерево, что росло у дороги. Он не промахивался. Два других кавалера стояли вместе с ним. Видимо давали советы и деловито обсуждали арбалет и выстрелы. А сам Кранкль был спокоен, он собирался сегодня кого-то убить. Наконец он натянул тетиву, уложил болт, подошел к стражнику и крикнул:

— Вы готовы, коннетабль?

— Делайте свой выстрел, Кранкль, — крикнул Волков и приготовился.

Все, что он мог теперь сделать, так это просто сложить руки на груди. Он даже не молился, он не смотрел по сторонам. Он смотрел только на Кранкля.

Может быть, в лицо своему убийце. К нему снова пришло подзабытое уже чувство войны. Чувство стояния в строю, когда вот-вот люди, стоящие справа и слева от тебя заорут, загремят латами и оружием и двинутся вперед, и, несмотря на все твое желание выйти из строя и уйти, ты двинешься вместе с ними, вместе с ними будешь подбадривать себя криками, и глядеть, как к тебе приближаются те, другие, такие же как ты, только с другой стороны. Это было солдатское чувство фатализма, безысходности.

Он не видел ничего вокруг, он не видел, как из деревни бегут зеваки, не видел, как на стене замка, казалось, собралась вся дворня. Он не видел, что там же на стене, чуть дальше от дворовых, стоят одна прекрасная дама и ее неприятная служанка. Он видел только Кранкля, который уже поднимал арбалет. Кранкль поднял арбалет и крикнул:

— Вы мне нравитесь, коннетабль, но удачи я вам не пожелаю.

— Вы мне тоже нравитесь, кавалер, — крикнул солдат. И тихо добавил: — И будьте вы прокляты.

И тут он увидел, как из ворот замка выбежал барон, выбежал, а не выехал. Он бежал к Кранклю настолько быстро насколько мог, Кранкль его не видел, он стоял к нему спиной, и целился. Солдат очень, очень надеялся, что барон добежит, успеет его остановить. Барон уже почти добежал, и тут Волков получил удар. Сначала ему показалось, что ударили палкой, не больно. Солдат опустил глаза и увидел как по почти черному древку болта побежала, извиваясь, тонкая, вишневого цвета, струйка крови. И добежав до конца, стала капать на сапог. Конечно, болт пробил кольчугу и вошел в левую, и так больную ногу на ладонь выше колена. И тут пришла боль, такой боли он не чувствовал давно, словно молния она прошила его от ноги до макушки, солдата аж передернуло от нее. Он даже качнулся.

Все видели это. А кто-то на стене крикнул: — Попали!

Другие тоже заголосили: — Попал! Попал!

Но тут же притихли. Волков поднял руку в знак того, что теперь его очередь стрелять и сказал:

— Ёган, что стоишь, дурень, вези мне арбалет!

Ёган пешком кинулся к кавалерам, а Волков крикнул:

— Вы попали, Кранкль, но я сделаю свой выстрел.

— Как вам будет угодно, коннетабль, — отвечал кавалер, передавая арбалет подбегавшему Ёгану.

А к солдату уже подбегал барон, он тяжело дышал и сбивчиво говорил:

— Фолькоф, подождите, нужно остановить дуэль.

Но солдат его не слушал, он смотрел на торчащий из ноги болт и думал только об одном: не задел ли болт главную жилу в бедре. Не потеряет ли он сознания, пока не выстрелит. Но кровь из ноги шла не сильно, и силы его не покидали. Он поднял левую руку, что бы проверить, не ограничивает ли прибитая к ноге кольчуга его движения. Нет, кольчуга почти не мешала.

— Фолькоф, оставьте выстрел за собой, — продолжал барон, все еще задыхаясь. — Не стреляйте.

Сержант тем временем забрал у Ёгана оружие, натянул тетиву, уложил болт.

— Ёган. Ты чего стоишь, дурень, — произнес солдат забирая оружие у сержанта, — лети к кузнецу, скажи, что нужен, и тряпок найди, и насчет воды горячей распорядись.

— Ага, — сказал слуга, сел на коня и уехал.

— Фолькоф, друг мой, прошу вас, остановитесь, это люди принца Карла.

— Они приехали убить меня, и убьют, если я им позволю.

— Это рыцари ближнего круга Карла-Оттона четвертого, курфюрста фон Ребенрее. Понимаете? — продолжал барон. — Я немного знаю одного из них, я с ними поговорю.

— Я сам поговорю, — ответил солдат, и крикнул Кранклю: — Кранкль, я не буду стрелять, если вы скажете, кто вас нанял.

— Вы нас за кого принимаете, коннетабль, — отвечал Кранкль, — за бродяг? Стреляйте.

— Не стреляйте, — вцепился в правую руку солдата барон, — я договорюсь с ними.

Волков вырвал руку:

— Барон, придите в себя, они приехали сюда меня убить и убьют. Не сейчас, так после.

Волков снова повернулся к кавалеру и еще раз крикнул:

— Это мое последнее предложение, Кранкль, назовите имя заказчика и на этом закончим.

— Вы выставляете себя шутом, коннетабль, делайте, черт возьми, свой выстрел. Или следующим выстрелом я убью вас.

Барон больше ничего не говорил, он все понял, а Волоков поднял арбалет:

— Da stivali^[16], — произнес он прицеливаясь.

Левая рука его была слаба, и, кажется, чуть заметно подрагивала. Долго целиться, ловя ветер, он не смог бы. Рука сразу начала уставать, но он и не собирался долго целиться. Он делал это тысячу раз, он знал, как нужно целиться: da stivali.

⠀⠀

На рассвете три или четыре сотни борчианцев сбили заставу у моста де Риве Роккачо и перешли на левую сторону и сразу стали грабить. У селения Скъяволи не было стен, и борчианцы этим пользовались вовсю, а гонец с известием об этом прискакал в лагерь после утренней мессы. Капитан, его первый лейтенант и казначей уехали к барону ди Паркузе покупать масло и яйца, а еще один лейтенант третий день валялся в лихорадке. И командование на себя взял девятнадцатилетний сын капитана, которого все звали Ловкий Руди. Посоветовавшись с ротмистрами, он взял с собой всех, кто был готов к бою: полуроту копейщиков и немного имперских ландскнехтов, человек сто двадцать. Все проходило сумбурно, бестолково. Разведку никто не посылал, никто толком не знал, сколько врагов и где они. Валявшийся в жару лейтенант послал вслед Ловкому Руди шесть копий своих жандармов. Но пока те надевали латы и седлали коней, ландскнехты ушли далеко вперед. Старый лейтенант также послал гонца к Руди с просьбой не начинать бой, но, поняв, что тот его никогда не послушает, послал ему вслед всех арбалетчиков, что были в его распоряжении. Среди них был молодой солдат по фамилии Фольков.

Ландскнехты собирались впопыхах, щитов никто не брал, копий было мало. Ловкий Руди в миле от селения Скъяволи построил баталию ландскнехтов в три линии, а копейщиков в колоннах по четверо сзади. По-другому в оливковую рощу они бы не прошли. Построились и двинулись. К селению подошли быстро, что для борчианцев было большой неожиданностью. По дороге отбили у них стадо коров. Враги, узнав о приближении Руди, бросали награбленное и бежали к мосту, там строились. Если бы Руди был более опытный, он сразу бы повел людей к мосту. Но он был юн и увлекся ловлей грабителей в городе, трех-четырех из которых зарезали. Но потеряли время. Борчианцы успели построиться и двумя колоннами пошли к мосту, чтобы вернуться на свою сторону. Будь Руди постарше, он бы дал им уйти, и на этом все закончилось. И он был просто молодцом, так как отразил вылазку врага. Но быть просто молодцом, ему было мало. Подойдя к мосту, он построил ландскнехтов в четыре линии. Корпоралов и старых бойцов в последнюю, сержантов поставил на фланги и повел их наперерез одной из колонн борчианцев. А пикинеров Руди построил в маршевую колонну по четыре человека, а сам на коне поехал впереди. Он гнал их, что было сил. Чтобы первым занять место у моста. Колонна все время растягивалась, приходилось останавливаться и подгонять людей. Тем временем, ротмистр ландскнехтов со своими людьми догнал одну колонну врага. Те успели перестроиться, и началась привычная толкотня, где ни одни, ни другие не хотели рисковать. Враг, четко выдерживая строй, пятился к мосту. Ландскнехты, четко выдерживая строй, на них наседали, но невесело, вяло. Руди и его пикинеры к мосту подошли первые, но сильно растянулись и быстро построиться в линии не успели. Первая баталия борчианцев им не позволила. Ловкий Руди оказался между сбившихся в кучу своих и четкой линией врагов. Юноша не испугался и попытался построить своих, но под ним сразу убили лошадь. Он почти вылез из-под нее, но получил сильный удар алебардой. Затем еще один. И еще. Шлем с его головы слетел и несколькими ударами копья его лицо превратили в кровавое месиво. Копейщики стали разбегаться, но борчеанцы их не преследовали, забрали труп Руди и спокойно развернувшись, пошли к мосту.

В это время подошли жандармы, они быстро и коротко ударили в хвост уходящей колонне врага и убили пару человек и смогли отбить труп Руди, который борчианцы бросили. Но больше жандармы ничего не предпринимали, их ротмистр решил, что нет смысла. Копейщики построились, как положено, но руководить ими уже было некому. Ни ротмистр жандармов, ни ротмистр ландскнехтов продолжать бой особо не рвались. Хотя удача сама им шла в руки. Вторая баталия борчианцев сбились в кучу у моста, мост был узкий. Ландскнехты поджимали их с юга. А с востока, из оливковой рощи, по ним стали бить подошедшие шесть десятков арбалетчиков. Волков совсем недавно купил арбалет, пришлось подкопить денег. И сейчас он был даже горд, что его сразу взяли в корпорацию. Чернявый и худощавый корпорал по кличке Кьячи-конь, внимательно наблюдал за ним, смотря, как новый солдат работает в бою. Волков натягивал тетиву и пускал один за другим болты в кучу сбившихся врагов. Не спешил, не суетился. Целился.

