Дни пошли быстро, уже в полдень на улице становилось жарко и дрова братьям инквизиторам не требовались, и в зале для допросов не холодно было. А братья свое дело знали, только новенький брат Марк оказался не сведущ, но очень старателен. Брат Николас почти безошибочно отвел ведьм от простых дурных баб, и допрашивали их по-разному. Ведьмы-разбойницы, а их было трое, оказались крепки и запирались во всем, ни в чем не соглашались. Уж их спрашивали по-строгому, даже палачи от них уставали. Выли они, умоляли, но все одно не раскаивались. Да на то и нужды не было, разбойники, что в их шайках состояли, говорили за них. Ничего не таили, надеялись, что за то им поблажка будет.

А одна из ведьм, Веселая Рози, так песни пела, когда ей на дыбе кнутом спину рвали. И как ее ни ломали, как ни жгли, ничего не говорила, так была чертовка хороша собой и весела, что к ней злобы даже монахи не испытывали. Но разбойник Фейбель, старый и кривой бандит, у которого руки по локоть в крови, подручный ее, сообщал, что она только за этот год пятерых людей извела. Трех купчишек и мать с малым дитем. Купчишек травила злым зельем, от которого тех судорогами выворачивало, а она смелась над тем и называла это танцами, а купчишек — танцорами. А мать с дитем велела зимой в холодной реке утопить, чтобы себе их ферму забрать, так как бумаги на ферму нашла. И забрала.

Рози только хохотала в ответ на его слова и звала его брехуном и дурнем. Волков и даже монахи только диву давались, что нет у нее ни страха, ни раскаяния, так еще хуже того случилось. В один день пришли за ней, а ее не было. И не оказалось стражника одного ночного. Сбежали. Уж очень была бабенка хороша собой, видно, стражник и не устоял. Волков после того коменданту выговаривал. Тот обещал караул удвоить и запретить пиво пить по ночам. Думали искать, да где там, бабенка уплыла, наверное, деньга-то у нее имелась, а стражник, может, уже и в реке был, а может, и с ней куда поплыл. Кто ж знает.

Теперь день Волкова начинался с того, что к нему утром приходили секретарь городского казначейства, комендант Альбрехт и ротмистр Брюнхвальд. Они согласовывали списки всех взятых людишек, а тех, благодаря стараниям стражников становилось все больше. Так много, что ротмистр говорил, что скоро места и на барже для них не останется. По спискам этим утверждались расходы, счета, и кавалер эти счета подписывал. Потом он шел в тюрьму и там с монахами вел дознания. Инквизицию! Обедал и снова дознавался. Многие из баб ведьмами не были. Кто просто от мужа сбежал, кто мужа до смерти извел, а нашлись и такие, что мужа извели вместе с детьми. Разные были жены.

А в один день пришел человек от брата Иллариона, казначей Его Высокопреосвященства, просил прибыть после утренней молитвы в ратушу, и в виде торжественном. Что ж, аббат просит — значит, кавалер будет. Волков приехал со своими людьми, все в лучших платьях.

А случилось вот что: поняв, что большой суд неизбежен, Вильгельм Георг Сольмс граф Вильбург и обер-прокурор Его Высочества герцога Ребенрее вызвал из столицы главного казначея земли Ребенрее, судей и следователей. Их приехал целый обоз. А вызвал их для того, чтобы решить, как проводить суд. Подсудимых и арестованных собралось очень много, и имущество их было огромно. Очень не хотел обер-прокурор, да и сам герцог, чтобы всех их судил Святой трибунал инквизиции, тогда все имущество осужденных перейдет Церкви. Нет, нет, нет! Никак такого допустить не мог обер-прокурор. Даже и представить он себе не мог тех слов, что ему скажет герцог, случись такое. Поэтому он звал брата Иллариона на консилиум, ведь не зря сюда в город приехал сам казначей архиепископа Ланна.

В большом зале ратуши поставили столы. С одной стороны сели сам обер-прокурор, казначей герцога и люди его, судьи герцога и судьи города, глава городского совета и городской казначей, там же были нотариусы и юристы. С другой стороны — святые отцы и братья. Во главе, в кардинальском алом облачении и большой шляпе, брат Илларион, аббат и казначей архиепископа Ланна. Волков сидел с монахами.

Сошлись коршуны. Умнейшие люди герцога и хитрейшие люди архиепископа.

И как только нотариус начал читать список имущества бургомистра, так Волков понял, что по-другому и быть не могло.

— В имущество его входят, — бубнил городской нотариус, — конезавод в шесть тысяч десятин земли выпасов, лугов и покосов.

Шесть тысяч десяти! Кавалер и представить не мог, сколько это, и за день не объехать. Может, и за два не объехать.

— Ежегодный прирост поголовья двести пятьдесят — триста голов лошадей строевых.

