Никогда в жизни Волков не радовался так появлению попов, как в тот день. Когда Ёган пришел снизу и сказал, что во дворе встретил знакомых отцов из Ланна, тут же кавалер кинулся к ним.

И был рад неимоверно, когда увидал внизу дюжину монахов на трех телегах и среди них отца Николаса. Того самого, с кем недавно был в городе Альке, где выявили навет.

Монах был не спесив и тоже радовался кавалеру. Они обнялись как старые друзья.

— Рад я, что вы приехали. Рад, что аббат и архиепископ вас благословили, — говорил Волков.

— Как получили ваше письмо, так сразу засобирались: думаем, уж кавалер врать не будет. Ведьмы будут.

— Будут, будут, — обещал кавалер, — у меня целая тюрьма этими бабами набита, вам на неделю хватит. Как хорошо, что аббат вас отпустил.

— А он нас не отпустил, — с улыбкой сообщил брат Николас и добавил заговорщицки: — Он тут, с нами приехал, ждет вас.

— Приехал? — удивился кавалер. — Сам казначей его Высокопреосвященства тут?

— Тут, тут, — кивал брат Николас, — а как же ему не приехать, если о вас и ваших делах только и разговоров в Ланне.

— Откуда ж про мои дела в Ланне знают? — удивился Волков.

— Уж не волнуйтесь — знают, — многозначительно сообщил монах, — и следят с интересом. Архиепископ обо всем знает и нас лично в дорогу благословил.

— А где же аббат?

— Пошел покои себе и нам смотреть, — сообщил брат Николас.

Волков сразу его заметил и удивился.

Обычно казначей его Высокопреосвященства был одет в грубую монашескую одежду и старые стоптанные сандалии, носил деревянный крест на груди, а тут он стоял и говорил с распорядителем Вацлавом в большой обеденной зале. Был он в великолепной одежде алого шелка, пояс пурпурный широкий, широкополая шляпа, золотые перстни и распятие — не иначе как простой аббат сан имел кардинальский. Вацлав перед ним стоял полусогнувшись. А как увидел брат Илларион Волкова, так руки ему протянул, заулыбался.

Кавалер руки ему целовал обе, а потом и сам аббат кавалера расцеловал как друга старого и приговаривал:

— А вот и герой наш любезный. Наш Аякс бесстрашный.

— Вы ищете покои для себя, — произнес Волков, — я могу уступить вам свои, они здесь лучшие.

— Что вы, сын мой, что вы, — махал руками аббат, — королям да князьям мирским здесь стоять по карману. А мне и братии моей то большая обуза и грех. Нет, я себе сыщу приют у отцов местных, — он понизил голос и улыбался, — бесплатно побуду, местные отцы богаты, приютят авось. А братьев помещу в местный монастырь, там им и постель дадут, и стол, нечего деньги на ветер кидать.

«Да, — думал Волков, — с этим монахом не забалуешь! Уж этот жареных поросят есть не станет, не отец Иона покойный».

— Но то после, — продолжал брат Илларион, — а сейчас у меня к вам разговор, и такой, что лучше бы нас никто не слышал больше.

Это кавалеру сразу не понравилось, и как оказалось, предчувствие его не обмануло.

Волков и брат Илларион уселись в покоях Волкова за стол, Ёган принес им вина, и пока монах удивленно оглядывал окружающую его роскошь, кавалер все пытался угадать, о чем пойдет речь. Долго ему терзаться не пришлось, казначей его Высокопреосвященства отпил вина, поболтал его в стакане, поглядел через него на свет и сказал:

— А неплохо живут рыцари божьи. — Еще чуть помолчал и начал: — Вы как уехали из Ланна, так и хорошо вам, а нунций папский нашего сеньора изводит ежедневно. Видит он в вас угрозу Матери Церкви, о чем и говорит непрестанно. Говорит, что вы грабитель храмов, хуже, чем еретики. Да еще требует вернуть раку, что вы из кафедрального собора Фёренбурга увезли. Извел уже архиепископа своими стенаниями и укорами. Требует вас изловить. И наказать примерно.

Да, приятного в словах аббата было мало. И кавалер продолжал слушать.