Волкова приняли единогласно, двадцать два человека, в корпорацию, как только коллеги увидели, как он работает с фальшионм и щитом, и с копьем, и что у него есть свой конь, и добрый доспех.

И сейчас корпорал, был видимо, доволен новым бойцом.

А с другой стороны реки полетели болты и в самих арбалетчиков. Арбалетчики борчианцев были матерыми, опытными. Они не торопясь подходили к реке, блестя начищенными капелинами, и неся с собой огромные, роскошно раскрашенные щиты. Ставили щиты на упоры, садились за них и не спеша, хорошо целясь, кидали болты в оливковую рощу, довольно успешно. Кьячи-конь велел прятаться за деревьями, но на той стороне реки врагов становилось все больше. А болты ложились все точнее. Одного из сослуживцев Волкова слегка достали, а потом и еще одного.

— Ладно, отходим, — сказал Кьячи-конь, — все равно, эти уже почти перешли мост.

Но Волков почему то не хотел уходить вот так вот просто. Ему хотелось хоть в кого-нибудь попасть. Он улегся за древо, натягивал тетиву, упираясь в скобу сапогам, и выцеливал арбалетчиков врага, которые, потеряв осторожность, вылезали из-за щитов. Но раз за разом мазал.

— Ты хочешь попасть в кого то лежа? — услышал он голос за спиной.

Волков обернулся: рядом с ним на одном колене стоял самый старый солдат из его корпорации. Звали его Бартезо. Он был уже седой, морщинистый, загорелый и имел мало зубов, его редкие длинные волосы лежали на плечах. Он продолжал:

— Лежа ты ни в кого не попадешь, тем более, что они за щитами.

— Они высовываются, и у них торчат сапоги, — отвечал молодой солдат.

— Сапоги! — Старый солдат усмехнулся. — Пошли отсюда, иначе ты поймаешь болт своей глупой головой.

И они ушли из рощи.

А бой тем временем закончился.

Они шли по дороге в лагерь.

— Скажи-ка мне парень, а ты, правда, видел их сапоги через реку? До них было шагов восемьдесят. А то и сто. — Спрашивал Бортезо.

— Видел, даже целился в них.

— Вот как, — старик протянул молодому солдату свой арбалет, — на-ко понеси.

Это был самый огромный и тяжелый арбалет из всех, что Волков видел. И болты к нему были ему под стать. Он был сделан едва ли не из половины доброго бревна. Имел огромную рессору и веревку — тетиву, на которой можно было повесить бродягу.

— Ты вроде как бывший лучник? — спрашивал старик.

— Да, маэстро.

— Значит глазомер, и понятие о расстоянии имеешь.

— Меня учили этому.

— Что ж приходи после обеда на стрельбище, кое-что покажу тебе.

— Приду, маэстро, — отвечал молодой солдат.

День тот выдался жаркий. Бартезо и Волков шли вдоль маленькой речки. У старика с собой был старый треснувший кувшин. Он привязал к нему веревку и спросил у Волкова:

— Со скольки шагов попадешь?

— С тридцати, — отвечал тот.

— Мало, — сказал Бортезо, привязал кувшин к ветке дерева, качнул его, и стал отсчитывать шаги.

Отсчитал пятьдесят, сам сел в тени. Пока Волков подходил к старику кувшин почти перестал раскачиваться. Волков поднял арбалет и стал целиться.

— Нет, — сказал старик, — отложи-ка свою игрушку, возьми настоящее оружие.

— Ваш, маэстро? — спросил молодой солдат.

— Мой, — сказал солдат старый.

Арбалету старика было, наверное, столько же лет, сколько и самому старику.

Волков смог натянуть тетиву только когда взялся двумя руками и уперся, как следует.

— Крепкий у вас арбалет, — сказал он, — им можно убить лошадь не пользуясь болтами.

— Да, верно, — сказал старик, — поэтому я до сих пор жив. А ты не стой, стреляй. Попади в дерево.

— В дерево, не в кувшин?

— Просто в дерево.

— Ох и тяжелый, — сказал Волков, поднимая оружие.

Он выстрелил и попал.

— Попал? — старик смотрел, но видимо уже не видел.

— Попал.

— Сразу видно, что ты бывший лучник.

— А что заметно?

— Конечно, — старик усмехнулся, — лучник всегда целится сверху. Опуская оружие.

— Так вроде все целятся, — отвечал Волков.

— Все, да не все, — заметил Бартезо, — заряжай, давай и целься, но не стреляй, пока не скажу.

Молодой солдат так и сделал, стоял, держа оружие, а старик сидел, кривился, щурился, приглядывался, но команды стрелять не давал. Затем достал платок, стал вытирать шею и лицо. Было жарко. А Волков стоял и держал огромный арбалет. Руки стали уставать, а затем и подрагивать. По виску потекла капля пота, а старый солдат все еще не давал команды. Наконец когда левая рука устала, и начала заметно дрожать Волков сказал:

— Может все-таки выстрелить?

— Ну, выстрели, — разрешил Бортезо.

Волов спустил крючок. Он не то, что в кувшин не попал, он не попал в дерево, болт улетел в кусты к реке.

— Не попал? — спросил старик.

— Не попал, — отвечал молодой солдат, опуская оружие.

— Ну что ж, — резюмировал старый арбалетчик, — стоишь неправильно, руки — хилые, целиться — не умеешь.

— А как же нужно целиться?

— Это не лук, а ты целишься, как будто из лука стреляешь: поднимаешь оружие и опускаешь на цель.

— Так все так делают, — отвечал солдат, — я наблюдал за другими.

— Нет, не все, — сказал старик, — те, кто умеют стрелять, всегда целятся снизу, от сапог врага. И поднимают оружие.

— Хорошо, — сказал Волков, — сейчас попробую.

— От сапог, — сказал старый солдат, — целься от сапог.

— Da stivali, — тихо произнес солдат, и нажал на спуск.

Сколько нужно арбалетному болту, что бы пролететь пятьдесят шагов? Один миг, два. Волков не сомневался, что попадет. И он попал. У Кранкля подкосились ноги и он упал. Упал и остался лежать с согнутыми в коленях ногами, не шевелясь. Два кавалера бросились к нему.

— Дьявол вас задери, Фалькоф, — выругался барон, — вы что, убили его?

— Да, — коротко ответил солдат, отдавая арбалет сержанту.

Теперь он занялся болтом. С этой раной что-то было не так. Она болела, как не болела ни одна из его ран. Кровь почти не текла. Но любое движение ноги вызывало, резкую как удар боль от которой его просто передергивало. Что бы не шевелить болт в ноге при движении, ему пришлось стягивать с него кольчугу. От боли он оскалился, и даже слеза потекла по щеке. Но он снял кольчугу с болта. Стоял, пережидая уходящую боль, тяжело дышал, через нос.

Все окружающие смотрели на него с трепетом, молчали, только барон не унимался:

— Зачем вы это сделали глупец? С ними можно было договориться!

— Идите, договаривайтесь, — сказал солдат, превозмогая приступ боли и садясь на коня, — по опыту знаю, теперь они будут более сговорчивы.

Дав шпоры коню, поехал к мертвому кавалеру. Тот все еще лежал на спине, с согнутыми в коленях ногами, и поднятыми руками, как будто сдавался. Его глаза были открыты, он умер сразу. Волков был почти уверен, что под камзолом кавалера, крепкий панцирь, поэтому целился в лоб. Но не попал.

А попал ниже. Болт выбил рыцарю верхние зубы и вышел наконечником из затылка, перебив позвоночник. Кранкль умер, когда еще стоял. Солдат слез с коня, снова кривясь от боли, опустился на колено, и постучал мертвецу по груди костяшками пальцев. Послышался звук. На Кранкле был панцирь.

— Я смотрю, вы подготовились к честному поединку, господа, — сказал он кавалерам. — Приятно иметь дело с благородными людьми.

Рыцари стояли чернее тучи, ничего ему не отвечали. А зеваки подходили се ближе, и барон с сержантом подошли. Они поняли, о чем говорил Волоков.

А солдат тем временем расстегнул пояс убитого и стянул его вместе со шпагой. Стал снимать с пальцев убитого перстни, один из которых был очень богатый. Забрал деньги из кошеля, хотел взять еще перчатки Кранкля, больно хороши были, да не стал. Скалясь от боли, встал и сказал:

— Сержант, забери у господина фон Плезендорфа, гнедого, под ламбрийским седлом, это теперь мой конь.

Фон Плезендорф смотрел на Волкова с ненавистью, но ничего не говорил, сержант почти силой вырвал у него из руки повод коня.

— Что вы так смотрите на меня, Плезендорф, что-то не так? Или забыли про право победителя?

Кавалеры молчали. А солдат сжимая кулаки и зубы от боли, снова залез на коня и сказал:

— Я велю запрячь вам телегу.

Он хотел уже, было уехать, но повернулся к кавалерам и добавил:

— Господа, если я увижу вас здесь, я вас убью, никаких поединков не будет, просто прикажу своим людям убить вас.

Кавалеры ничего ему не ответили.

Солдат ехал в замок, и только теперь стал замечать десятки людей, что прибежали из деревни, что толпились на стене. В их глазах он видел восхищение, и благоговение. Он был бы счастлив, если бы не выедающая боль в левом бедре. И тут он на стене замка заметил ее. Она, как и вся дворовая челядь смотрела на него. Да это была дочь барона. На секунду ему показалось, что нога перестала болеть. Он выпрямился в седле. Он был горд. Пусть эта белокурая дрянь видит его триумф. Пусть видит, как смотрит на него местный люд, пусть знает, кто он такой.