Да, это не шутки. Целый полк хороших лошадей — это не крестьянский дешевый конек. Самый худший из строевых коней стоит от тридцати монет. Волков с удивлением представлял, сколько денег в год приносил такой конезавод.

— Двенадцать ферм, и к ним пять тысяч двести десятин земли, — продолжал нотариус. — Четыре мельницы, кузня в городе, сыроварня, две пивоварни в городе, пристань, три постоялых двора и гостиница, две баржи, шесть доходных домов. Поместье с охотничьим домом с лесом на две тысячи десятин. И всего другого имущества на предварительную сумму, — тут нотариус сделал многозначительную паузу, чтобы все поняли, — восемьсот десять тысяч серебряных талеров земли Ребенрее.

Шепот волной прошел по рядам знатных и влиятельных людей. Даже для них сумма была огромна. И это имущество только самого бургомистра. А еще имущество его правой руки, купца Аппеля сбежавшего, и тоже сбежавшего лейтенанта Вайгеля, главы городской стражи, а еще приют, дома и имущество ведьм и разбойников.

Волков глядел на людей герцога и людей архиепископа, на их решительные лица и понимал, что грядет даже не битва. Грядет тяжелая, изнурительная война, и ему тут отводится важная роль. Деньги на кону были уж очень большие.

Так оно и вышло. Вместо интересного дела, расследования преступлений и допросов он целыми днями сидел в ратуше и слушал заунывные прения монахов и юристов. Но даже дремать ему не давали, то и дело к нему обращались, и вопрос был один и тот же. Кого он считает ведьмой и кого он считает приспешником ведьм. И Волков отвечал честно, иногда даже не так, как ожидал от него брат Илларион. И его честность никак не была ему на руку. Аббат иногда смотрел на него с укоризной, а обер-прокурор так и вовсе с неприязнью.

В процессе дебатов один из судей заметил, что у него есть сведения, будто рыцарь божий забрал себе сундуки с серебром из дома бургомистра и из приюта для женщин, и поэтому ему нельзя доверять безоговорочно. Все это Волкову предсказывал брат Илларион, и он же на эти упреки сказал:

— Деньги те рыцарь не утаил, а передал Святой Матери Церкви, и она с благодарностью их приняла.

После этого неприязнь обер-прокурора к нему заметно усилилась.

Как только кавалер начинал говорить, так тот морщился, словно перед ним был последний лжец.

Но Волкова это не смущало, он и дальше говорил все, что думал.

Так продолжалось почти две недели, кавалер приезжал в ратушу каждое утро, сидел там до обеда, потом сидел там до вечера. Как ни упирались монахи, но обер-прокурору они уступили большую часть пойманных. Договорились они с братом Илларионом, как будут делить имущество воров, конокрадов, ведьм и разбойников.

И так тому все обрадовались, что городской совет решил для всех господ, что участвовали в консилиуме, устроить пир. Так и поступили. Все городские нобили с женами и дочерями были тоже приглашены. Для того в ратуше поставили столы и даже разрешили простым горожанам заходить и смотреть, как там все будет.

С радостью эту весть восприняли хозяева харчевен, скотобоен, мясники и пивовары, пекари и торговцы вином. Пир начался в обед, в воскресенье. Приглашенных насчитывалось сто пятьдесят шесть человек, все люди знатные и уважаемые.

Во главе стола сидел граф Вильбург, обер-прокурор герцога, по левую руку от него Первый судья земли Ребенрее. Справа от графа восседал аббат Илларион, казначей Его Высокопреосвященства архиепископа Ланна и кардинал Святой Матери Церкви. А вот еще правее, ближайший к нему, сидел в прошлом простой солдат, а ныне рыцарь божий и хранитель веры, прежде Ярослав Волков, а ныне Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор.

Сидел он спокойно и с достоинством, ловил на себе взгляды незамужних дам, но не отвечал им ни кивком, ни кубком, ни улыбкой. И не от спеси или высокомерия. Не до молодых дам ему было сейчас. Рождалось в нем странное чувство. Сидел он так, словно привык к такому месту с детства, как будто по праву рождения здесь находился. И никто в этом зале не усомнился в том, что достоин он сидеть по правую руку кардинала. Только он сам. Сам не мог поверить, что сидит здесь, что поднимает тосты за графа и кардинала, и за присутствующего тут барона фон Виттернауфа, за городского голову и первого судью земли. И вслед за ним поднимают свои стаканы и бокалы первые нобили города, и словам его кивают, и хлопают в ладоши.

Кто бы подумать мог, что четырнадцатилетний мальчишка, который от нищеты пошел в солдаты, через двадцать лет окажется на этом месте. Да никто, кроме самого мальчишки. Тогда он верил, что такое может быть. И вот сказка, кажется, сбылась.

