Он вышел из ратуши на улицу почти счастливый. Солнце заливало большую площадь, а там стояли толпы людей, чего-то ждали, снова стали его разглядывать. Крикнул им:

— Люди, отчего же вы не работаете?

— Так воскресенье сегодня, — наперебой отвечали ему и мужики, и бабы, а дети смеялись его непонятливости.

— Ах, воскресенье, — говорил Волков, садясь на лошадь, — что ж, тогда можно и отдохнуть.

— Эй, рыцарь, а вы кто? — слышалось из толпы.

— Кто я? Спаситель ваш, — говорил он и смеялся.

И люди тоже смеялись. Надсмехались над ним и зло шутили, но он их не слушал. Он не спал всю ночь, он почти ничего не ел и теперь собирался как следует трапезничать, а затем лечь спать.

Так и поехали он и все его люди обратно на постоялый двор, и ехали они гордо. Хоть было и безветренно, но Максимилиан чуть наклонял древко, чтобы все видели штандарт кавалера и запомнили его.

Во дворе еще с коня Волков не слез, тут же к нему подошли местные стражники, среди которых был знакомый ему сержант Гарденберг, и привели странного мужика в самом что ни на есть простом платье. Вот только руки его были не мужицкие, да еще и кончики пальцев правой руки так черны, что не отмыть. Сам он был рыж, немолод и подслеповато щурился, пытаясь разглядеть кавалера.

— Господин, вот, поймали, бежать хотел, — говорил Гарденберг, подводя мужика к Волкову. — Думали, может, вам сгодится.

— А кто ж это такой и зачем он мне? — Волков спешился, бросил повод Максимилиану, стал разглядывать мужика пристально.

— Это секретарь Вилли, он у госпожи Рутт служил, — сказал сержант.

Больше Волков его не слышал, он уставился на рыжего мужичка:

— Ну, не врет сержант? Ты на Рябую Рутт работал?

— Я Вильгельм Филлерман, я служил секретарем у госпожи Рутт, — отвечал мужичок, все еще подслеповато жмурясь.

Тихий такой был, спокойный, безобидный.

— Отчего же ты в платье мужицком?

— Думал уехать, — отвечал Вилли Филлерман.

— Да не получилось, — почти сочувственно произнес Волков.

— Не получилось.

— В тюрьму его, — в голосе кавалера уже не было намека на сочувствие, — держать крепко, к Рутт не сажать.

При этом он достал из кошеля два талера и протянул сержанту:

— Молодец, если еще кого увидишь из разбойниц, из баб, что в приюте были, и всех воров, что с ними промышляли, тоже бери, награда будет.

— Вот спасибо, господин, — радовались стражники, — теперь будем брать их.

Не успел Волков помыться и сесть за стол, предвкушая завтрак и обед одновременно, как пришел Брюнхвальд и сказал:

— Добрые люди, которым я писал письмо, пришли. Спрашивают, когда вы изволите принять их?

— Пришли, значит? — произнес Волков без тени удовольствия.

— Пришли. Я думал, у них один офицер, оказалось, их двое.

Теперь кавалеру они были не нужны, сейчас уже все решилось. Но отказываться и гнать людей прочь он не мог. Он их звал сюда, и значит, он заплатит им, хоть немного, но заплатит. Тем более что в покоях его стояли два сундука с серебром.

— Зовите их к столу, Карл, посмотрим, кто такие.

Прижимистый и небогатый Брюнхвальд на фоне этих двух офицеров выглядел герцогом. Гаэтан Бертье оказался молод, не больше тридцати, невысок, но крепок, волосы до плеч. Если бы не рваная одежда и давно изношенные сапоги, можно было считать его щеголем. А вот Арсибальдусу Ронэ перевалило уже за сорок, спокойный и рассудительный, он носил недорогую и крепкую одежду, дыры на его сапогах были тщательно зашиты, сам он выбрит. Волков по-прежнему ходил в стеганке нараспашку и старых сапогах, вот только перстень он надел драгоценный, которым его отравить пытались. Еще утром надел, перед представлением в ратуше, да так и не снял. Он получал удовольствие, когда во время рукопожатия прибывшие офицеры с интересом разглядывали драгоценность.

Ему понравилось в них то, что ни один из них не мнил себя капитаном, представились оба как ротмистры.

Они говорили с акцентом, но правильно, низко кланялись ему, на что кавалер отвечал кивком головы, с удовольствием осознавая себя важным человеком. Но потом он снизошел — жал им руки, приглашал к отличному столу.

Брюнхвальд уже привык к кухне гостиницы, а вот господа офицеры смотрели на богатый стол с удивлением и даже с недоверием, думая, что вряд ли их позовут к нему. Но Волков позвал: быть щедрым вельможей так приятно, да и как он мог поступить иначе, ведь это люди его мира, братья солдаты. И о чем же могли говорить они, усевшись за стол? Да все о том же, как и всегда.