Он сидел во дворе замка на колоде, вокруг толпились, люди, сам барон был тут, стоял неподалеку, даже баронесса спускалась. Но барон ее проводил.

Лицо Волкова было белым, как полотно. Губы превратились в серую нить. Он сидел, сжимая и разжимая кулаки.

На корточках перед ним сидели кузнец и монах Ипполит, у них руки были по локоть в его крови. Кузнец вид имел растерянный, а вот молодой монах был молодцом.

Он встал и спокойно сказал солдату:

— Болт уперся в кость, дальше не пойдет, не протолкнем.

— Может, попробуешь вытащить, в прошлый раз ведь вытащил, — сказал Волков кузнецу.

— Да как же господин, в тот раз он на пол-пальца вошел, а тут… — отвечал кузнец виновато.

Со стены за ними наблюдала госпожа Ядвига, но сейчас солдату было не до нее, ему начинало казаться, что нога начинает неметь, словно он отлежал ее во сне.

— Тянуть нет смысла, господин, — твердо продолжал монах, — ногу придется резать.

— Резать?

— Да. Причем резать лоскутом.

— Лоскутом?

Монах нарисовал в воздухе угол:

— Углом, болт дошел до кости, он рядом с главной ножной веной, если не знать, как его доставать, то можно ее порвать. И тогда…

— Кровь не остановить, — догадался солдат.

— Да, кровь не остановить, — подтвердил монах.

— Ёган, давай телегу, — согласился солдат, монах был прав, нужно было, что-то делать, боль не прекращалась. Она выматывала его.

— Уже готово, господин, — отвечал слуга.

— Монах, а ты так резал уже кому ни будь? — спросил Волков.

— Я нет, но я видел, как резал старший лекарь. Я буду ему помогать. Вы не волнуйтесь господин, в монастыре есть маковые капли. Боль вас так терзать уже не будет.

Ёган подогнал телегу, помог господину улечься в нее. Волков попытался пошевелить пальцами на ноге, они и раньше-то шевелились неважно, а сейчас у него вообще не получилось.

Ёган накрыл его плащом и уселся на передок, рядом с ним сел монах и телега выехала из замка. Барон так и не проронил ни одного слова. Глядел вслед. А еще со стены за телегой следила дочь барона. Не уходила, несмотря на дождь.

⠀⠀

Глава восемнадцатая Ранения и смерть

— Алатристе, что это за шрам? Я его у тебя не видал раньше.

— Ну, так мы не виделись полгода.

«Ранения и смерть к контракту прилагаются», — опять вспоминал он. И ранения прилагались: нога болела, и боль не стихала. Еще недавно он собирался жить тихо и мирно, прикупить землицы и разводить коней. На лошадях можно было неплохо зарабатывать. А может, и осесть в каком нибудь тихом городке, открыть мастерскою и делать хорошие арбалеты недорого. Он почему-то считал, что преуспеет в любом из этих дел. Но после ухода со службы его жизнь почти не изменилась. Стычки, раны, напряжение, враги, недосыпание — все как обычно. Даже награда, как обычно, призрачная.

Все как обычно. Ничего не изменилось.

И тут прямо в телеге под мокрым плащом ему в голову пришла простая мысль:

«Если монахи поставят меня на ноги… соберу вещи, и уеду отсюда. Да, просто соберусь и уеду. Деньги у меня есть, коней больше чем нужно, слугу вот завел, вроде ничего, расторопный, хотя и бестолковый. Сбегу. Сбегу, сколько раз бегал, а не бегал бы, уже давно сгнил бы в земле. А не сбегу, так отравят, или приедет еще один благородный в кирасе под камзолом. Да. Барону я ничем не обязан, это он мне обязан. Хоть немного навел порядок в его феоде. Разогнал воров, что тут промышляли во главе с Соллоном, переловил кучу дезертиров, начал и оплатил аудит, ну и чем я не молодец? Да, еще и упыря выследил. А что получил взамен? Мне разломали плечо, да так, что умники монахи еле собрали, да в грудь удар получил, кровью харкал два дня, да две лишних дыры в и так больной ноге. Да, я, конечно, прихватил деньжат тут, да коней, да барахлишко, ну так в бою все брал, не барон дал. Нет, ему я ничем не обязан. Ну, а оскорбления! Я за всю свою жизнь, столько не слышал, сколько от этой дряни белокурой. Нет, нужно отсюда бежать, пока меня тут не прикончили».

— Господин, вы там живы? — окликнул его Ёган.

— Жив, — ответил хрипло он.

— Терпите, господин, скоро приедем, монахи вас залечат. Они в этом проворные.

— Ёган.

— Да, господин.

— Ты готов отсюда уехать?

— Куда? Когда? Сейчас, что ли? А к монахам, не едем, что ли?

— Господин, — подал голос брат Ипполит, — нельзя вам сейчас уезжать, пока ногу не залечим.

— После монахов, собрать вещи и уехать готов? — продолжал Волков.

— Да куда?

— Да хоть куда.

— В ночь ехать? Зачем в ночь ехать? Давайте хоть утра дождемся.

— Дождемся, ладно.

— А куда вам ехать, зачем? Вас здесь почитают более барона, — сказал Ёган.

— Да, — подтвердил монах, — вы уже на все графство знамениты.

— Дураки вы оба, — отвечал Волков, — не понимаете. Убьют меня здесь. Ворье меня ненавидит местное, благородные меня ненавидят, дочь барона со служанкой меня ненавидят, а теперь еще миньоны герцога в «друзья» записались.

— Все ничто, — сказал Ёган, — а вот насчет дочери барона — тут, конечно, не поспоришь. Стерва еще та.

Тут телегу качнуло на кочке, это вызвало новый приступ боли в ноге.

— Не тряси так, Ёган, — сказал монах, — господину тяжко.

— Терпите, господин, — с пониманием говорил слуга, — вон уже замок, госпожи Анны завиднелся. Скоро и монахи будут.

Все длилось долго, очень долго. Монахи разрезали ногу, вытянули древко, и стали искать наконечник. И лезли все глубже и глубже. Ковырялись, и ковырялись, и ковырялись, потом переговаривались и снова резали плоть, и снова ковырялись, капли почти не помогали. И терпеть это было все невыносимей с каждой минутой. Волков, стиснув зубы, молчал. Обливаясь потом. Вцепившись в края стола, на котором он лежал, терпел. Молчал. Иногда только судорожно вздыхал и снова стискивал зубы. Он не мог по-другому, здесь были еще монахи кроме лекарей и Ёган. Поэтому ни выть, ни скулить, ни причитать он не мог. Мог только зажмуриваться да шумно дышать носом. И мечтать, мечтать о потере сознания.

Но силы кончаются у всех, даже у него они кончились, и когда он готов был на них уже зарычать, старый лекарь произнес:

— Вот он, я разведу мускулы, а ты бери щипцы и тяни, тяни прочь от жилы, что бы, не дай Господь, задеть ее. Понял?

— Да отец, — отвечал молодой лекарь.

— Ну, тяни.

— Тяну — не идет, за кость цепляется.

— Пробуй расшатать, иначе еще резать придется.

Волков думал, что до этого боль была невыносимой. Но теперь он готов был орать, или дать брату Ипполиту в ухо, лишь бы эта пытка прекратилась. И ту он услышал:

— Все. Пошел.

— Вытягивай, аккуратненько. Молодец. Все, вышел, — отец Ливитус облегченно вздохнул. — Я доволен тобой, брат Ипполит.

Монахи, державшие лампы, дружно загалдели. Волков не знал, как он выдержал эту боль, а теперь она стала стихать.

— Все, зашиваем, — сказал старый лекарь поглаживая руку солдата. — Терпите друг мой, вы удивительный человек. Вы лежали так, как будто вас все это не касалось. Редкая стойкость.

А у Волкова не было сил даже ответить ему.

— Все, мы уже зашиваем, — продолжал монах. — А потом я дам вам сонных капель. Ночевать будете тут, а завтра посмотрим, что будет с раной.

Потом Волков что-то выпил, а потом монахи и Ёган перенесли его в холодную келью. Солдат все никак не мог заснуть, а рана все болела.

— Холодно тут, — сказал он. — Ёган, попроси у монахов одеяла.

— Господин, вы укрыты одеялом и еще плащом сверху. — Отвечал слуга.

— Попроси еще, холодно мне.

Нового одеяла он не дождался, заснул. Вернее, не заснул, а забылся. Тут же то ли просыпался, то ли приходил в себя от озноба. И снова засыпал. Ему почти все время было холодно. А когда на заре пришел отел Ливитус, чтобы проведать его, солдат с трудом понимал, что происходит. Монах щупал его пульс, трогал лоб, смотрел мрачно и, наконец, сказал:

— Ну, вот и началось.

— Что началось? — спросил Ёган.

Старый лекарь поглядел на него и ответил:

— Молись Господу нашему за господина.

И ушел, а Ёган начал цепляться к брату Ипполиту, но и тот ему ничего не ответил и тоже ушел.

☠ ● ☠ ● ☠

Иногда солдат просыпался, слышал людей и просыпался. Он не знал, что это за люди, он просто хотел пить. Все время хотел пить. Ему хотелось пить, когда было жарко, и даже когда было холодно. Он пил, а потом засыпал, а ему снились плохие сны. Ему снились его друзья. Все они были уже мертвы. Это были его боевые товарищи, которых он давно похоронил. А еще снились ему рвы, заваленные трупами, сожженные деревни, бедные церкви еретиков, обезлюдевшие города, трупы лошадей на окраине дороги. Но больше всего старые боевые товарищи. Они ничего ему не говорили, просто смотрели на него, а Волков знал, что они его ждут.

Когда он проснулся, он тут же забыл про них. Открыл глаза, прислушивался, оглядывался. Он не сразу понял, где он. Лежал в маленькой каморке с малюсеньким окном, на твердой доске вместо удобной перины. «Я у монахов, — догадался солдат. — А где Ёган?». И тут дверь открылась, и на пороге появился Ёган. Он увидел, что глаза Волкова уже открыты, и сразу обрадовался.