Столы заставлены были удивительными кушаньями, которые кавалер почти не ел. Виночерпии разливали господам изысканные вина, которые он почти не пил. Ни еда, ни вино ему сейчас были не нужны. Ему достаточно казалось просто сидеть тут в странном полусне и видеть все это. И понимать, что это все не сон и не сказка, и место за этим великолепным столом он заслужил по праву. Что это его место. И от этого голова его кружилась больше, чем от вина любого, и сердце его волновалось больше, чем от взглядов знатных красавиц.

Акробаты сменяли певцов, борцы — жонглеров и глотателей огня. Музыка не стихала ни на минуту. Разговоры, взрывы смеха, шум. Появился распорядитель, объявил танцы. Многие стали искать себе пару, а он так и не взглянул ни на одну из юных дам и вскоре ушел к себе в гостиницу.

И завершением этого приятного дня стало то, что в гостинице его встретил человек и с поклоном спросил:

— Вы ли будете рыцарем божьим, коего зовут Иероним Фолькоф?

— Я. Что вы хотели?

— Велено мне передать вам, — незнакомец протянул ему тяжелую сумку и сказал: — От честного человека — честному человеку.

Волков заглянул в нее. Сумка была полна серебра. Кавалер ответил:

— Передайте честному человеку, что мне приятны люди, что держат слово.

На том они и раскланялись.

Он поднялся к себе, лег спать и уснул сразу.

А монахи и мирские судьи вместе с палачами времени зря не тратили, дело у них спорилось. Пока большие люди решали, как будут делить имущество ведьм и воров городских, они дыбой, кнутами, каленым железом, а где и словом добрым уговорили почти всех ведьм раскаяться. И не только ведьм, но и мужененавистниц, воров и разбойников. А на тех, что не желали каяться, давали показания те, что уже сознались, и от их признаний уже ничего не зависело.

И всего упрямствующих осталось две. Монашка Клара, жестокая и сумасшедшая, так сломлена и не была, а на все призывы покаяться только плевала в святых отцов и говорила, что Матерь Божья каяться ей не велит. Ей вырвали ногти на всех пальцах, на дыбе выломали руки в суставах, кнутом распороли всю кожу на спине, кости в ногах переломали ей чулками из сыромятной кожи, а каждое ребро ей прижгли дважды раскаленным железом, но ничего не смогло ее сломить. Разбойники на нее говорили, что она сама пытала жен на глазах мужей, чтобы те принесли ей денег, и убивала женщин, если денег было мало. И при том молилась за спасение душ убитых женщин вместе с рыдающими мужьями, а потом требовала и мужей убить, убить жестоко. А тела, как водилось, таскали в реку Марту.

В городе едва ли кого боялись больше, чем безумную Монашку Клару. Один старый разбойник, что был с ней смолоду, на дыбе сказал, что она извела четыре, а то и пять дюжин людей. И бабы, и дети среди них были. Но Клара так ни в чем и не призналась. Когда железом ее жгли, орала так, что в глазах у нее сосуды лопались, а как только боль утихала, снова бесилась, плевалась, снова Матерь Божью в свидетели брала, что не совершала греха никакого.

А еще ни в чем не созналась сама старая Кримхильда. Никакие палачи ее взять не могли, даже самые искусные. Только кряхтела старуха да выла изредка, и никто из бабенок, что были с ней в приюте, про нее ничего сказать не смогли. Лишь то, что святая она, твердили, а в чем святость ее, и сами не знали. Говорили: нам так благочестивая Анхен сказывала.

Святые отцы не имели представления, что с матушкой им делать, и написали письмо настоятельнице Ордена святой Евгении благочестивой Тильде с вопросом, кем им считать старуху, что содержала приют, праведной или неправедной. И получили ответ удивительный.

Благочестивая Тильда, настоятельница монастыря Святой Евгении и патронесса того же ордена, сказывала, что ни на прецепторию, ни на монастырь, ни на приют с именем Святой Евгении она благословения не давала и что это самозванцы. И просила святых отцов поступать с ними строго. Дабы в назидание.

Отец Николас чесал голову, читая ответ вслух, а потом с удивлением смотрел на отцов Марка и Иоганна и говорил:

— Экую крысиную нору разворошил наш рыцарь божий!

— Истинно, истинно, — соглашались с ним святые отцы. — Адская нора. Сатанинское место. Ничего святого.

И постановили они после, что старуха Кримхильда есть главная среди местных ведьм, но на всякий случай решили узнать мнение кавалера. Волков, вспомнив видения свои, не сомневаясь ни мгновения, сказал:

— Ведьма она презлая. Едва до смерти меня не довела.

После того сели отцы писать приговор. Более сомнений у них ни в чем не было.

⠀⠀