— Да только знаем мы, что это все вздор, — продолжал брат Илларион, — не за тем он у нас сидит всю зиму. Хочет он папскую десятину, говорит, что мы Святому Престолу с прошлого лета не шлем серебра. — Аббат чуть придвинулся и усмехнулся лукаво: — И то верно, не шлем. Потому как нету и до лета не будет.

Волков начинал понимать, куда клонит казначей архиепископа, но все еще не догадывался, чем это закончится для него. Он думал, что речь пойдет об имуществе ведьм и всех, кто с ними знался, а оказалось еще хуже.

— Думаете: а что же от меня нужно этому монаху? — смеялся брат Илларион. — Я скажу вам. Божьим промыслом известно стало нам, что у бургомистра вы изъяли сундук серебра. И то малый сундук, а в приюте для женщин так и вовсе большой нашли. Все себе взяли.

Волков опешил, едва сил хватило, чтобы рта как дураку не раскрыть, но вот не ерзать на стуле и не теребить стакан он не мог, а монах видел все да усмехался:

— Полноте вам. Вы же умный человек и понимали, что вам его не оставят. То не ваше, обер-прокурор да казначеи герцога все одно забрали бы все у вас. А так Матерь наша Церковь себе в помощь возьмет.

Все это было говорено так, словно и не просит монах ни о чем, а просто объясняет, почему серебро забирает. Сказано тебе, деньги не твои, а церкви, и смирись на том. Вот и все.

Волков помрачнел, а брат Илларион продолжал, говорил так, словно дело уже решено:

— Серебро посчитаем, если не хватит — все одно отвезем нунцию, авось угомонится, не так рьян будет. Остальное возьмем с имущества ведьм, надобно ему, алчному, тридцать тысяч собрать, и тогда дело ваше будет закрыто. А как нунций уедет, в город Фёренбург синьор наш пошлет своего человека, там епископская кафедра свободна. Без нунция оспаривать нашу кандидатуру некому будет. А как там наш епископ станет, так и решит он ваш вопрос.

Спорить было бессмысленно. Кавалер только и сказал:

— У меня сто шестьдесят шесть человек на содержании, не считая моих людей.

— Так возьмете сто талеров, — милостиво согласился казначей Его Высокопреосвященства.

— Сто шестьдесят шесть человек, среди них три офицера и восемь сержантов, — требовательно выговаривал Волков. — Триста монет мне на месяц нужно.

— И двухсот довольно будет, — твердо отвечал аббат. — Скажите, чтобы умерили алчность.

Так сказал, что и не поспоришь с ним.

— Хотите взглянуть на серебро? — спросил Волков, уже попрощавшись с ним.

— Всю жизнь на него гляжу, — отвечал монах-кардинал, вставая, — век бы его не видеть. Я братьев своих пришлю, пусть они смотрят.

Шестеро пришедших монахов были ловки на удивление. Тут же, в покоях, рассыпали серебро на большие рогожи, раскидали монеты мелкие к мелким, большие к большим, старые в отдельную кучу. Считали его проворно, в мешки складывали, сургучом запечатывали. Ёган, Сыч и Волков оглянуться не успели, как все уже посчитано было, сложено, веревками обвязано, сургучом залито. Монахи кланялись и ушли, даже сундуки не оставили, с собой уволокли.

— Какие же проворные до денег люди! — восхищался Ёган.

— Попы, одно слово, — вздыхал Сыч. — По проворству до денег они даже проворнее менял будут.

А последний монах, старший среди них, выложил перед Волковым кошель с деньгами и бумагу, просил расписаться. Оказалось, что это расписка о получении двух сотен талеров. Кавалер мрачнее тучи был, ставя подпись. Смешно, с него требовали расписку за то, что он получил жалкую часть из денег, которые он уже считал своими.

— А сколько же всего денег было? — спросил он у монаха, который прятал расписку в кожаную сумку для бумаг.

— Двенадцать тысяч шестьсот сорок два талера разными монетами, — сообщил тот. И ушел.

Кавалер же погрузился в траур. Пришел в себя и заорал:

— Ёган, а ну зови монаха нашего.

Ёган бегом кинулся из покоев, и вскоре перепуганный брат Ипполит стоял перед кавалером.

— Ты кому-нибудь пишешь? — Волков едва разжимал зубы от злости.

— Письма? — спросил юный монах.

— Письма.

— Только настоятелю Деррингхофского монастыря. Отец Матвей духовник мой. И как…

— Про деньги ему писал?