— Господин, вы очнулись! А монах мне уже вчера говорит: мол, господин твой идет на поправку. А я-то думаю, вот, дурень старый, какая поправка, когда господин мой при смерти? Видно, грех на монаха так думать.

— Я, что, болел? — спросил Волков.

— Конечно! Почитай неделю в лихоманке провалялись. А уж трясло-то вас как. И трясло, и трясло. Я аж молиться устал. Думал, уже все, нет у меня господина. А монах приходил и говорил: «Крепок твой господин, молись еще за него!». И велел вам отвар елки давать и еще каких-то трав. Вы лежите, я побегу на кухню, еду принесу.

Он убежал, а солдат подумал, что вообще не хочет есть. Он лежал и недоумевал: «Неделю? Я что, тут неделю?». Последнее, что он мог вспомнить — это поединок, а еще мучительная операция. А вот потом словно обрезало.

Вернулся Ёган, принес хлеб и теплое молоко с медом.

— Что было, пока я спал?

— Да ничего особо и не было…

— И никто мне не писал?

— Писать-то не писали, а вот приходить проведать — приходили. Много кто приходил.

— Ну и кто же?

— Так барон приезжал.

— Барон?

— Ага, приезжал.

— А еще кто?

— Госпожа Анна один раз была.

— А еще?

— Лекарь. Отец Левитус по два раза на дню захаживал. И даже сам аббат каждый день приходил. Тут все за вас переживают. Ах, да, забыл сказать. Сам граф приезжал с господами.

— Молодой граф?

— Ага, приезжали. Зашли, пошептались с аббатом, спросили у меня, не нужно ли чего.

— Ну, а ты?

— А что я? У нас, вроде, есть все. Аббат велел давать все, что нужно. Велел беречь вас.

— Беречь?

— Ага, говорит, береги своего господина и молись.

— И ты молился?

— Да по пять раз на дню. А вы как себя чувствуете, господин?

— Не знаю.

— А есть хотите? Я вам молочка принес.

— Нет.

— Да как же нет? Вы неделю не ели ничего. На вас одни глаза остались.

— Ты лучше давай езжай в замок да посмотри вещи мои, коней поверь.

— Так, что, уезжать будем?

— Будем. Как на ноги встану — так поедем.

— Ну что ж, хорошо, господин. Сейчас поеду.

И тут Волков вспомнил про дочь барона. Конечно, она не могла приехать и проведать его, но он все-таки спросил на всякий случай:

— А еще никто не приезжал?

— А, точно! — Вспомнил Ёган. — Бродяга ваш приезжал, этот Сыч. Вчера приехал, так тут и остался, вас дожидается.

Конечно, Волков рассчитывал не на это, он вздохнул, помолчал и сказал:

— Ладно, зови его.

Ёган, сходил за Сычом. Тот был в келье паломников.

— Рад видеть, что хворь отступила, экселенц, — говорил он, зайдя в келью Волкова, — не смел бы беспокоить вас в такой час, да дело больно интересное.

— Ну!

— Позавчера к ночи, в трактир пришел убогий, и принес трактирщику бумагу.

— Все?

— Нет не все, бумага была важная, трактирщик заволновался, сел писать ответ тут же.

— А говорил, что грамоты нашей не разумеет, — заметил Ёган.

— Все он разумеет, — продолжал Сыч, — написал он, значит, бумагу и послал своего холопа с ней.

— И куда холоп пошел? Знаешь? — спросил солдат.

— Вот и я так подумал: куда холоп с ней пойдет? Подумал, что господину коннетаблю будет интересно, взял да и пошел за ним. А холоп-то пошел к замку.

— К нашему? — зачем-то спросил Волков, как будто там были еще замки.

— К вашему, экселенц, к вашему. Только не в сам замок, туда бы его не пустили — стемнело уже. А пошел он к башне, к самой большой.

— К донжону.

— Ну да, в той башен окно одно светилось, холоп стал свистеть, свистел, пока из окна не выглянула баба.

— Ты, ты ее разглядел?

— Да куда там, темень же кругом, я по голосу понял, что баба. А потом эта баба из ворот вышла, стражники ее выпустили ночью.

— Ты разглядел ее? — не отставал солдат.

— Экселенц, темно было, луна чуть светила, да мало видно было, видел я, что она ростом с холопа трактирщика, а тот не махонький.

— Так-то была эта кобыла Франческа, — догадался Ёган.

— Так вот, баба потом пошла в замок, а холоп не уходит, ждет. И я жду.

— Хитер ты, Сыч, — восхитился Ёган.

Сыч, не без гордости согласился, кивнув головой. И продолжил:

— Подождали мы с ним малость, и эта баба вышла опять, потолковали они с ней и холоп пошел обратно. Я за ним. Холоп пришел в трактир и из рукава достает бумагу. Отдает трактирщику. Трактирщик ее читает, и садится писать ответ. Трактирщик, значит, бумагу пишет, а я гляжу: калека-то в трактире сидит, ждет. Трактирщик бумагу дописал и убогому ее отдал.

— А ты глянул, куда он пошел? — спросил Волков.

— Хотел, было, да куда там, пока я к двери шел, он как растаял. Словно не было его. Хотя я в темноте хорошо вижу.

— Ёган, а много в Рютте убогих? — поинтересовался солдат.

— А чем убог то он был? — спросил Ёган у Сыча.

— Доходяга, кожа да кости, сам пег, годков за тридцать, бороденка, как у козла, крив на правый бок, хром на правую ногу. Ходит — качается, — четко описал убогого Сыч.

— Так то наш сапожник, — сразу догадался Ёган. — Его так и кличут — кривой Стефан.

— Сапожник, значит, — задумчиво произнес солдат. И помолчав, добавил: — Думаешь, письмо было от этого скомороха ла Реньи?

— От скомороха, не от скомороха… К чему нам гадать? Мы, чай не цыгане, — отвечал Сыч, — возьмем колченогого, да спросим, от кого письмецо то было.

— Молодец, ты, Сыч, — сказал солдат.

— Для вас, экселенц, стараюсь, — отвечал ловкий мужичок, заметно и заискивая, и с просящими нотками в голосе.

— Чего? — спросил Волков. — Деньги нужны?

— Нужны, экселенц, поиздержался я, — мямлил Сыч.

— Я ж тебе давал, и не мало, пропил что ли?

— Нет, экселенц, я к вину равнодушный.

— А что, кости?

— И играть я не люблю.

— Да не мог ты столько денег прожрать, — и тут солдат догадался: — На баб спустил все.

— Да не то, что бы на баб… На одну… Тут появилась в трактире одна бабенка. Молодая. Вся такая… аж голова от нее кругом, похлеще, чем от вина.

— И ты, дурак, все деньги на нее спустил, я ж, вроде, тебе пол талера давал, ты все потратил?

— Уж больно она много берет, — виновато отвечал Сыч.

— Так, брал бы кого попроще.

— Да шваль мне без интереса, — объяснял Сыч.

— Я твоих девок оплачивать не буду, — произнес солдат зло. — Ёган, дай дураку двадцать крейцеров.

— Маловато, экселенц, — мялся Сыч.

— Маловато ему, — возмущался Ёган, — мужик на такие деньги со всей семьей месяц живет.

— Экселенц!.. Еще бы хоть десяточку…

— Иди, иди, — выгонял его Ёган, — господин хворый, а тут ты еще… Иди в кабак да сторожи там трактирщика.

— Ни пфеннига больше, — отрезал солдат. — Сиди там и смотри в оба. И чтобы денег тебе на десять дней хватило.

Когда Ёгану удалось выгнать Сыча, он спросил:

— Вы может поесть, чего желаете, аббат велел вам всего давать, что в кладовых есть.

— Позови-ка Сыча обратно, — сказал коннетабль, чувствуя, что силы потихоньку возвращаются к нему.

— Да зачем же он дался то вам.

— Зови, — Волков сел на кровати и поморщился от боли в ноге. Взял молоко, стал пить без удовольствия. Через силу.

Сыч вернулся. Стоял, ждал, пока Волков допьет. Тот допил и начал:

— Трактирщика брать думаю.

— Нельзя так, экселенц.

— Почему.

— Возьмете вы трактирщика, а он в деревне человек видный. О том сразу разговоры пойдут. И тот, кто письмецо то ему слал, об этом и узнает. И тогда ищи ветра в поле. Жидка брать нужно напоследок.

— А что ж нужно делать?

— Так убогого брать нужно, да и этого тихо, в ночь, чтобы слухи не пошли.

Волков вспомнил, что со старостой из малой Рютте Сыч оказался прав. Да и сейчас он говорил дело.

— Ну, что ж, значит, будем брать ночью.

— Да, тихонько подъехать с телегой, дверь не ломать, позвать на улицу, мешок на голову и в подвал. А там уже спросить, от кого он бумаги носит, и желательно все вызнать до утра, пока его не хватились.

— Каков ловкач! — восхитился Ёган. — Откуда ты все знаешь?

Но Сыч на него даже не взглянул, он заискивающе улыбался Волкову.

— Экселенц, может, пожалуете еще хоть десять крейцеров?

— Ёган, дай ему деньгу, — сказал Волков.

После ухода Сыча, то ли от молока, то ли от новых событий, но солдату захотелось есть. Морщась от боли в ноге, он откинул одеяло и произнес:

— Давай-ка одежду.

— Господь милосердный, вы хоть когда-нибудь угомонитесь? Вы три дня назад при смерти лежали, монахи за вас большой молебен устраивали, а он только глаза открыл и одежду ему подавай. Ни поевши, ни помывшись.

— Хорошо, грей воду, — согласился Волков.

— А поесть?

— Мыться, одежду, еду.