— Первый ряд у нас неплох, — говорил Бертье, скромно накладывая себе в тарелку жареную ветчину с горохом. — Двадцать два человека с доспехом на три четверти и еще десять человек с хорошей половиной доспеха.

— С кольчугами, — добавлял Ронэ.

— Да-да, с кольчугами, — продолжал Бертье. — И все остальные наши люди хороши, без кирас и шлемов нет никого.

— Только арбалетчики и стрелки из аркебуз, — снова вставил Арсибальдус Ронэ.

— А сколько у вас арбалетов, — спрашивал Волков.

— Арбалетов двадцать два, шестнадцать пик и двенадцать крепких алебард, — говорил Ронэ.

— А аркебуз девять.

— А порох у вас новый или старый?

— Пороха у нас никакого, — вздохнул молодой Бертье.

Волков не стал спрашивать у них, где и с кем они воевали. Если эти господа воевали здесь с еретиками, то, скорее всего, они воевали с ним плечом к плечу. А если они воевали в южных войнах, то, наверное, эти старые солдаты были на стороне короля, и Волков мог видеть их по ту сторону пик и алебард.

Брюнхвальд и сами господа офицеры, видно, тоже это понимали, поэтому разговоры о войне не затевали. Зато вино, хорошее вино, они обсуждали рьяно, так же как и пили его, и вскоре речь за столом стала непринужденной, и товарищеская атмосфера, атмосфера уважающих друг друга людей, знающих свое дело, воцарилась в комнате, и все эти люди Волкову нравились. Это были его люди, его мир. Кавалер чувствовал себя отлично, хоть и не спал уже больше полутора суток. Они пили, ели и рассказывали друг другу анекдоты про полководцев, у которых служили, и забавные случаи с ними. Молодой Бертье оказался смешливым малым с заразительным смехом, так что хохот то и дело оглашал покои.

И Максимилиан, и Ёган с удивлением смотрели на кавалера, таким веселым они его никогда не видели. А Сыч после некоторых раздумий констатировал, на малом совещании специалистов по настроению кавалера, что проходило за дверью покоев:

— Ржет как конь, видать, надрался экселенц.

Ни слуга, ни оруженосец с ним спорить не стали, согласившись с его выводом.

Так бы славно все и шло, не доложи Ёган, что господин барон фон Виттернауф просит его принять. Барон пришел, и Волков хоть и без особой радости, но вежливо пригласил его к столу, а тот галантно отказался и просил кавалера выйти с ним на пару слов. Кавалер вздохнул, он знал, что это будут за слова, но вышел. И не ошибся.

— Дело стоит, — тихо говорил барон, — вы извините, кавалер, что отрываю вас от обеда, но дело стоит.

— Хотел бы вам напомнить, — сухо и даже с раздражением отвечал Волков, — что вместо того, чтобы искать ваши документы, я всю ночь добывал доказательства правоты моих действий.

— Вы справились блестяще!

— Зато вы были не на высоте! Мне там, в ратуше, казалось, что вы совсем не на моей стороне. Я выполнял там вашу работу.

— Да-да, так и должно было выглядеть, но вы все сделали отлично, и теперь нужно завершить то, из-за чего мы все это устроили. Ведьма… Рутт, кажется, у вас в руках? Так ведь?

— И Рябая Рутт, и ее секретарь в тюрьме, — сказал Волков.

— Значит, нужно их допросить, вы ведь полагаете, что документы были у них?

— Думаю, что были.

— Так займитесь этим.

— Займусь, как только высплюсь, — холодно сказал кавалер.

— Да, конечно-конечно. Отдохните и выясните, где бумаги. Кстати, а что это за люди у вас там?

— Офицеры.

— Это их солдаты во дворе таверны?

— Да, их. И ротмистра Брюнхвальда.

— Знаете, — барон помялся, выбирая слова, — надо бы убрать солдатню отсюда. Понимаете, тут живут благородные люди и крупные купцы. Обер-прокурор живет, и ни к чему здесь вся эта казарма. Распорядитесь освободить двор.

Волков смотрел на него исподлобья.

— Граф был недоволен, его карета въехать не могла, — как бы извиняясь, говорил барон. — Слишком много карет и людей на дворе.

— Я распоряжусь, — обещал кавалер.

Хорошее настроение закончилось, и все это поняли по лицу Волкова, когда он вернулся в свои покои, заговорив сухо и по-деловому:

— Господа, сейчас я погляжу ваших людей, постройте их. Если меня они устроят, я возьму их на полное довольствие, на месяц. Помимо того, выплачу вам месячное содержание — сто талеров. Больше не просите, больше не могу. Воевать, надеюсь, не придется, будете моей охраной. Если согласны — ротмистр Брюнхвальд составит контракт.