— Про деньги? — удивился брат Ипполит.

— Про деньги, про серебро.

— Нет, а зачем же?

— Не писал? — злился Волков. — Точно?

— Душой своей бессмертной клянусь, и не надобно отцу Матвею про то знать, не интересно ему, — убеждал кавалера монах.

— Ступай, — сказал Волков.

— Господин, — не ушел брат Ипполит, — бумаги, те, что из казначейства города прислали, их подписать нужно.

Он выложил счета, которые вчера Волков подписывать побоялся. Теперь, после приезда трибунала, он уже не был самозванцем. Еще раз просмотрев счета и подписав их, произнес:

— Этого всего мало будет, пусть городской совет еще денег дает, у нас теперь не только в тюрьме людишки сидят, но и на барже. Всех кормить нужно, всем палачи нужны.

Монах сел писать бумагу, а кавалер сидел рядом, все еще мрачный, и думал о том, как попы узнали про его деньги. А тут его Ёган позвал:

— Господин, идите поглядеть, тут нашел я кое-что.

— Не до тебя, — холодно сказал Волков.

— Да идите, взгляните, — настаивал Ёган. — Авось получшеет вам.

Удивленный такой настойчивостью слуги, Волков встал и пошел в свою спальню, куда звали его. Там Ёган откинул верхнюю перину, а затем и нижнюю, а под ней, на досках кровати… валялись золотые монеты, много монет.

Волков уставился с немым вопросом на слугу: откуда?

— Так вы мне велели деньги сторожить — думаете, легко было сидеть целыми днями? Тут от безделья с ума сойти можно было, дай, думаю, деньги посмотрю. Открыл и вижу: среди серебра нет-нет да и попадется золотой, вот я и стал их выбирать. Все выбрал. Сюда кидал. Как знал.

— И сколько здесь?

— Семьдесят одна, да все монеты разные. Все с разными королями.

Волков обнял за плечи слугу, заулыбался, от сердца печаль сразу ушла:

— Возьми себе две, нет, три бери, любые. Молодец ты.

Ёган тут же стал себе монеты выбирать, и приглянулись ему огромные дублоны, но кавалеру было их не жаль, сам же сказал любые брать. А уж как Ёган был счастлив! Он уже видел злую морду Сыча, когда он ему такую знатную деньгу покажет.

Кавалер договорился с братом Николасом и братом Иоганном начать дело сразу же после завтрака. Показать им тюрьму, залу для бесед и ввести их в курс дела. А также познакомиться с третьим монахом, входившим в трибунал. Звали его брат Марк.

Но как только он сел завтракать, так пришел барон фон Виттернауф и, не здороваясь, заговорил:

— Решили вы вопрос?

— Нет, — Волков отложил вилку, всем видом давая барону понять, что он не вовремя, — бежал он.

— Бежал? — переполошился барон. — Да куда же? Как?

— Бежал, не застал я его.

Барон без приглашения сел на стул напротив кавалера и зашептал, склоняясь над столом:

— Искать надобно. Найдите его.

— Попробую, — врал Волков, — он из Хиршей, где-нибудь да объявится.

— Ищите, денег на то не жалейте.

Кавалер поморщился, вопрос денег в это утро с ним было лучше не поднимать, но барон этого не знал.

— Хорошо, только вот что я скажу вам: раз он сбежал, значит, испугался, а раз испугался, значит, знает за собой грех и молчать будет.

Барон на мгновение задумался, а потом покачал головой, не соглашаясь:

— На волю случая полагаться нельзя: бумаг не нашли, так хоть тех, кто их видел, надобно успокоить. Нужно начать розыск банкира.

— Вы позволите мне хотя бы позавтракать? — не без едкой доли спорил кавалер.

— Ах да, конечно-конечно, — барон встал, — но пообещайте мне, что найдете его.

— Обещаю, что поищу, — заверил его Волков.

Не собирался он искать, разве только банкир обещанных денег не пошлет. Уж за триста монет кавалер не поленился бы. А сейчас его больше интересовал трибунал, и в частности матушка Кримхильда. Он прекрасно помнил, как она являлась к нему в тяжких видениях, во хвори его, и теперь хотел ей об этом напомнить при помощи палачей. Ведь он обещал ей.

После завтрака Волков поспешил в тюрьму, чтобы заняться уже делом.

⠀⠀