Ёган вздохнул с укором и ушел.

Раньше было непросто, а сейчас стало еще сложнее. Волков заметно похудел, и теперь с удивлением смотрел, как болтаются его ноги в его сапогах. Старая добрая стеганка была велика, а кольчуга стала невыносимо тяжелой. Он носил доспехи последние пятнадцать лет как одежду, а теперь для него была тяжела кольчуга. Он встал, его лицо перекосило от боли, а левую ногу, ступню, вывернуло. Качнулся так, что Ёган едва его успел поддержать, даже стоять было больно, не говоря уже про то, что бы идти, но он сделал шаг. И снова от боли всего передернуло. И тут до него вдруг дошло, что та хромота, которая была у него до поединка, и хромотой то не была. Так, особенность походки. А вот теперь ему придется хромать по-настоящему, а может быть даже ходить с палкой, как старику. Ему показалось, что с ним случилось то, чего он боялся больше смерти. Он стал колченогим, увеченным. Волков стоял посереди маленькой кельи, прислушивался к себе и думал о двух вещах: это навсегда или может пройти и сможет ли он сам сесть на коня. Сможет ли он сидеть на нем? Или это будет так же больно, как ходить и стоять? Ёган, придерживающий его за локоть, спросил.

— Господин, а кушать то, что будете?

Есть Волков уже хотел. Из горшка обворожительно пахло курицей, чесноком и травами, а бульон был такой густой и чесночный, что его можно было использовать как клей. Сев на лавку, он стал есть, жадно и быстро, отламывая куски хлеба, макая в чесночный бульон. Ёган было надеялся, что ему из курицы что-то достанется, но ему достались только хлеб и сыр.

— Ты телегу-то запрягай, не стой.

— Господин, так мы с вещами поедем? В прошлый раз вы говорили, чтобы я вещи собрал, так я собрал.

— Собрал, молодец. Будь готов ехать в любой момент.

А в замке случилось то, чего солдат никак не ожидал. Когда телега с измученным от боли в ноге Волковым въехала в замок, стражники, что стояли на воротах, кинулись к телеге и стали помогать ему из нее вылезти, а мальчишка из поварят, что пришел во двор за дровами, увидев его, закричал громко и звонко:

— Коннетабль вернулся! — чуть помолчал и заорал еще громче: — Наш коннетабль вернулся!

Волков хмуро глянул на него: чего, мол, орешь? А мальчишка, бросив дрова, подошел к нему и стоял, улыбаясь, а из донжона уже выходили стражники. Сержант даже пробежал пару шагов, подбежал к Волкову, обнял, словно родственника. Словно и не было между ними ссор, словно не был с ним груб Волков. Вышел и егерь, и конюх, и повариха — все выходили, подходили к нему, откровенно радостные.

— Я за вашими лошадками присматривал, с ними все в порядке, все здоровы, — докладывал конюх.

И прачка, и дворник, и доярка, и сапожник — все, кто были в замке, вышли во двор. А кухарка, которая, как думал солдат, его побаивалась, погладила его рукой по щеке, чего солдат никак не ожидал, и произнесла:

— Матерь Божья, заступница наша, как вы похудели. Ох-ох, господи, я вам сейчас свинины пожарю с луком, а бобы уже готовы. И пива вам свежего налью.

Никогда в жизни ничего подобного с ним не случалось. Его награждали и одаривали, перед строем, его хвалили, ставили в пример, ему присваивали звания, но вот такого общего признания он никогда не добивался.

— Ну, хватит вам, что вы… — растеряно, говорил Волков, а сам краем глаза искал наверху, на стене, ее. А она смотрела на него из окна. И в ее взгляде не было ничего доброго, все та же спесь и высокомерие, да еще чуть-чуть раздражения, видимо, не нравилось прекрасной Хедвиге, что чернь так радуется его приезду. Она что-то сказала служанке, и они отошли от окна.

И тут появился барон:

— Отойдите от коннетабля, расступитесь, какого дьявола собрались, идите работать, бездельники.

Он подошел к солдату и обнял, крепко, по-мужски.

— Рад вас видеть Фолькоф, никому давно не радовался так, как вам, — говорил барон. И уже добавлял ворчливо, для и не думавшей расходиться дворни. — Ну чего вы, что у вас дел нет, бездельники. Расходитесь.

От такого приема Волков забыл про боль в ноге, тем более, что если ногой особо не шевелить, то она почти не болела.

— Пойдемте, Яро, выпьем за ваше выздоровление, — не отпускал его из объятий барон.

Солдат сделал шаг, и… лицо его перекосило от боли, он подсел, выпрямился, замер, пережидая приступ, стоял, дышал через нос, сжав кулаки и сдвинув брови. Он бы пережил эту боль, и хромоту, но вот чего он не мог пережить, так это то что все вокруг видели его слабость.

— Расходитесь, чертовы дети, — уже не по-доброму заорал барон, — у вас что, дел нет?

А сержант подхватил Волкова под левую руку и стал помогать. Лучше бы он этого не делал, со стороны, наверное, это выглядело ужасно. Солдат, наверное, был жалок.

За большим столом зале у камина сидели мужчины. Барон, Волков и сержант, которого барон пригласил за стол в честь возвращения коннетабля.

— Я в порядке, — закрыл тему о своем здоровье солдат, — выжил и, слава Богу. Расскажите, как тут дела.

— Дела идут хорошо, — неожиданно для Волкова, отвечал барон, — этот молодой управляющий, кажется, толковый малый. Вроде со всем справляется. Он шустрый. Амбары строит.

— А у тебя как, — спросил солдат у сержанта.

— Порядок, господин. Все было тихо, один раз подрались мужики, скотина у одного огород потравила. А так все тихо, — и он вспомнил: — Да, еще раз подрались из-за рынка.

— Из-за рынка?

— Так управляющий рынок открыл на площади, прямо у виселиц, я ему говорю: ты чего, зачем здесь, а он мне: коннетабль разрешил. Ну, я не стал перечить, раз вы разрешили.

— А дрались-то чего?

— Так-то бабы начали. Из-за мест. Сначала не хотели становиться торговать там, где лужа, все хотели, где сухо. Ну и начали за космы друг друга таскать. А там и мужики пришли. Крутец велел лужу засыпать и все захотели теперь торговать там, где лужа была, там люда больше ходит. И опять лай пошел, а за ним и мордобой. Обычное дело. Теперь каждое утро лаются.

Солдат слушал — улыбался. Он поглядывал на барона, и видел, что тому тоже есть, что сказать, но он не перебивал сержанта.

— Господин барон, Карл, а как дела у вас? — спросил его Волков, видя, что барону уже невтерпеж.

Барон, было, покосился на сержанта, а потом решил говорить при нем:

— Вами все восхищаются, Фольокф, некоторые гербы вам и вовсе благодарны. Этот Кранкль, досаждал многим. Чертов бретер получил по заслугам. Скажу вам по секрету, наш герцог был в бешенстве, когда узнал, что Кранкля убили, говорят, он лично был на его похоронах, но ничего поделать не мог, все знают, что это он вас вызвал на поединок. И говорят, за деньги.

Но все эти подробности как-то мало интересовали солдата, его заботило только одно. Он посмотрел на барона внимательно и спросил:

— Принц Карл, знает, что Кранкля убил я? Это значит, что кавалером мне не быть?

— Быть, друг мой, быть, — улыбался барон. — Вы знаете, что одно из имен нашего юного графа фон Бюлоф, он четвертый наследник Конрада фон Бюлофа, Курфюрста Ренбау. Или он третий наследник, не помню точно. Неважно! Главное, дядя нашего графа уже написал курфюрсту письмо с просьбой произвести вас в рыцари. И тот сразу ответил. Он дарует вам рыцарское достоинство. Вопрос решен! Друг мой, поздравляю вас.

Волков сидел и молчал, он то ли не верил своим ушам, то ли не совсем понимал, что происходит.

— Слышите, друг мой, герцог Ренбау написал, что будет рад видеть столь доброго воина своим рыцарем, — барон многозначительна понизил голос, — вы понимаете, друг мой, не просто рыцарем, а своим рыцарем, — он поднял палец к небу, — я не видел письма, но если там написано так, то значит, что вы станете ленным вассалом, а значит…

— Он будет моим синьором, — сказал Волков.

— А значит, вы получите землю или место при дворе! — сказал барон.

— А с чего такая милость, я ведь ничего не сделал для курфюрста? — не понимал солдат.

— Как же не сделали! Вы же убили любимца принца Карла, и принц Конрад этому очень рад. А что бы принц Карл узнал, как радуется принц Конрад, принц Конрад произведет вас в рыцари. От чего принц Карл будет беситься еще больше.

— Вот как все оказывается просто, — произнес Волков, — они, что не любят друг друга?

— Последние триста лет недолюбливают. Бюлофы и Ребенрее — родственники, постоянно рядятся из-за спорных земель и стародавних обид. Наше графство тоже предмет раздора. Так что они никогда не упустят возможности нагадить друг другу.

А солдат слушал его, и начинал верить, что это не сон, и все это происходит с ним, что барон не шутит. И тут же он начал волноваться. Стал думать:

«Хорош я буду со своей хромотой, да с гримасами на церемонии. Нужно будет подлечиться или научиться терпеть».

А потом он спросил:

— Мне придется ехать в Ребенрее?

— Нет, вас посвятит наш граф, — отвечал барон.

— Но ведь указом императора баронам и графам нельзя посвящать в рыцари кого либо.

— Да, нам нельзя, но курфюрст подпишет эдикт о посвящении вас в рыцарское достоинство, и передаст дело своему родственнику — нашему графу. Тот будет посвящать вас от имени курфюрста. И герб вам выберет и девиз.

Сержант, сидевший с открытым от удивления ртом, наконец, произнес:

— Поздравляю, господин!

Волков кивнул ему.