Офицеры переглянулись. Конечно, денежное содержание было смехотворным, но, видимо, выбора у них не имелось.

— А фураж, дрова, постой? Где мы будем стоять? — уточнил Арсибальдус Ронэ.

— Полное довольствие, — повторил Волков, еще раз глянул на их одежду и добавил: — Включая расходы на новое обмундирование.

Они опять переглянулись, повздыхали, и Ронэ сказал:

— Мы согласны.

— Карл, пишите контракт, включите туда добрую обувь и одежду, а вы, господа, пойдемте, покажете своих людей.

— Да, кавалер, — Карл Брюнхвальд встал и едва заметно поклонился.

Офицеры тоже встали и вылезали из-за стола.

На дворе гостиницы всех посмотреть было невозможно, строились на улице. Волков оглядел солдат быстро и сказал Брюнхвальду негромко:

— Карл, купите всем башмаки. Сержантам — сапоги, офицерам — хорошие сапоги. И одежду. И пусть пьют пиво. Каждый день пусть пьют пиво. Деньги я вам выдам. Двести монет на все должно хватить.

— Да, кавалер.

— И еще уберите их отсюда. Своих людей тоже, обер-прокурору не понравилось столько солдат во дворе.

— Я все сделаю, кавалер, — кивал Брюнхвальд.

Узнав, что им купят обувь и одежду, солдаты прямо на улице стали его славить, немного пугая прохожих и возниц. Волков морщился и махал на солдат рукой, чтобы не орали, но, конечно, это оказалось приятно.

Хорошо быть богатым и важным вельможей.

⛧ ⛧ ⛧

Барон, как дурная собака, не отставал от него, так и ходил следом, то и дело напоминая, что нужно допросить Рутт. На улицу вышел вместе с Волковым, издали смотрел солдат Бертье и Ронэ.

А как они ушли — так снова принялся за свое.

Волков уже злился на него, он и сам собирался ехать в тюрьму, да тут пришел важный посыльный. Как только кавалер увидел его — сразу понял, что это к нему. Так и вышло. Посыльный сообщил кавалеру, что господа из совета просят его быть немедля в ратуше для совещания. Барон видел и слышал это. Стал, руки на груди сложил, хмурился. А Волков взял Максимилиана, шесть солдат Брюнхвальда и поехал в ратушу, на ходу гадая, чего от него хотят советники.

Его усадили за стол и начали советоваться. Первый раз в жизни он сидел и решал важные вопросы. Господа хотели знать, за чей счет будут содержаться арестованные: городской совет считал, что если это дело инквизиции, то пусть инквизиция и платит. Волков объяснял им, что за пленников, палачей и сами казни платить будут светские власти, а вот имущество осужденных трибуналом заберет себе инквизиция. Услыхав такое, советники огорчились, но спорить не стали, начали утверждать содержание для задержанных и изводить Волкова бесконечными вопросами. Для него, человека, который не спал ночь, это было пыткой, но он терпел и битый час говорил с городским советом, слушая бесконечные прения советников.

И так до ужина. Кое-как к вечеру совет утвердил расходы — видно, сами советники проголодались и хотели разойтись по домам. Глава городского совета обещал Волкову, что и по другим статьям расходов по делу его обязательно пригласят.

Он поехал в гостиницу, хотел есть и спать, а сам думал, что нужно написать еще одно письмо святым отцам, снова просить их приехать, а то смешно получалось: он без отцов церкви сам уже почти начал инквизицию. Так его и самозванцем могли объявить.

Зря он надеялся лечь спать. Барон пришел к нему и без приглашения сел к столу, когда он ужинал. Сидел молча с немым укором, пил вино. Очень, очень хотел Иероним Фолькоф, рыцарь божий и хранитель веры, послать к дьяволу фон Виттернауфа, который сильно на то напрашивался, но барон, видя, что Волков велел убрать тарелку, заговорил:

— Вижу, друг мой, вижу, что вы уже из сил выбиваетесь. Вижу, что сделали вы очень много, невероятно много, другой бы кто и вполовину не смог бы. — Говорил он горячо, убедительно, недаром дипломатом служил. — Но давайте сделаем последний шаг, сегодня закончим дело, и утром я буду писать герцогу, что дом Ребенрее вне опасности и спаситель его — вы. И заслуживаете самой большой награды.

Ну как тут было устоять. Спасти дом Ребенрее! Большая награда! Не зря дипломат свой хлеб ел. И Волков согласился. И что солдату ночь не спать? Бывало такое не раз, придет позже и ляжет.

⠀⠀