— Поздравляю, вас друг мой, — сказал барон.

— Спасибо, Карл, — отвечал Волков, — я всегда буду помнить, что не встреть я вас… в общем хорошо, что я поехал через ваши земли. Я благодарен вам, барон.

— Поднимем кубки, господа, — сказал довольный барон. — За вас, Яро, за будущего хозяина Малой Рютте.

Волоков и сержант, оба не донесли кубки до губ. Остановились, так и замерли в изумлении. И солдат произнес:

— Карл, не спешите, мы здесь не одни, вы говорите в присутствии свидетеля. Вы уверены, что хотите это сказать? Может вы шутите?

— Какие к дьяволу шутки, Фольокфф, и я, и баронесса мечтаем выдать мою дочь замуж. Вот только, кроме вас, с этой дикой кошкой никто не справится. Как только вы получите рыцарское достоинство, я сам отволоку Хедвигу под алтарь, как бы она не царапалась, как бы не бранилась…

— Ну, тогда мне нужно срочно выздоравливать, — сказал Волоков, — потому что для жизни с прекрасной Хедвигой, сил и мужества потребуется побольше, чем для поединка с Кранклем.

— Все это понимают, и я и баронесса, и чтобы скрасить вашу жизнь с моей дочерью, я дам вам в приданное…

— Осторожнее, Карл, здесь свидетель, — с улыбкой попытался прервать барона солдат.

— И пусть, — продолжил барона, вставая, — я дам вам приданное за дочерью Малую Рютте, и все леса, луга и поля вокруг. Выпьем, господа.

И они с бароном выпили, а сержант не выпил, сидел с кубком в руке и открытым ртом. Таращился то на Волкова, то на барона.

— Сержант. Рот-то можно закрыть, — сказал Волков, ставя кубок на стол.

И они с бароном засмеялись.

Когда, к вечеру Волков вышел во дор, там его уже поджидал Ёган, и видимо давно ждал.

— Господин, так мне вещи-то собирать? — спросил он.

— Какие вещи? — не понимал Волокв.

— Да как какие! Ваши! Мы поедем отсюда? Если поедем поутру, так вещи нужно уже сейчас собирать.

— А куда ты собрался?

— Да то не я собрался. То вы собирались.

— Угомонись, не едем мы никуда.

— Значит, завтра не едем?

— Мы вообще, может, никуда не поедем, — загадочно улыбаясь, отвечал солдат, поглядывая на окна донжона, что уже светились в сгущающихся сумерках.

— Ей, Богу, вас никогда не поймешь, то едем, то не едем, — бубнил негромко слуга.

— Угомонись ты, — отвечал, улыбаясь солдат, — может, мы вообще тут жить останемся.

⠀⠀

Глава девятнадцатая Мастер своего дела

Катлина уже распухла от горячей воды, но не сознавалась. Только молилась.

Тут старшина и рассвирепел:

— Ты у меня забудешь, как запираться, чёртова баба. Палач, начинай вторую пытку.

К ночи все были готовы. Кроме Ёгана и сержанта Волков взял еще двух стражников — из тех, что поумнее. Один из этих стражников знал, вернее, видел, Сыча. Он-то и зашел в трактир, осмотрелся, а сам сделал Сычу знак. Сыч все понял.

Фриц Ламме по кличке Сыч, с виду был неказист, по-мужицки коренаст, и изрядно вонял. Когда он запрыгнул в телегу, где уже сидел Волков, тот сразу это почувствовал. Но, несмотря на это, Фриц Ламме по кличке Сыч, дело свое знал крепко. И ночью солдат опять в этом убедился.

— Вон он дом, в котором живет кривой Стефан, — сказал сержант.

— Далее ехать не нужно, — сказал Сыч, спрыгивая с телеги и беря оттуда мешок. — Как свистну, так сразу ко мне телегу гоните. А вы, господин сержант, со мной ступайте, на всякий случай, вдруг он там не один. Только тихо.

Сыч с сержантом ушли в темноту, было тихо, только собаки лениво перебрехивались, даже дождь не шел. Все молчали, но не долго, вскоре послышался свист. А уже через пару мгновений, Сыч с сержантом закинули в телегу, подвывающего человека, до половины сверху упрятанного в мешок.

— Погоняй, погоняй, — сказал Сыч, сам заскакивая в телегу.

— Он? — спросил солдат, ткнув кулаком мешок, что бы не выл.

— Он, экселенц, он, — заверил Сыч.

Телега, чуть скрипнув, покатила по темной деревенской улице к замку. А в замке все уже ждало гостя. Жаровня, которой отапливают господские спальни зимой, была полна раскаленных углей, а в углях краснела кочерга.

Кривого Стефана привязали к доске, как на распятие. С его щуплого тела сержант сорвал рубаху.

— Все снимай, все! — Командовал Сыч.

Фриц Ламме знал, как вести такие дела. Стефан был худой, даже костлявый, в чем только душа держалась. Он все время всхлипывал и подвывал, а стражник поднес поближе жаровню, поставил рядом с Волковым. Волков взял в руки кочергу, осмотрел ее и спросил:

— Ты знаешь, кто я?

— Да, — испуганно кивал Стефан.

— Говори: «Да, господин», — сказал сержант и для доходчивости отвесил калеке оплеуху.

— Да, господин, — послушно заныл тот.

— Я буду задавать тебе вопросы, — начал было солдат, но его перебил Сыч.

— Экселенц, обождите малость, не спешите, дайте этому скорбному человеку шанс не попасть на виселицу.

— Это как? — недоуменно уставился Волков на Сыча.

— Экселенц, — тихо заговорил Фриц Ламме, — дозвольте мне вести дело, так будет лучше.

Солдату не понравилось то, что Сыч его перебил, но он был ему благодарен за то, что тот оградил его от подобной работы. Было ясно, что у Ламме намного больше опыта. Волков швырнул кочергу в жаровню и сказал:

— Ну, давай.

А сам уселся на колоду.

— Стефан, — начал Сыч, — ты ведь знаешь, почему ты здесь?

Калека озирался по сторонам, он был в панике.

— Вижу, знаешь, — улыбался Сыч.

В свете тусклых ламп и жаровни его улыбка больше походила на страшный оскал.

— Ну, говори, знаешь, почему ты здесь?

— Да, — выдавил Стефан.

— Что «да»? — поинтересовался Сыч.

— Знаю.

— Ну, так расскажи господину коннетаблю, и только правду говори. Запомни, только правда спасет тебя от виселицы.

И тут Стефан зарыдал:

— Это не я! — завыл калека.

— Что, не ты?

— Не я мальчишку отравил! Господом клянусь!

Волков сначала даже не понял, какого мальчишку и кто отравил, и хотел было переспросить, но Сыч его опередил:

— А если не ты, то кто тогда?

— Соллон! Это он мне велел! Я не знал, что еда отравлена!

И тут Сыч вдруг заорал:

— Врешь, сволочь, все ты знал!

— Не знал! Не знал! Господом клянусь: ни сном, ни духом. Он велел мне еду в замок отнести и мальцу этому отдать, Михелю! И сказать, чтобы он на подносе отнес ее в покои господина, — тут Стефан покосился на Волкова. — А я и не знал, что в еде отрава.

— А как же тебя пустили в замок? — спросил Волков.

Он сидел чуть ошарашенный, ведь до сих пор, до сего момента, солдат думал, что отраву ему принесла служанка госпожи Ядвиги.

— Так я тамошнему сапожнику шкуры ношу, меня охрана вся знает!

Волков с укором глянул на сержанта, а тот молча развел руки, мол: кто ж мог знать.

— Яд откуда взял? — снова заорал Сыч и схватил Стефана за волосы, стал трясти. — Яд откуда взял?!

— Ы-ы-ы! — завыл Стефан, которому было страшно.

И в это мгновение Волков понял две вещи: во-первых, Стефан знал про яд, а во-вторых, коннетаблю очень повезло, что он не повесил Сыча.

— Отвечай, — орал Сыч, тряся Стефана, — иначе железом пройдусь! — И поднес к самому носу калеки расклеенную кочергу.

— Да у матери он свой яд взял, — сказал сержант.

— У матери? — переспросил Волков.

— Он же сын нашей ведьмы. Помните, мы были у нее до того, как вас подранили?

— Значит, у мамашки яд взял, — спросил Сыч.

— Ы-ы-ы, — выл Стефан.

— Что за яд был, я спрашиваю!

— Ы-ы.

— Упорствуешь, паскуда?! — Сыч два раза ударил калеку. — Сейчас железом жечь буду! Говори, что за яд!

— Буз… Буз… — всхлипывал Стефан.

— Бузина, — догадался Сыч.

— Да-а-а! — заорал калека. — Вываренная, ядреная. Он просил, денег сулил, говорил, что ему нужно.

— Кто, Соллон? — спросил солдат.

— Да, — рыдал Стефан. — Я не знал, что для вас.

— Значит, деньги сулил? Сколько? — вел допрос Сыч.

— Д-двадцать крейцеров.

— Ого, большие деньги. А дальше?

— Я принес ему.

— Дальше говори.

— А он говорит, сходи к трактирщику, купи доброй еды и доброго вина. Я сходил.

— Дальше говори, — не отставал от него Сыч.

— А он говорит «неси в замок, отдай Михелю, пусть отнесет в покои коннетабля». А я ж не знал, что еда отравлена.

Сыч бросил кочергу в жаровню, подошел к Волкову и тихо сказал:

— Врет он. Знал, что еда отравлена, только не сознается никогда. А вот мальчишка не знал, поэтому вина и выпил, или чего поел.

Волков еще раз подумал, что Фриц Ламме свое дело знает. Если бы не он, то солдат задавал бы вопросы про письма, а про отравление так, наверное, никогда бы и не узнал.

— Ладненько, ладненько, — продолжал Сыч. — А когда ты, мил человек, видел Соллона последний раз?

— Вчера. Да нет, позавчера уже, — говорил Стефан, заметно успокаиваясь. — Еду ему носил.

— И куда же носил?

— В дом сбежавшего старосты, он там живет.

Сыч с улыбкой глянул на Волкова. Он был доволен собой.

Волков, кривясь от боли, встал с колоды, на которой сидел, вытянув больную ногу:

— Ёган, ты коня не распрягал? Поедем брать Соллона.

— Нет, готова телега, — отвечал слуга.

— Я его привезу, — сказал сержант.

Волков глянул на него с ухмылкой и сказал:

— Ты уже привез старосту.

— Я привезу Соллона, — настоял сержант, — не сомневайтесь, господин. Соллон мне не родственник. А вы сидите, чего вам ногу ломать.

— Ну, смотри, — солдат потряс пальцем пред лицом сержанта, — потом не говори мне ничего. Если не получится, не поверю. Если Соллона не найдешь, рядом с калекой висеть будешь.

— Пусть ваш холоп со мной поедет, чтобы видел все. Если Соллона, не дай Бог, на месте не будет.

— Ёган, езжай с ним.

— Да, господин.

Они ушли. Волков сел, снова вытянул ногу, она так меньше болела. А Фриц Ламме продолжил то, что у него так хорошо получалось:

— Ну а теперь, друг мой Стефан, поговорим мы о самом интересном. Расскажи-ка нам, от кого ты принес сегодня письмо трактирщику.

Калека, начавший было думать, что самое страшное уже позади, вдруг понял, что это не так. Он сразу изменился. Он перестал подскуливать и подвывать, и налет придурковатости с его лица исчез без следа. Он исподлобья глядел на Сыча и молчал.

— Чего молчишь? Про Соллона-то сразу все выложил, а тут замолчал.

А Стефан молчал, видимо думал, что сказать, поглядывая то на Сыча, то на Волкова.

— А вот теперь, экселенц, можете брать кочергу. Вот теперь разговор только начинается, — говорил Сыч, — дальше он нам, подобру, ничего не скажет. Да, Стефан?

А Стефан угрюмо смотрел на Сыча и молчал.

Жечь людей каленым железом дело не веселое. Мало кому по душе. Человек, которого жгут, визжит, воет, бьется в судорогах, извивается и испражняется. А на железе остаются кусочки его кожи и жира, которые горят и воняют. Крики и вонь, вонь и визги — нормальному человеку такое не может нравиться. Волков ловил себя на мысли, что ему хочется встать, вырвать кочергу из рук Сыча и разбить калеке голову, лишь бы только он заткнулся. Но человека пытают не для того, что бы он молчал. Волков терпел, ждал. Он сидел на неудобной колоде, терпел боль в ноге. Как ее не ставь и не вытягивай, она болела. А Сыч бросал кочергу в жаровню, и пока стражники мехами доводили железо до нужного цвета, он разговаривал со Стефаном:

— А ты хороший человек, Стефан. Ты сильный. Висишь, терпишь, молчишь. А вот тот, кого ты выгораживаешь, он тоже хороший человек он тоже будет терпеть за тебя? А главное твои страдания бессмысленны. Понимаешь? Утром мы возьмем трактирщика, и он нам расскажет, от кого было письмо. Он то точно терпеть не будет. Все выложит. И что? Твои муки зря? Зря, зря. Ты уже и сам знаешь это. Пустое все.

Сыч берет покрасневшую кочергу. Подносит ее к лицу калеки:

— Всего один вопрос, Стефан, ответишь, и мы уйдем, а ты полежишь, водички попьешь. Отдышишься.

В ответ калека только жалобно всхлипнул и глубоко с надрывом вздохнул.

— Ну-ну, успокойся, хочешь, я отложу кочергу? Отложить?

— Да-а, — выдавил Стефан.

Сыч кидает кочергу в жаровню.

— А ты мне за это скажешь, от кого было письмецо. Да? Скажешь? Что было в бумагах? Ну! Говори, господин, коннетабль ждет.

— Не знаю я, что было в бумагах, — выл Стефан, — неграмотный я.

— Верно, верно, а я больше и спрашивать не буду, что в них было, я у трактирщика спрошу. А ты мне скажешь от кого ты их принес. Да? Скажешь?

Стефан завыл. Выл нудно, долго и противно. Сыч ждал, ждал, а потом взял кочергу:

— Упорствуешь, так и не кляни меня потом.

И снова вой огласил подвалы замка. И снова вонь горящей плоти поплыла с едким дымом вместе.

А Волков морщился и пытался усесться поудобней. Да — тяжко ему было, слаб он еще был.

Сыч подошел к нему и заговорил тихо.

— А убогий-то хитер, и крепок, да, крепок. Такой может три дня молчать. Нам бы палача настоящего. Мыслю я, что того, кто дал ему бумагу, он боится поболе нас.

— А может биться он ни кого-то, а за кого-то, — произнес Волков.

— Это как? — не понял Сыч. — А, так вы на мамашку его думаете. На ведьму.

— Да.

— Старая она?

— Старая.

— А что же, может и правда ваша, может, возьмем старуху да потолкуем с ней, может сынок-то и обмякнет, как маманю тут увидит, — размышлял вслух Фриц Ламме. — Только вот старуху жечь железом без толку. Помрет. А вот попугать можно. И ее, и сынка. Ну так что, будем старуху брать?

— Тут пол-деревни брать нужно, — зло сказал солдат. — Управляющий — вор, старосты — воры, ведьма, сынок ее, трактирщик, мужики упрямые как бараны, барыни малахольные со служанками полоумными… Дьявольщина, а не деревня. — Он помолчал, тяжко вздохнул, в очередной раз попытался найти для ноги безболезненное положение, не нашел. — Одного я не пойму. Если этот, — он кивнул на Стефана, — нес письмо от кого-то к госпоже, зачем тогда нужен трактирщик.

— И то верно, — Сыч поскреб небритый подбородок. — А может, барыня только трактирщику доверяет. Или боится, что проследить смогут.

— Уж больно хитро все, — сказал солдат. — Да и кто следить-то за ней будет?

— Так вы же и будете, — усмехнулся Сыч.

И тут они услышали шаги. Кто то шел по коридору. Открылась дверь и на пороге появилась огромная фигура сержанта. Он улыбался. Сложил руки на груди и крикнул в коридор:

— Давай его сюда!

Кто-то втолкнул в подвал человека, а за ним следом вошел Ёган.

Сыч взял лампу, подошел к человеку поближе, посветил и сказал улыбаясь:

— Он, экселенц, отравитель ваш.

Да, это был он — Эммануэль Соллон. Роскошный, упитанный красавец управляющий имением. Только теперь он уже был не роскошный и не упитанный. Соллон заметно похудел, зарос щетиной. Его дорогая одежда была засалена и в пятнах. Он с ужасом глядел на голое тело в ожогах и язвах, и с трудом узнавал в нем Стефана. Управляющий шевелил губами, не издавая звуков. Волков с трудом встал, подошел к Соллону и спросил:

— Ты нанял рыцарей, чтобы убили меня?

Соллон мотал головой в ответ.

— Только отравить хотел, — съязвил Сыч.

Соллон опустил голову.

— В подвал его, сержант, и не дай Бог он убежит.

— Двух людей на стражу ставить буду, — заверил сержант.

Потом они вышли из провонявшего горелым мясом подвала на свежий воздух. Волков поглядел вверх и увидел, что в окне госпожи Ядвиги горит свет.

— Светает, а госпожа еще не спит-то, — заметил Ёган.

«И вправду, какого черта не спит эта женщина?» — подумал солдат, а вслух сказал:

— Сыч!

— Да, экселенц.

— Делай, что хочешь, пытай кого хочешь, но найди мне этого скомороха ла Реньи. Теперь он мне нужен еще больше, чем раньше.

— Что ж, господин, тогда трактирщика брать надо.

— Слышал, сержант? — произнес Волков.

— Сейчас брать? — спросил сержант.

— Сейчас, — сказал Сыч. — И весь выводок его бери, чтоб не разбежались.

— А куда ж их сажать? Все подвалы заняты.

— Придумай что-нибудь, — произнес солдат и пошел в свою башню.

Ёган шел следом.

Волкову очень, очень хотелось получить землю. Малая Рютте, что обещал ему барон в приданное за госпожу Ядвигу, казалось ему райской землей. О таком он никогда даже не мечтал. А теперь, такая вещь как земля с мужиками выглядела реальностью, и единственной значимой преградой его мечте был белозубый красавец ла Реньи, который мог увести дочь барона.

Он остановился, повернулся, и крикнул:

— Сыч!

— Да, экселенц.

— Найди мне его и получишь награду.

— Я сделаю все, что смогу, экселенц, — пообещал Фриц Ламме, и уже добавил, обращаясь к сержанту. — Я с тобой за трактирщиком поеду.

— Поехали, — ответил тот.

☠ ● ☠ ● ☠

Солдат не мог поверить своим ушам, когда Сыч сказал ему, что трактирщик уехал.

— Холопы говорят, что начал собираться с вечера, — говорил Сыч. — Жену и детей усадил в первую телегу, когда еще не стемнело. Думаю, когда мы брали кривобокого, выводок его уже отъехал.

— А сам?

— А сам еще был в трактире, деньгу с постояльцев за ночевку собирал.

Сначала солдат подумал, что трактирщика кто-то предупредил, но потом вспомнил, что подходил срок, к которому Авенир бен Азар обещал ему собрать денег.

— Вот крыса, — усмехнулся солдат. — Обманул, значит.

— А ну-ка, проедемся до трактира. Ёган, коня седлай.

Он не спал всю ночь. Раньше такое с ним часто случалось, а теперь уже как раньше не получалось. Не доехали они до трактира, как солдату стало плохо. Слабость навалилась как-то сразу, аж повод из рук выпал, а ногу крутило, не готов он был еще в седле ездить.

— Что-то вы бледный, экселенц, — заметил Сыч.

— Да, домой им надо, — с заметным раздражением сказал Ёган. — Он неделю в беспамятстве валялся. Похудел — кожа да кости. А вы его все таскаете да таскаете.

— Да мы не таскаем, — сказал сержант. — Что ж мы, не понимаем что ли? Господин, вы бы домой ехали, угробитесь вы так.

— А ты, балда, куда смотришь? — сказал Сыч Ёгану. — Господину покой нужен.

— Так он разве слушает? — продолжал Ёган. — Глаза свои злобные вылупит — и скакать, и скакать. Ему всегда куда-то надо. Хоть ночь, хоть дождь — все равно куда-то скачет. Какое же тут здоровье будет.

Волков хотел было одернуть взорвавшегося слугу, да сил ругаться не было. Они развернулись к замку, и тут, через лужи, к ним подбежал Ипполит. Монах был рад видеть Волкова.

— Здравствуйте, господин! Что ж вы из монастыря сбежали? Наверное, выздоровели.

— Да уж выздоровел — еле жив твой коннетабль, — заметил Ёган.

А за ним подъехал и управляющий Крутец, низко кланялся.

— Здравствуйте, управляющий, как вы тут без меня? — спросил Волков.

— Да вот амбары стоим.

— Я видел, — сказал Волков и опять обратился к Ипполиту: — Зайди вечерком, мне надо поговорить с тобой про упырей.

— Господин, поехали домой. Серый вы весь, боюсь, помрете, — просил Ёган.

Но тут Волков почувствовал себя заметно лучше, отдышался как-то, ожил и сказал:

— Поехали-ка в трактир, пива хочу.

— Да что б вас! Вот неугомонный. Я что, вам дома не принес бы?

Он и Сыч двинулись следом, а за ними поехали управляющий Крутец.

В трактире ничего не изменилось, отсутствие хозяина никак на шумной жизни трактира не отразилась: кухня стряпала, бабы носили еду, люди ели. Волков сел за стол к трем завтракающим колбасой, пивом и луком купчишкам. Все трое встали, поклонились ему. Солдат кивнул в ответ. Все его знали, и это было приятно, что ни говори.

Толстуха разносчица тут же подошла и с поклоном спросила:

— Чего изволите, господин?

— Пива, — сказал солдат.

— Три пива! — добавил Сыч, садясь напротив Волкова, а управляющий Крутец примостился на самом краешке скамьи.

Ловкая баба тут же принесла четыре тяжелых кружки и спросила:

— Может, поесть что желают господа?

— Колбасы нам принеси и капусты.

— Стой, — сказал Волков, пока баба не ушла. — А хозяин где ваш?

— Да кто ж его знает. Вчера был, а под вечер все в телеги попрыгали и укатили. Говорят, вроде, в Вильбург.

— И как же вы без него?

— Да как обычно. Только вот деньги не хозяину теперь отдаем, а господину управляющему.

Управляющий кивком подтвердил.

Дальше они пили пиво, им принесли какую-то еду. Волков тихо говорил с Сычом, все о том же, как ему нужен ла Реньи. Только теперь оба понимали, что бегство трактирщика обрубало ниточку.

— Как ни крути, экселенц, а придется брать бабу, — сказал Сыч.

— Бабку, — заметил Ёган, — она уже старая и лысая.

— Ну, значит, придется с ней поласковей.

Солдат согласно кивал, обдумывая, как лучше обходиться с ведьмой, и вдруг увидел одну женщину. Она разительно отличалась от тех женщин, что были в трактире. Те вели себя вызывающе, задиристые, за словом в карман не лезли, за что и получали от постояльцев на орехи, неряшливы были и навязчивы. Воровки и любительницы выпить задарма. А эта была опрятна, чиста и платье у нее было с белыми кружевами. Да и красива была к тому же. И волосы причесаны и забраны лентой, как у порядочной. И солдату показалось, что ее лицо ему было смутно знакомо. Он смотрел на нее и думал: что могла приличная на вид молодая женщина делать в трактире? А женщина сидела за столом одна, и перед ней стоял стеклянный стакан, а не глиняная кружка. И тут она поймала его взгляд, улыбнулась и помахала рукой. Он узнал ее. У нее не было одного зуба.

— Это что, Брунхильда, что ли? — произнес Волков.

— Она, — томно вздохнул Сыч, — услада сердца моего. Давно на вас поглядывает.

— Да, иди ты! — воскликнул Ёган, не веря своим глазам. — Наша Брунька! А я думаю, что за краля такая, а мордашка-то знакомая. Ишь какая, прямо благородная госпожа.

— Денег берет точно как благородная, — невесело заметил Сыч.

— Да ты что! — продолжал удивляться Ёган. — Вот те на! В девки, значит, подалась! И почем же берет?

— Десять крейцеров, — сказал Сыч, — да еще что б не на полу, а на кровати, и чтобы простыня была.

— Ух ты, и что, есть желающие? — не отставал Ёган.

— Желающих-то полно, — заверил Сыч, — на нее все облизываются, да только вот не у всех есть деньга на нее.

— Это ты на нее все деньги-то спустил? — спросил Волков.

— А на кого же еще, уж не на тех шаболд, — он кивнул на группку потрепанных трактирных девок.

Волков поманил Брунхильду пальцем. Девица тут же встала и гордо пошла к нему, не быстро, чтобы не подумали, что бежала-спотыкалась, авось не рвань кабацкая. Она чуть улыбаясь. Собирала на себя взгляды жадные от постояльцев, завистливые от местных баб. Встала рядом с солдатом. Поздоровалась.

— Ты ли это, Брунхильда? — спросил Волков.

— Так я. А вы, что ж, не признали сразу?

— Да разве ж тебя теперь признает кто? Я ж тебя видал в лохмотьях, да с власами нечесаными. Да с синим ухом. А теперь ты вон какая, прямо госпожа, только по кольцу и признал, — сказал солдат, указывая на кольцо, что он ей дарил.

— Забыли меня, а я ж вам ногу шила, — напомнила девушка.

— Да не забыл я тебя, не признал. Вон ты, какая красивая стала, говорят, мужики по тебе сохнут.

— Этот что ли, — Брунхильда взглянула на Сыча, — да ничто, пусть сохнет, может хоть мыться научится.

Сыч смотрел на девушку печально.

— А ты что же это, в девки подалась? — поинтересовался Ёган.

— А ты чего спрашиваешь? Горишься, что ли, может жениться по второму разу надумал, как от старой жены сбежал?

— Да просто интересно же, — отвечал Ёган, заметно конфузясь.

— А раз интересно, так копи деньгу да приходи, — с вызовом подбоченилась Брунхильда, — я тебе за ночь все расскажу. Что захочешь.

— Да я просто спросил, — как то съежился Ёган. — так, для разговора.

— Ну, раз просто для разговора, то пошла в кабак я, потому что папаша мой замуж хотел меня выдать, за слюнявого. Да не пошла я, уж лучше тут на спине работать, чем об коровьи дойки всю жизнь руки ломать.

— А батька-то не прибьет тебя? — спросил Ёган.

— С чего же прибивать, когда он у меня на новый чан для пива деньгу просит.

— Вона как оно! — искренне удивлялся слуга коннетабля.

— Придешь ко мне в замок, сегодня вечером? — спросил солдат, любуясь красавицей. — У меня и перина и простыня есть.

— Так приду, чего же не прийти к красивому мужчине, раз у него перина имеется, — отвечала Брунхильда кокетливо, и добавила уже по деловому, — только вы деньгу приготовьте.

— Деньгу? — усмехнулся Волоков. — А по любви не придешь?

— А по любви нехай вам благородные дают, — нагло отвечала девица, — слыхала я, они вас бесплатно привечают, а я, так за десять крейцеров приду.

— Десять крейцеров! — возмутился солдат. — И даже скидку, как старому знакомцу, не сделаешь?

— Может, кому другому и сделала бы, да не вам уж точно.

— А что, не мил тебе я?

— Так может и поболе других мил, да люди говорят, что у вас одних коней на сто талеров, а вы скидку у бедной девки просите.

— Ладно, — улыбался Волков, — приходи перед ночью, будет тебе десять крейцеров. Спросишь у стражников, где меня искать.

— Да уж найду, авось не дура, — пообещала Брунхильда.

Слабость то отпускала его, то снова накатывала. Долго в трактире он не просидел, поехал в замок, с ним поехал и управляющий.

— Не было случая сказать, — начал Крутец, — но я очень рад видеть вас в добром здравии.

— Не такое уж оно и доброе, — отвечал Волков, чувствуя головокружение, — ну да ничего, окрепну со временем, вы разберитесь с трактиром, раз в день заезжать, чтобы забрать выручку, это не дело.

— Знаю, поэтому хотел попросить вашего монаха. Он добрый верующий, воровать не будет. Да и считает хорошо и вести бумаги сможет.

— Прекрасно вы придумали, — съязвил солдат. — Молодому монаху в кабаке, где под вечер девки на столах пляшут голыми, самое место.

А Крутец продолжал, не замечая иронии:

— Комиссия закончила опросы, сейчас господа аудиторы пишут отчет, через два дня все будет готово.

— Господин управляющий, — влез в разговор Ёган, чего раньше не бывало, — господину коннетаблю нездоровится, в седле сидит качается, весь белый, может потом донимать его будете?

— Ах, ну-да, ну-да, — Крутец поклонился и отстал.

По ступенькам Ёган и Сыч Волкова почти тащили. Сам он почти не мог опираться на левую ногу. Ёган руководил, и упрекал солдата, Сыч кряхтел да молчал. Насилу справились.

Волков рухнул лицом в перину, а Ёган стал тянуть с него сапоги, да так, чтобы нога не сильно болела. Пока стягивал, коннетабль Рютте уже заснул.

⠀⠀